Раковину я нашел во время отлива в лужице на скале у грота; перламутровые витки светились в прозрачной воде как драгоценность работы Фаберже. Я только что высунулся из грота, где пережидал шторм, глядя, как серые волны обессилевшими драконами тянутся к устью, и раковина у моих ног выглядела чуть ли не извинением со стороны моря.

Буря еще рокотала на далеких утесах, так что я не спешил покинуть пещеру. Я все утро гулял вдоль этой пустынной полоски дорсетского берега. Я пробирался в закрытые бухты, из которых не было выхода на прибрежные скалы. Разломанные морем известняки постоянно сходили оползнями, и пляж был завален рябыми плитами камня. После шторма почти наверняка будут новые обвалы. Я осторожно вышел из укрытия и присмотрелся к высокой скале. Даже кружащие здесь чайки не спешили обгадить эти крошащиеся карнизы.

В воде подо мной лежала раковина, увеличенная преломлением света. Добрых двадцати дюймов длиной, с пятью большими шипами, расходящимися от побитой скорлупы. Ископаемое брюхоногое, купавшееся в теплых кембрийских морях пятьсот миллионов лет назад, как видно, получило свободу от взломавших известняк волн.

Подивившись величине окаменелости, я решил унести ее домой в подарок жене и на память о каникулах – я нуждался в полной перемене обстановки после необычайно напряженного учебного полугодия. Меня на неделю отправили на море. Шагнув в прудик, я поднял раковину из воды и зашагал обратно той же дорогой, какой пришел.

Я удивился, заметив, что на меня с известнякового уступа в двадцати ярдах за спиной смотрит высокая женщина: волосы цвета воронова крыла и небеснолубое платье до пят. Она неподвижно застыла среди луж отлива прерафаэлитским видением темноглазой Мадонны из какой-нибудь первобытной рыбачьей деревушки и задумчиво рассматривала меня сквозь облачко брызг. Темные волосы, разделенные пробором от середины низкого лба, шалью падали ей на плечи и обрамляли спокойное, но несколько меланхоличное лицо.

Я молча ответил на ее взгляд, потом сделал приглашающее движение раковиной. Острые утесы, бурное море и небо окружали нас чувством полной оторванности, словно скалистый берег и случайная встреча перенесли нас к пустынным берегам Терры дель Фуэга на дальнем краю света. Ее голубое платье на мокрых камнях светилось почти неземной яркостью, сравнимой разве что с перламутровым переливом раковины в моих руках. Я решил, что она живет в одиноком домике где-то над обрывом – шторм закончился не больше десяти минут назад, а другого укрытия рядом не было, не было и незаметных тропинок, сбегающих среди трещин известняка.

Взобравшись на уступ, я подошел к ней. Каникулы были нарочно задуманы, чтобы спрятаться от людей, но после бури и одинокой прогулки я рад был с кем-нибудь поговорить. Женщина не ответила на улыбку, но темные глаза следили за мной без враждебности, словно она меня и ждала.

Волны под ногами шипели, змеями пробираясь в расщелины между камнями.

– Вот уж внезапно налетела буря, – заметил я. – Мне повезло, спрятался в пещере. – я показал на нависающий в двухстах футах над нами карниз. – А от вас, наверно, великолепный вид на море. Вы здесь живете, наверху?

Ее белая кожа была как древняя раковина.

– Я живу у моря, – проговорила она на удивление глубоким голосом, звучащим словно из-под воды. Женщина на добрых шесть дюймов превосходила меня ростом, а я далеко не коротышка. – Красивая у вас раковина, – заметила она.

Я взвесил ее на руке.

– Впечатляет, да? Окаменевший моллюск – куда древнее этих известняков, знаете ли. Пожалуй, подарю жене, хотя место ему в музее естественной истории.

– Почему бы не оставить на берегу, где нашли? – спросила она. – Ее дом – море.

– Не это море, – возразил я. – Кембрийского океана, где плавал этот моллюск, не существует уже миллионы лет.

Я оторвал ниточку фукуса, приставшую к шипу, и пустил ее по ветру.

– Сам не знаю почему, окаменелости меня завораживают – они как капсула времени; сумей кто-то развернуть эту спираль, она бы, пожалуй, проиграла для нас все картины, какие видела на своем веку: великие океаны каменноугольного, теплые мелководья триаса…

– Вы бы хотели к ним вернуться? – В ее голосе проскользнуло любопытство. – По-вашему, тогда было лучше, чем сейчас?

– Едва ли. Думаю, это зов памяти подсознания. Если вы понимаете… моря подобны памяти. Все потерянное и забытое существует в них вечно.

Ее губы шевельнулись, растягиваясь в улыбку.

– Или вам эта мысль кажется странной?

– Вовсе нет.

Она задумчиво рассматривала меня. Одежда ее была соткана из яркой нити голубого серебра, очень похожего на сверкающую чешую морской рыбы.

Ее взгляд обратился на море. Начался прилив, и лужицу, в которой я нашел раковину, уже залило. Первые волны разбивались в устье моего грота, а уступ, на котором мы стояли, вскоре должен был стать островком. Я оглянулся, отыскивая дорогу по камням, и заметил:

– Опять штормит. Атлантика коварна и непредсказуема – как и следует ожидать от древнего моря. Когда-то она была частью великого океана под названием…

– Посейдон.

Я обернулся к ней.

– Вы знаете?

– Конечно, – снисходительно кивнула она. – Вы учитель. Вы этому учите детей: помнить моря и возвращаться в прошлое?

Я засмеялся над собой – она меня поймала.

– Простите. Вечная беда учителей – хватаемся за любой случай поделиться знаниями.

– Память и море? – Она понимающе покачала головой. – Это волшебство, а не знание. Расскажите мне о своей раковине.

Вода поднималась, обступая камни. По левую руку от меня опрокинутая скальная колонна узким мостом вела к высокому берегу. Я спорил сам с собой: лезть на обрыв, даже по пробитой тропе, пришлось бы не меньше получаса, тем более помогая спутнице. Та равнодушно смотрела на тянущиеся к нашим ногам гребни – волны извивались, как рептилии в яме. Скала под нашими ногами словно погружалась под воду.

– Лучше пусть раковина сама говорит за себя, – скромно отказался я. На жену мои размышления наводили скуку. Приложив раковину к уху, я вслушался в ее трубный шепот.

* * *

Витки отражали шелест прибоя, усиливали их, и изнутри раковины отзывался мрачный ропот глубин. Снаружи вода гудела и вздыхала ритмично, но из раковины неслось смятение звуков, словно я слышал не только прибой этого берега, но и безграничный океан, разбивающийся о все берега мира. Я услышал рев и свист гигантских валов, шорох гальки, бури и тайфуны кипящего моря. А потом все переменилось, и мне почудился тихий ритм другого моря, туманной мелководной лагуны, к поверхности которой поднимался огромный риф, словно на песчаной отмели грелся под нежным солнцем левиафан. Собеседница наблюдала за мной, подставив разгоревшееся лицо брызгам.

– Вы слышите море.

Я прижал раковину к уху. И снова услышал голос древних вод – теперь наступала буря: атака титанов на тонущие берега континента. Я слышал рев гигантских рептилий, крики птицеящеров, бросающихся на добычу со скал, разворачивая в падении страшные кожистые крылья.

Потрясенный, я сжимал раковину в руках, словно кальцинированные шипы были пружинами, открывающими ее тайны.

Женщина по-прежнему наблюдала за мной. Игра угасавшего света добавила ей роста, и ее плечи теперь возвышались над моей макушкой.

– Ничего не слышно, – нерешительно солгал я.

– Слушайте ее, – велела она. – Эта раковина слышала моря всех времен, каждая волна оставила в ней свое эхо.

Первый клок пены плеснул мне на ноги, на подсохшие ремешки сандалий. Каменный мост, сузившись, еще соединял наш островок с берегом. Грот залило, из его устья сквозь набегающие волны поднимались пузыри.

Я кивнул на обрыв:

– Там есть тропинка? Спуск к морю?

– К морю? Как же не быть! – Ветер взметнул подол ее платья, и я увидел босые ноги, обвитые водорослями. – Но слушайте же раковину. Море просыпается ради вас.

Я поднял раковину обеими руками. И закрыл глаза, так что, когда в уши ударил древний ветер и прибой, мне привиделись пустынные бухты древности времен миллионов лет назад. Высокие белые скалы тянулись к небу, и огромные ящеры ползали по шершавым камням, ускользая от уродливых бронированных рыб, кидавшихся на них с мелководья. На горизонте поднимались конусы вулканов, багровые выбросы из жерл пятнали небо.

– Что вы слышите? – настойчиво, не скрывая разочарования, спрашивала моя собеседница. – Море и ветер?

– Ничего не слышу, – выдавил я. – Просто шорох.

Звук вырвался из перламутровой горловины – резкий вскрик ящера, перекрывающий море. Над вавилонским смешением голосов поднялся один – тонкий крик, исходивший, казалось, из пещеры, где я недавно укрывался. Открыв сознание зрительному образу, я рассмотрел перед гротом головы дерущихся рептилий.

– Постойте!

Я отмахнулся от женщины, не замечал плескавших мне на ступни волн. Среди наступающего моря я прижался ухом к раковине и вновь различил слабый человеческий вскрик, безнадежную мольбу о спасении.

– Теперь вы слышите море?

Женщина потянулась отнять у меня раковину.

Я крепко сжал ее и крикнул сквозь шум волн:

– Не это море! Боже, там кричит человек!

На миг она замерла, озадаченная неожиданными словами.

– Человек? Кто, скажите! Дайте мне! Это просто утонувший моряк!

Я снова вырвал у нее раковину. Услышал голос, то зовущий, то теряющийся за ревом ящеров. Да, моряк, но моряк из далекого будущего, заброшенный на миллионы лет назад, на берег триасского моря, а эта странная наяда глубин сторожит его и меня увлекает к волнам.

Я в последний раз поднял раковину к уху и в последний раз услышал безнадежный замирающий крик сквозь смятение бури:

– Помоги-и-те!

Закрыв глаза, я увидел древний берег, и на миг в устье пещеры мелькнуло белое пятнышко лица. Отчаявшись вернуться в свою эпоху, человек выбрал красивую раковину и забросил ее в море – в надежде, что однажды кто-то услышит его голос и вернется за ним?

– Идемте. Пора уходить! – Она уже опередила меня на дюжину шагов, но ее раскинутые руки как будто почти касались моих. Вода трепала подол ее платья, свивая его в странные текучие узоры. Лицо, обращенное ко мне, напоминало чудовищную рыбу.

– Нет!

В нахлынувшем бешенстве я отшатнулся, развернулся и забросил большую раковину далеко на глубину. Когда она канула в крутую волну, я услышал шорох тяжелых одежд – как шелест кожистых крыльев.

Женщина пропала. Я поспешно перепрыгнул на ближайший камень в начале переправы, поскользнулся в мелкую воду, но благополучно выбрался. Только добравшись до сухих камней, я решился оглянуться.

С уступа, где стояла она, за мной пустыми глазами следила большая ящерица.

1963

Prisoner of the Coral Deep. Первая публикация в журнале Argosy, март 1964.