Исчезновение – или, выражаясь менее эвфемистично, похищение – картины Леонардо да Винчи «Распятие» из Лувра в Париже, факт, установленный утром 19 апреля 1965 года, вызвало беспрецедентный скандал. Десятилетие крупных краж произведений искусства, таких как картина Гойи «Герцог Веллингтонский» из Национальной галереи в Лондоне и коллекции импрессионистов из домов богачей на юге Франции и в Калифорнии, а также явно завышенные цены на аукционах на Бонд-стрит и Рю де Риволи, казалось, должны были приучить широкую общественность к потере еще одного разрекламированного шедевра. И все равно весть об этой конкретной краже была воспринята миром с неподдельным ужасом и возмущением. Со всего мира ежедневно на Ке д'Орсе'[10] и в Лувр шли тысячи панических телеграмм; в окна французских консульств в Боготе и Гватемале горстями швыряли камни; привыкшие отбивать атаки пресс-атташе от Буэнос-Айреса до Бангкока пребывали на сей раз в полном смятении.

Я сам прибыл в Париж менее чем через сутки с небольшим после того, как грянул так называемый «великий скандал с Леонардо», и атмосфера недоумения и негодования была ясно ощутима. Всю дорогу из аэропорта Орли заголовки газет в киосках пестрели одной и той же историей.

Как лаконично выразилась континентальная газета «Дэйли Мэйл»:

УКРАДЕНО «РАСПЯТИЕ» ЛЕОНАРДО

Шедевр стоимостью в 5 миллионов фунтов стерлингов исчезает из Лувра.

Официальный Париж, судя по всему, пребывал в шоке. Незадачливый глава Лувра был отозван с конференции ЮНЕСКО в Бразилии, чтобы лично держать ответ в Елисейском дворце перед президентом. Все Второе бюро[11] было поставлено на уши. Минимум трем министрам без портфеля[12] прозрачно намекнули, что их карьера в политике висит на волоске. Как отметил сам президент на своей пресс-конференции накануне, хищение картины стало событием не только для Франции, но и для всего мира, и в страстной мольбе призвал всех, кто может, поспособствовать ее скорейшему возвращению. Невзирая на то, что беда стряслась, в общем-то, серьезная, циничные обозреватели не преминули заметить, что за всю карьеру господин президент впервые забыл завершить выступление словами «Да здравствует Франция».

Мои собственные чувства, несмотря на профессиональное отношение к картинам – я был и остаюсь директором «Норзбис», всемирно известного аукционного дома на Бонд-стрит, – в целом совпадали с реакцией широкой публики. Когда такси проезжало мимо садов Тюильри, перед моими глазами замелькали лавки газетчиков – и всюду меня преследовали эти черно-белые, плохого качества, газетные репродукции лучезарного полотна. Даже по ним было совершенно очевидно, что композиция и колоратура уникальны, светотень гармонична, а техника – виртуозна. Это полотно, принадлежащее великому Возрождению, по праву вдохновляло скульпторов, художников и архитекторов стиля барокко, служа им путеводной звездой.

Несмотря на то, что каждый год продавалось два миллиона репродукций «Распятия», не говоря уже о бесчисленных подделках и некачественных имитациях, его сюжет по-прежнему сохранял свою величественную силу. Картина, написанная да Винчи спустя два года после «Богородицы и святой Анны», также хранящейся в Лувре, оказалась не только одной из немногих, сохранивших первозданность вопреки хождению по рукам реставраторов, но и единственным полотном мастера с многофигурной композицией и подробным содержательным пейзажем. За исключением постепенно приходящей в упадок, выцветшей «Тайной вечери».

Возможно, именно этот последний фактор придал картине ее ужасающую, вызывающую галлюцинации силу. Загадочное, почти двойственное выражение лица умирающего Христа, рептильные глаза Мадонны и Магдалины, полуприкрытые веками, – все эти характерные черты становились чем-то большим, нежели просто художественным приемом. На фоне скопления фигур внизу, тянущихся к отдаленному горизонту, эти лица превращали сцену распятия в апокалиптическое видение воскресения и Страшного суда над человечеством. Именно этот сюжет вдохновил впоследствии грандиозные фрески Микеланджело и Рафаэля в Сикстинской капелле, лучшие полотна Тинторетто и Веронезе. То, что у кого-то хватило наглости украсть это полотно, стало трагическим примером «уважения» современного общества к величайшим памятникам культуры.

И все же, когда мы подъехали к офисам галерей Normande и Cie в районе Мадлен, я задался вопросом, действительно ли картина была украдена? Ее габариты, примерно 15 на 18 футов, и вес – она была перемещена с оригинального холста на тяжелую панель из дуба, – как мне казалось, исключали возможность причастности к злодеянию фанатика-одиночки, безумца с идеей. Однако же ни одна группировка профессиональных расхитителей музеев не стала бы тратить время на кражу картины, не имеющей спроса. Возможно, французское правительство надеялось отвлечь внимание от какого-то другого надвигающегося события. Хотя, сдается мне, даже восстановление монархии и церемония коронации претендента на престол Бурбонов в соборе Парижской Богоматери не потребовали бы такой густой дымовой завесы.

При первой же возможности я поделился сомнениями с Георгом де Стаалем, директором галереи в Нормандии, – у него я остановился на время своего визита. Якобы в тот день я приехал в Париж для участия в конференции арт-дилеров и директоров галерей, также пострадавших от кражи крупных произведений искусства, но любой посвященный человек предположил бы, что причиной выступали какие-то другие мотивы. Да, само собой! Всякий раз, когда в мутные воды международного рынка изящных искусств прилетает крупный камень, такие люди, как я и Георг, немедленно занимают позицию на берегу, наблюдая за любой необычной рябью или зловонными пузырьками. Без сомнения, кража картины Леонардо раскрыла бы гораздо больше, чем личность одного сумасшедшего вора-музейника. Все нечистые на руку дельцы бросились искать укрытия, да и по официальному кругу старших хранителей и директоров музеев был нанесен весьма благотворный удар.

Когда Георг изящной, легкой походкой обогнул свой стол, чтобы поприветствовать меня, я сразу понял – его ситуация тоже взбодрила. Его синий шелковый летний костюм, пошитый задолго до начала сезона, блестел, как и гладкие, уложенные бриолином волосы, а тонкие и хищные черты лица озаряла очаровательная улыбка.

– Мой дорогой Чарльз, – сказал он, – я категорически заверяю вас, что этот проклятущий рисунок и впрямь кем-то уведен. Был – и нет! – Он щеголевато прищелкнул пальцами. – В кои-то веки газетчики и телевизионщики не лгут. Что еще более примечательно – украден самый настоящий подлинник!

– Не знаю, рад я это слышать или нет, – признался я. – Но случай, безусловно, говорит многое о том, как нынче обстоят дела в львиной доле Лувра и в Национальной галерее.

– Согласен. – Георг уселся в кресло и забросил ноги на стол. Его лакированные туфли так и блестели на свету. – Я надеялся, что эта катастрофа побудит власти честно поведать о кое-каких своих так называемых сокровищах – в попытке, так сказать, немного развеять чары, окружающие Леонардо. Но там, наверху, все в полном замешательстве.

На мгновение мы оба задумались о том, что такая сенсация сделает с мировыми рынками изобразительного искусства – цены на все, что хоть отдаленно напоминает подлинник, взлетят до небес, – а также с популярным представлением о живописи эпохи Возрождения как о чем-то священном и не имеющем аналогов. Однако даже это не ставило под сомнение гениальность украденного шедевра Леонардо.

– Скажите мне, Георг, – спросил я, – кто это сделал?

Я имел все причины предполагать, что его уже поставили об этом в известность. Но, вот так сюрприз, впервые за много лет Георг, похоже, затруднялся с ответом. Он пожал плечами.

– Мой дорогой Чарльз, я не знаю! Тайна сия окутана мраком. Все задают тот же вопрос.

– В таком случае это должен быть кто-то из своих.

– Нет-нет, исключено. В Лувре сейчас работают лучшие люди. – он постучал по трубке телефона, и та качнулась на рожках. – Сегодня утром я связался с самыми сомнительными во всей моей телефонной книжке людьми – Антвайлером в Мессине и Коленским в Бейруте, – и даже эти тихие драконы озадачены. Скажу вам, они оба убеждены: либо хищение подстроено нынешним режимом, либо в деле замешан Кремль.

– Кремль! – недоверчиво воскликнул я.

После этих слов атмосфера накалилась, и следующие полчаса мы говорили шепотом.

Совещание, состоявшееся во второй половине дня во дворце Шайо, не принесло никаких дополнительных подсказок. Главный детектив-инспектор Карно, массивный мрачный мужчина в выцветшем синем костюме, занял место в окружении других агентов Второго отдела. Все они выглядели усталыми и подавленными; в такую-то горячую пору к ним приходило по полсотни «холодных звонков» каждый час, и каждый по уставу надлежало проверить. За ними, словно заранее враждебно настроенные присяжные, с серьезными лицами сидела комиссия детективов из лондонского «Ллойдс» и нью-йоркского «Морган Гаранти Траст». Напротив, двести дилеров и агентов, сидевших на позолоченных стульях перед залом, вели себя весьма оживленно, треща на самых разных языках и мелкотравчато спекулируя.

После краткого резюме, произнесенного с замогильной покорностью в голосе, инспектор Карно представил сидевшего рядом с ним дородного голландца, суперинтенданта Юргенса из бюро Интерпола в Гааге, а затем обратился к М. Огюсту Пекару, заместителю директора Лувра, за подробным описанием обстоятельств кражи. Это лишь подтвердило, что меры безопасности в Лувре являлись первоклассными; эту картину нельзя было просто так взять и украсть. Пекар и сам, судя по лицу, не верил до конца в случившееся.

– …Герметичные панели в полу, окружающие картину, не были повреждены, равно как и два инфракрасных луча, проходящих через ее лицевую сторону, не зафиксировали прерываний. Господа, уверяю вас – полотно никак не изъять, не разобрав предварительно бронзовую раму. Одна только рама весит восемьсот фунтов и привинчена к стене намертво. Электрическая цепь сигнализации, проходящая через болты, не разомкнута, и…

Я смотрел на два снимка в натуральную величину лицевой и оборотной сторон картины, прикрепленные к ширмам за сценой. На последней была изображена задняя сторона дубовой панели с шестью алюминиевыми ребрами жесткости, контактными точками для электрической цепи и множеством пометок, сделанных мелом в течение многих лет в музейных лабораториях. Снимки были сделаны, когда картину снимали для чистки, и после недолгих расспросов стало ясно, что это было сделано всего за два дня до кражи.

При этом известии атмосфера на конференции изменилась. Сотни участников прекратили разговоры. Цветные шелковые платочки возвратились в нагрудные карманы.

Я толкнул локтем Георга де Стааля:

– Все ясно! Картина наверняка исчезла из лаборатории – там-то меры безопасности не чета луврским! Значит, ее увели не из галереи!..

Шум вокруг нас возобновился. Две сотни носов стали принюхиваться к следу. Итак, все же картину украли – но где-то она до сих пор есть. Награда для удачливого сыщика – если не орден Почетного легиона и не пожалование в рыцари, то по крайней мере щедрый гонорар, не облагаемый налогом, и снисходительность закона. Заманчивая перспектива, что ни говори.

Однако на обратном пути Георг мрачно смотрел в окно такси.

– Ее все-таки украли из галереи, – задумчиво сказал он мне. – Я сам видел ее там всего за двенадцать часов до того, как она исчезла. – он крепко сжал мою руку. – Но мы ее отыщем, Чарльз – во славу «Норзбис» и галереи Normande! Но, бог мой, человек, укравший ее, – поистине фантомный вор!

Так начались поиски пропавшего сокровища. На следующее утро я вернулся в Лондон, но мы с Георгом постоянно общались по телефону. Поначалу, как и все, кто шел по следу, мы просто прислушивались, оценивали окружение. В переполненных аукционных залах и галереях мы ждали неосторожного слова, какой-нибудь подсказки. Бизнес, конечно, был на подъеме; каждый музей или частный владелец третьесортного Рубенса или Рафаэля поднялся на ступеньку выше. Если повезет, возобновившаяся рыночная активность выявит доверенное лицо похитителя – скажем, промелькнет предложение о продаже копии «Распятия», написанной еще кем-то из школы Вероккьо; мы ухватимся за эту ниточку и вытащим из густого тумана того, кто затаился на другом конце. Но пока во внешнем мире охота за исчезнувшей картиной велась столь же шумно, как и прежде, в кулуарах царила тишь, гладь да осторожная благодать.

По правде говоря, какая-то даже слишком осторожная. По логике, хоть что-то должно было произойти; какая-то слабая подсказка всплыла бы на «фильтрах тонкой очистки» галерей и аукционных залов. Но – ничего подобного. Когда волна активности, начатая беспрецедентной кражей, схлынула и бизнес возобновил свой обыкновенный темп, все дружно сошлись на том, что «Распятие» влилось в ряды шедевров пускай и признанных, но увы, для общественности утраченных.

Один только Георг де Стааль умудрился сохранить интерес к поискам. Время от времени он названивал в Лондон, запрашивая малопонятную информацию об анонимных покупателях работ Тициана или Рембрандта в конце XVIII века или историю какой-нибудь поврежденной копии, выполненной учеником Рубенса или Рафаэля. Казалось, его особенно интересовали произведения, прошедшие процесс реставрации после повреждений. Но на такие деликатные нюансы далеко не каждый частный коллекционер готов охотно пролить свет.

Так что, когда Георг навестил меня в Лондоне примерно через четыре месяца после кражи картины Леонардо, я спросил его не просто в шутку:

– Ну что, друг мой, вы уже выяснили, кто ее украл?

Расстегивая большой портфель, Георг мрачно улыбнулся мне.

– Удивитесь, если отвечу утвердительно? На самом деле я не уверен, но у меня появилась идея… рабочая гипотеза, скажем так. Я подумал, вам будет интересно с ней ознакомиться.

– Конечно, Георг, – сказал я и добавил с упреком: – Так вот чем вы жили все это время!

Он приложил указательный палец к губам. Однако легкая шутливость не могла скрыть его напряжения. Разговор предстоял однозначно серьезный.

– Во-первых, Чарльз, прежде чем вы со смехом выставите меня из своего кабинета, нужно сразу оговориться: я считаю свою теорию совершенно фантастической и неправдоподобной. И все же она кажется единственно верной. Чтобы доказать ее, мне нужна ваша помощь.

– Конечно, я весь к вашим услугам. Но что это за теория? Не терпится услышать!

Он поколебался, очевидно, не зная, стоит ли выкладывать все карты на стол, а затем все же достал из портфеля кипу листов. Он стал раскладывать их передо мной – это были репродукции нескольких картин. Здесь находились и фотографии с увеличенными деталями полотен – на каждой красовался благообразный мужчина с козлиной бородкой, одетый по моде Средневековья.

Георг отложил шесть самых крупных снимков:

– Эти полотна, смею полагать, вам знакомы?

Я кивнул. За последние пять лет я повидал оригиналы всех этих картин, кроме «Пьеты»[13] Рубенса, выставленной в ленинградском Эрмитаже. Кроме похищенного «Распятия» Леонардо, были представлены «Распятия» Веронезе, Гойи и Гольбейна, а также «Голгофа» Пуссена. Все полотна хранились в государственных музеях – в парижском Лувре, в ризнице Санто-Стефано в Венеции, в мадридском Прадо и Рейксмюсеуме Амстердама. Каждая из них, кроме Пуссена, считалась уникальным шедевром – гордостью любой национальной коллекции.

– Приятно их видеть, – заметил я. – Верю, что все – в хороших руках. Или они следующие в списке желаемого у нашего фантомного вора?

Георг покачал головой.

– Нет, я не думаю, что они его заинтересуют. Хотя он постоянно следит за ними. – я снова отметил перемену в поведении Георга – веселость возвращалась к нему. – Заметили что-нибудь еще?

Я снова сравнил фотографии.

– Ну, это все – «Распятия», так? И все подлинные – может, где-то подреставрированные, но основу ничем не затмишь. Сюжет, как видно, расхожий. – я пожал плечами. – И что же?

– А то, что все они в разное время похищались! – Георг вприпрыжку прошелся по комнате. – Пуссен – из собрания Шато Луар в 1822 году, Гойя – увезен Наполеоном из монастыря Монте-Кассино в 1806-м, Веронезе – из Прадо в 1891-м. «Распятие» Леонардо, как мы знаем, четыре месяца назад пропало из Лувра, а полотно Гольбейна выкрали из частной коллекции Германа Геринга в сорок третьем году.

– Интересно, – прокомментировал я. – Но мало какие шедевры не являлись объектами живейшего интереса воров в свое время. Надеюсь, это не ключевой момент в вашей теории?

– В сочетании с еще одним фактором он приобретает второстепенное значение. Секунду. – он протянул мне репродукцию Леонардо. – Наблюдаете кое-что необычное?

Когда я покачал головой, Георг взял другую фотографию пропавшей картины.

– А вот здесь?

– Снимки сделаны с разных ракурсов, но в остальном кажутся мне идентичными. Хотя… – Я пододвинул настольную лампу поближе и склонился к изображениям. – Нет-нет, погодите-ка – какая-то разница есть.

Георг с довольным видом кивнул:

– И какая же, Чарльз?

* * *

Быстро, элемент за элементом, я сравнил фотографии – и вскорости обратил внимание на незначительное несоответствие. В левом углу картины, там, где процессия поднималась вверх по склону горы к трем крестам, лицо одного из шествующих было полностью перерисовано. В центре полотна Христос был изображен на кресте спустя несколько часов после распятия, но благодаря пространственно-временной перспективе – типичному приему живописи Ренессанса для преодоления статичности картины, – отдаленная процессия отставала во времени и таким образом как бы все еще сопровождала невидимого Христа в его последнем восхождении на Голгофу, тягостном и полном мук.

Заинтересовавший меня перерисованный персонаж был в многофигурной композиции на нижнем склоне горы. Высокий, крепко сложенный мужчина в черных одеждах удостоился у Леонардо особой проработки. Глядя на фотографию в моей левой руке – на оригинальную, не отретушированную версию картины, – я понял, что художник задумал изобразить так ангела смерти, или, скорее, одного из тех эмиссаров бессознательного, ужасающих своим загадочным спокойствием, своей задумчивой амбивалентностью. Как-то так на его картинах изображались демоны страстей и страхов – подобные серолицым статуям, властно взирающим с полуночных карнизов некрополя в Помпеях на подлунный мир.

Все это, столь типичное для Леонардо и его удивительного видения, было сосредоточено в высокой потусторонней фигуре на картине. Голова ее была повернута практически в профиль, взор устремлен в направлении креста, в скорбных чертах застыло выражение сострадания. Высокий лоб словно парил над красивыми семитскими носом и губами. Тень улыбки, полной смирения и эмпатии, блуждала по лицу, косо освещенному невидимым источником света, нисходящего откуда-то с помраченных грозой небес. Однако на снимке в правой руке образ претерпел весьма заметные метаморфозы – характер ангелоподобной фигуры предстал в новой версии. Внешнее сходство, конечно же, осталось, но лик напрочь утратил выражение трагического сострадания. Неизвестный реставратор придал персонажу новую позу – его голова теперь была отвернута от креста через правое плечо, глаза обращались к земному городу Иерусалиму, чьи призрачные башни возвышались в голубых сумерках, наводя на мысли о мильтоновских адских городах. В то время как другие следовали за Христом в скорби, сокрушенные невозможностью ему помочь, выражение лица фигуры в черном одеянии было высокомерным и скептическим. По тому, как художник изобразил напряженные, четко очерченные мышцы шеи, считывалось, что загадочный мужчина отвернулся почти с отвращением от открывшегося пред ним зрелища.

– Интересная перемена, – отметил я, указывая на последнюю фотографию. – Это с какой-нибудь редкой ученической копии?

Георг заговорщически подался вперед, ко мне:

– Это оригинал Леонардо. Да, представьте себе, Чарльз! Вариант слева, вызвавший ваше продолжительное восхищение, – это исправление, сделаное через несколько лет после смерти да Винчи. – он улыбнулся моей растерянности. – Эта фигура – не такая уж и заметная часть композиции. Никто ее до сих пор серьезно не изучал. Вся остальная картина – подлинник, тут двух мнений быть не может. Изменения выявили пять месяцев назад, когда картину чистили от пыли в лаборатории. Инфракрасное исследование показало, что оригинальный профиль под нанесенными позже слоями краски полностью сохранился. – он протянул мне еще два снимка головы, где крупный план делал разницу еще более заметной. – Положение мазков показывает, что исправления делались правой рукой, а Леонардо ведь левша!

– Ладно… – Я был в недоумении. – Это странно, правда. Зачем корректировать такую мелкую деталь? Вся концепция персонажа изменилась.

– Это хороший вопрос, – согласился Георг. – Этот персонаж – Агасфер, Вечный жид. – Он обвел пальцем ноги мужчины на репродукции. – Его нередко рисуют в сандалиях с ремнями крест-накрест – как члена секты ессеев, откуда, возможно, вышел и сам Иисус.

Я снова взял в руки фотографии.

– Вечный жид, значит… Как любопытно. Тот, кто понукал Иисуса идти быстрее – и был осужден за это на вечные земные скитания до второго пришествия Сына Господня. Выходит, этот анонимный реставратор выступает его апологетом – исходный замысел Леонардо меняет на свое видение, где Агасфер вполне себе сочувствует Христу. Вот что я думаю, Георг, – идея как раз в вашем вкусе, – смотрите: второстепенными персонажами на картинах становились реальные придворные, состоятельные негоцианты… желанные спонсоры художников. Давайте в порядке бреда предположим, что Агасфер бродил по свету, позируя для самого себя и терзаясь своей виной, а потом крал картины и вносил в них изменения. Каково, а?..

Я ждал от Георга столь же шутливого ответа. Но он медленно кивнул, глядя на меня в молчаливом согласии – до мозга костей серьезный.

– Георг! – воскликнул я. – Ну вы что, серьезно? Уж не хотите ли вы сказать…

Он прервал меня – мягко, но настойчиво:

– Чарльз, дайте мне еще несколько минут на объяснения. Я ведь предупредил, что моя теория фантастична. – Прежде чем я успел возразить, он протянул мне еще одну фотографию: – «Распятие» Веронезе. Видите знакомца? Подсказываю – в левом нижнем углу!

Я поднес фотографию к свету.

– Да, точно. Поздняя обработка отличается – она выполнена в более откровенном, я бы даже сказал, паганистическом стиле. Но сходство видно невооруженным глазом.

– Согласен. Но дело не только в сходстве. Обратите внимание на позу и характер.

Фигура Агасфера, вполне узнаваемая по черному одеянию и перекрещенным ремешкам сандалий, высилась среди толпы на переполненном переднем плане. Необычность заключалась не столько в том, что его поза напоминала ту, которая была на «отретушированном» полотне Леонардо, и не в том, что Агасфер теперь с выражением глубокого сострадания смотрел на умирающего Христа, – совершенно бессмысленная интерпретация, если подумать. Нет, больше всего здесь поражало сходство двух нарисованных лиц – впору было подумать, что их писали с одного и того же натурщика. Борода, пожалуй, стала чуть гуще, на венецианский манер, но черты лица, высокие виски, красиво очерченные носогубные складки и скулы, мудрая покорность в глазах, взгляд долго странствовавшего пилигрима, ставшего свидетелем проявления как варварской красы, так и варварской силы, – все это повторяло сюжет переделки полотна Леонардо.

Я беспомощно развел руками:

– Нечего сказать, совпадение удивительное.

Георг кивнул.

– А вот вам еще одно – эта картина, как и работа да Винчи, была украдена вскоре после тщательной ретуши. Когда холст обнаружили во Флоренции два года спустя, то это небольшое изменение заметили – но отдать на реставрацию не рискнули. – он сделал паузу. – Понимаете, к чему я здесь клоню, дражайший Чарльз?

– Более-менее. По-вашему, если краску чуть поскоблить – обнаружится иная трактовка лика Агасфера. То есть проявится оригинал в исполнении Веронезе.

– Именно так. Если остались сомнения – просмотрите другие работы, мой друг.

Поднявшись, мы начали просматривать оставшиеся фотографии. На каждой из них – на картинах Пуссена, Гольбейна, Гойи и Рубенса – можно было увидеть одну и ту же фигуру, одно и то же трагическое лицо, смотрящее на крест с сострадательным пониманием. Учитывая очень разные стили художников, степень сходства казалась поразительной. Поза также повторялась, а трактовка образа радикально расходилась с каноническим Агасфером. Тут уже и я проникся убежденностью Георга. Что-то в этом было.

– Во всех случаях, Чарльз, – говорил он, постукивая ладонью по столу, – картины пропадали после реставрации. Гольбейна из коллекции Геринга некто изменивший рейху сумел выкрасть после реставрации анонимным художником, содержавшимся в концлагере. Забавно, но тому, кто боялся, что мир увидит Агасфера нераскаявшимся, сама история подкинула неожиданного сообщника…

– Георг, а вы не торопитесь с выводами? Где доказательства, что и на остальных картинах, как в случае с работой Леонардо, под новым прячется ранний, подлинно авторский рисунок?

– Доказательств нет. Никакой музей не придет в восторг, узнав, что их экспонат не вполне подлинный. Знаю, это все еще кажется вам невероятным. Но тогда подберите иное объяснение.

Я подошел к окну, качая головой, – надеясь, что шум и суматоха на Бонд-стрит помогут мне пробиться к здравому смыслу сквозь опьяняющие размышления Георга.

– Так вы действительно полагаете, что Агасфер при траурном параде по сей день разгуливает по тротуарам? Что уже несколько веков он похищает и исправляет картины, где его изображали отвергающим Христа? Это же нелепо!

– Не менее нелепо, чем сам факт кражи «Распятия» из Лувра. Все согласны с тем, что картину не мог украсть никто, кто подчинялся бы законам физической вселенной.

Мгновение мы смотрели друг на друга через стол.

– Хорошо. – я тянул время, не желая его обидеть. Его навязчивая идея встревожила меня. – Но разве не лучшее решение – просто сидеть сложа руки и ждать, когда шедевр Леонардо где-нибудь снова всплывет?

– Необязательно. Большинство украденных картин числились потерянными в течение десяти-двадцати лет. Возможно, попытка выйти за пределы пространства и времени утомила нашего вечного странника – или вид оригиналов так пугает его, что он далеко не в первый же день берется вносить исправления… Да, Чарльз, это все – в порядке бреда. Но все-таки нельзя отрицать, что я могу быть прав. Вот тут-то мне и нужна ваша помощь. Очевидно, что человек, нужный нам, – покровитель, связанный с миром искусства мучительным чувством вины. Талант живописцев – это приговор ему, вынесенный на всеобщее обозрение. Мы должны следить за аукционными залами, галереями… Это лицо, эти черные глаза с застывшим в них затравленным выражением, точеный профиль… Рано или поздно мы увидим его рыщущим в поисках очередного «Распятия» или «Пьеты». Но, может быть, вы уже встречали его, Чарльз?

Черноокий странник вырисовался перед моим внутренним взором. «Иди, чего медлишь?» – насмехался он над Иисусом, когда тот шел с крестом к Голгофе, и Иисус ответил ему: «Я могу медлить. Но труднее будет медлить тебе, ожидая Моего прихода». Уже собираясь сказать, что не встречал его, я осекся – призрак узнавания все же промелькнул в моем сознании. Этот красивый левантийский профиль… Мужчина, обладавший им, явился, разумеется, в каком-то современном костюме – элегантном, в темную полоску; при нем была трость с набалдашником из золота, и в ходе дискуссии о цене он предпочитал стоять в стороне, доверяясь посреднику… Забавно, но именно «реставрированный» образ Агасфера казался мне более достоверным, чем оригинал да Винчи; я был уверен, что действительно видел его. Тут меня до самых пят проняло потрясающее осознание:

– Черт возьми, Георг, ты хоть понимаешь, что если твоя невероятная идея верна, то этот человек общался с самим Леонардо? И с Микеланджело, с Тицианом, с Рембрандтом?

– И еще кое с кем великим, – задумчиво добавил мой друг.

В течение следующего месяца после возвращения Георга в Париж я проводил меньше времени в конторе и больше – в торговых залах, высматривая знакомый профиль, который будто бы уже видел раньше. Если бы не эта неопровержимая уверенность, я бы отверг гипотезу Георга как блажь. Мне пришло в голову тактично расспросить об этом человеке моих ассистентов, и, к моему неудовольствию, двое из них также смутно припомнили его. После этого я понял, что уже не могу выбросить завиральные фантазии Георга де Стааля из головы. Больше никаких новостей о пропавшем полотне Леонардо не поступало; полное отсутствие каких-либо улик по-прежнему озадачивало как полицию, так и мир искусства.

Поэтому я испытал огромное облегчение – но и превеликое волнение тоже, – когда пять недель спустя получил следующую телеграмму:

ЧАРЛЬЗ ТЧК ПРИЕЗЖАЙТЕ НЕМЕДЛЕННО ТЧК Я ЕГО ЗАСЕК ТЧК ГЕОРГ ДЕ СТААЛЬ

На этот раз, когда такси везло меня из аэропорта Орли в собор Мадлен, отнюдь не былое праздное развлечение заставило меня понаблюдать за садами Тюильри, высматривая высокого мужчину в черной шляпе с широкими полями, крадущегося между деревьями со свернутым холстом под мышкой. Не сошел ли Георг де Стааль с ума, окончательно и бесповоротно, – или ему действительно явился Агасфер?

Когда Георг приветствовал меня в дверях своей конторы, его рукопожатие было таким же крепким, как всегда, а лицо – спокойным и расслабленным. В своем кабинете он откинулся на спинку стула и вопросительно посмотрел на меня поверх сплетенных в замок пальцев – до того, очевидно, уверенный в себе, что с новостями совершенно не торопился.

– Он здесь, Чарльз, в Париже. Остановился в отеле «Ритц», прибыл на аукцион мастеров девятнадцатого и двадцатого веков. Если повезет, вы увидите его уже этим вечером. – и снова мое недоверие вернулось, но прежде чем я успел возразить, Георг заставил меня замолчать. – Он точно такой, каким нам виделся, друг мой. Высокий, крепкий, но вместе с тем очень грациозный, как ожившее изваяние эллина. В кругах богачей и знати всегда сойдет за своего. Что Леонардо, что Гольбейн точно уловили его облик – в особенности этот его странный, напряженный взгляд человека, исходившего тысячи дорог, ночевавшего в гротах и пустынях…

– Когда же вы его увидели?

– Вчера во второй половине дня. Мы уже пустили с молотка почти все картины девятнадцатого века, когда вдруг нашелся еще Ван Гог – не лучшая копия «Доброго самаритянина». Одна из его картин периода последней фазы сумасшествия – ну, знаешь, все эти загадочные спирали на фоне и абстрактные фигуры, похожие на силуэты мертвых животных. Лицо этого самаритянина заставило меня вспомнить об Агасфере. Именно в эту минуту я взглянул в забитый до отказа зал – и содрогнулся. Он сидел в нескольких футах от меня, в первом ряду, и глядел мне прямо в лицо. Я едва отвел от него взгляд. Когда торг начался, он в азарте сразу поднял цену до двух тысяч франков.

– И выкупил лот?

– Ну что вы, я был начеку. Мне нужно было убедиться, что это тот, кто нам нужен. Раньше он позировал только для образа Агасфера, но спустя время, когда сюжет выпал из фавора, его комплекс вины заострил внимание на других библейских персонажах… том же самаритянине, к примеру. Он довел цену до пятнадцати тысяч, хотя максимальная цена не превышала десяти, и мне пришлось снять картину с торгов. Я уверен, что если это Агасфер, то он вернется сегодня же, поэтому я сразу вызвал и вас, и полицию. Двое людей инспектора Карно прибудут к вечеру. Пришлось выдумать какую-то историю, чтобы они поверили. Естественно, когда я снимал Ван Гога с торгов, разразился невероятный скандал – все решили, что я не в себе. Наш смуглый друг вскочил с места и потребовал объяснений – пришлось сказать, что я усомнился в подлинности картины и желаю защитить репутацию галереи. Мол, если экспертиза признает ее «чистой» – выставлю уже на следующий день.

– Неплохо придумано, – похвалил я.

Георг скромно кивнул.

– Он не почувствовал подвоха и сразу же стал горячо защищать картину, тогда как любой завсегдатай аукционов, напротив, выискивает дефекты – какие-нибудь пятна, повреждения на оборотной стороне холста и прочее. Он обещал явиться на аукцион сегодня и на всякий случай даже оставил свой адрес. – Георг достал из кармана визитку и прочел: – «Граф Эрик Данилевиц. Вилла д'Эсте, Кадакес[14], Коста-Браво». А вот еще пометка, видите: «отель „Ритц“, Париж».

– Кадакес, – протянул я. – Совсем рядом, в Порт-Льигате, обосновался Дали. Еще одно интересное совпадение.

– А может, и не совпадение. Угадайте, что каталонский мастер в настоящее время рисует для нового собора Святого Иосифа в Сан-Диего? Один из величайших заказов на сегодняшний день. Конечно же, «Распятие» – и наш Агасфер снова тут как тут! – Из среднего ящика рабочего стола Георг достал блокнот в кожаном переплете. – Послушайте, я заинтересовался вопросом, кто же выступал натурщиком для Агасфера. Обычно это были мелкие князья и толстосумы. Кто позировал Леонардо – уже не отследить. Он держал дом открытым, нищие и соседские козы бродили по его мастерской, когда им вздумается, абсолютно любой мог войти и позировать. Но остальные вели куда более взыскательный отбор. Гольбейн рисовал Агасфера с сэра Генри Дэниэлса, крупного банкира и друга Генриха Восьмого. Веронезе – с члена Совета десяти, будущего дожа Энрико Даниэли. Рубенс – с барона Генриха де Нильсена, посла Дании в Амстердаме, Гойя – с некоего Энрико да Нелиа, финансиста и покровителя Прадо. А Пуссен – со знаменитого мецената герцога Анри де Ниля. – Георг звонко захлопнул блокнот.

– Данилевиц, Генри Дэниэлс, Даниэли, да Нелиа, де Ниль и де Нильсен, – повторил я скороговоркой.

– Он же во всех случаях – Агасфер. – мой друг увлеченно кивнул.

– Знаете, Георг, мне немного страшно, – признался я. – Но думаю, утраченный шедевр Леонардо почти у нас в руках.

Легко представить наше разочарование, когда добыча к назначенному сроку не явилась в капкан. Снятие Ван Гога со вчерашних торгов сбросило лот в самый низ сегодняшнего списка – после четырех десятков полотен XX века. Пока озвучивали цены на Кандинского и Леже, я, сидя на сцене позади Жоржа, поглядывал на элегантное собрание в зале. В интернациональном винегрете из американских знатоков, британских газетчиков, французско-итальянской знати и светских дам присутствие даже той замечательной фигуры, какую мне описал Георг, не особо царапало бы глаз. Однако по мере того, как мы неуклонно продвигались по каталогу, а вспышки фотоаппаратов становились все более утомительными, я начал сомневаться, что он появится. Его место в первом ряду оставалось зарезервированным, и я с нетерпением ждал, когда этот беглец сквозь время и пространство материализуется. Стоит только объявить Ван Гога!.. Но увы – как место в первом ряду, так и картина остались не востребованы. Сняв лот с торгов из-за мнимых сомнений в подлинности, Георг ничего не добился; мы сидели в гордом одиночестве, а наша наживка дожидалась незнамо чего, сиротливо прислоненная к стене.

– Он, должно быть, почуял неладное, – прошептал Георг, когда на стойке регистрации нам подтвердили, что графа Данилевица нет ни в одном из других залов, где идут аукционы. Тогда мы позвонили в «Ритц», и нам сообщили, что он освободил свой номер и уехал из Парижа на юг.

– Без сомнения, он мастер обходить подобные ловушки. И что теперь? – спросил я.

– Как – что? Отправляемся в Кадакес!

– Георг! Вы в своем уме, дружище?

– Шансы на успех малы, понимаю, но надо рискнуть! Инспектор Карно найдет самолет. Я, так и быть, придумаю какой-нибудь очень важный повод, чтобы он согласился нам помочь. Поспешим же, Чарльз! Уверен, мы найдем «Распятие» Леонардо на той вилле.

Итак, мы прибыли в Барселону в сопровождении Карно и суперинтенданта Юргенса из Интерпола, прошли таможню и через три часа выехали в сопровождении группы полицейских машин в Кадакес. Быстрая поездка вдоль фантастической береговой линии с ее чудовищными скалами, похожими на гигантских спящих рептилий, и мерцающим морем, напоминающим все безвременные пляжи Дали сразу, стала аутентичной прелюдией к финальной главе. Воздух вокруг нас переливался алмазами, теплое марево рябило на огромных шпилях скал. Необъятные каменные валы, будто перенесенные сюда с Луны, резко уступали место спокойным заливам с голубой водой.

Вилла д'Эсте зиждилась на мысе в тысяче футов над городом. Высокие стены и закрытые мавританскими ставнями окна блестели на солнце, как белый кварц. Огромные черные двери, похожие на своды собора, стояли закрытыми; сколько мы ни звонили, к нам никто не вышел. В связи с этим между Юргенсом и местной полицией завязался продолжительный спор – никому, очевидно, не хотелось обижать важного местного сановника – граф Данилевиц, как выяснилось, учредил плеяду стипендий для многообещающих местных художников, но соблазн порыскать по покоям потенциального похитителя легендарной картины да Винчи тоже оставался велик.

Испытывая крайнее нетерпение, мы с Георгом взяли напрокат машину и отправились в Порт-Льигат повидаться с Дали – пообещав инспектору вернуться как раз к посадке частного рейса, прибывающего из Парижа в Барселону примерно через два часа; возможно, с графом Данилевицем на борту.

– Впрочем, – тихо заметил Георг, когда мы отъехали, – он, несомненно, путешествует какими-то другими видами транспорта.

Я еще не решил, под каким предлогом мы вторгнемся в частную жизнь самого выдающегося художника Испании – хотя возможность одновременных персональных выставок в «Норзбис» и галереях Георга, возможно, смягчила бы его нрав. Когда мы подъезжали к знакомой многоярусной белой вилле у кромки воды, с нами поравнялся большой лимузин, увозивший недавнего гостя.

Наши машины одновременно достигли участка, где широкая дорога внезапно сужалась, и мы встали борт к борту в облаке поднятой с трассы пыли; моторы рычали, как не желающие уступать друг другу добычу саблезубые тигры. Тут вдруг Георг стиснул мой локоть и указал за окно:

– Чарльз! Это он!

Пока водитель лимузина ругал нас на чем свет стоит, я опустил стекло и заглянул в полутемный салон машины. На заднем сиденье, подняв голову на шум, сидел высокий, чем-то похожий на Распутина мужчина в черном костюме в тонкую полоску. Манжеты его сорочки и зажим для галстука белели в полумраке, руки в перчатках сжимали упертую в пол перед ним трость с набалдашником из слоновой кости. Даже в затененном виде живые черты его лица узнавались мгновенно – в точном соответствии с теми, что я видел воспроизведенными столькими мастерами на стольких полотнах. Темные глаза пылали огнем бездны, черные брови вздымались над высоким лбом подобно крыльям орла; резкий изгиб бороды подчеркивал его сильную челюсть, выдающуюся вперед.

Вся его наружность, несмотря на современный костюм, излучала древнюю, не знающую устали энергию и колдовскую силу, каковой явно было тесно в пределах машины. На секунду наши взгляды встретились – всего два-три фута разделяло меня с ним. Он глядел, однако, будто сквозь меня – его, казалось, больше интересовал пейзаж; возможно, все, что он видел, куда бы ни направился, – ту роковую гору, чьи очертания навек затмили ему все горизонты. Я прочел в его глазах абсолютное отчаяние, вину, безответное раскаяние и не ждущие утоления муки, безо всякой жалости к себе или хотя бы искупительного экстаза, порой проступающего на лицах отверженных.

– Стоять! – закричал Георг, перекрывая рев моторов. – Чарльз, перекройте им путь!

Когда наши экипажи разъехались, я закричал сквозь выхлоп, стлавшийся от машины:

– Агасфер! Агасфер!

Метнув безумный взгляд, он подался вперед, вцепившись смуглой рукой в край стекла, – и в этот момент походил на ангела-титана с оторванным крылом, который силился взлететь. Машины, вырвавшись на развилку дороги, устремились в разные стороны, и нас отделил от лимузина пылевой вихрь. Было безветренно, и эта пыль вокруг нас не оседала еще добрых минут десять. К тому времени, как все стихло и Георгу удалось развернуть нас назад, огромный лимузин уже исчез из виду – будто его и не было.

Картина Леонардо в огромной позолоченной раме нашлась в столовой виллы д'Эсте, прислоненная к стене. Ко всеобщему удивлению, вилла оказалась совершенно пустой, хотя двое слуг, получивших выходной, сообщили, что, когда они покидали ее в то утро, она, как обычно, была богато обставлена. Однако, как заметил Георг де Стааль, у исчезнувшего арендатора, без сомнения, имелся свой транспорт.

Картина не пострадала, хотя первый беглый осмотр подтвердил, что над небольшим ее участком поработала умелая рука. Лицо мужчины в черном одеянии обратилось к кресту, и в его задумчивом взгляде читался намек на надежду – возможно, даже на искупление. Рисунок кистью высох, но Георг сообщил мне, что тонкий слой лака все еще липкий.

После нашего триумфального возвращения в Париж мы с Георгом, сославшись на опасность, каковой уже подверглась картина, порекомендовали не предпринимать дальнейших попыток ее очистки или реставрации, и директор Лувра с сотрудниками запечатали ее обратно в стену с благодарными вздохами. Возможно, картина не полностью написана рукой Леонардо да Винчи, но мы чувствуем, что несколько дополнений заслужили свое место.

Больше о графе Данилевице ничего не было слышно, но Георг недавно рассказал мне, что профессор Хенрико Даниэлла, как сообщалось, был назначен на должность директора Музея панхристианского искусства в Сантьяго. Попытки связаться с ним не увенчались успехом, но Георг узнал, что музей чрезвычайно заинтересован в создании большой коллекции картин с изображением распятия Христова.

1962