Кладбище, усаженное благоухающими цветами, мрачным совсем не казалось. Мрамор надгробий и ангелов-памятников, залитый ярким солнцем, наводил на мысли, скорее, о некой экстравагантной художественной галерее, чем о месте последнего упокоения. Сторожа-копатели, эта парочка худощавых стервятников, бездельничали, опершись на черенки лопат. Их длинные скрещенные тени пятнали идеальную белизну недавно установленного могильного камня с пока еще золотистыми, не успевшими потускнеть оттисками:

ДЖЕЙМС ФАЛЬКМАН

1963–1901

«Конец – лишь начало».

Ленивыми росчерками острых краев лопат взрезав податливый земельный слой, они сняли надгробие, упаковали в брезент и отнесли в ближний проход между могил. Костлявый, в черной жилетке, Бидль-старший обернулся и кивнул в сторону траурной процессии, надвигавшейся от кладбищенских ворот.

– Нам бы поторопиться, – промолвил он. – Уже идут.

Его сын, Бидль-младший, оглядел бредущих по извилистым межмогильным тропкам посетителей. Их было не так уж и много. Воздух терпко пах свежевскопанной землей.

– Всегда заявляются пораньше. Хоть бы раз пришли точно в срок!

Часовня, почти незаметная за шеренгой кипарисов, провозгласила о себе протяжной и печальной звонницей. Слаженно налегая на лопаты, копатели расчистили захоронение от мягкой, почти не слипшейся в комья земли – по обе стороны от могильной ямы выросли холмики. Считаные минуты спустя, когда пастор и родственники покойного уже достигли своей цели, крышка гроба из гладкого тика полностью обнажилась. Бидль-отец, спрыгнув в яму, стал соскребать с латунной обивки влажные последки.

Выстояв недолгое прощание, скорбящие – их насчиталось где-то десятка два – решили возвратиться в часовню. Вели их сестра Фалькмана, высокая узколицая старуха властного вида, и ее супруг; шли они под руки. Бидль-отец дал отмашку сыну – подходи, мол. На пару они извлекли гроб из могилы, уложили на тележку и зафиксировали специальными ремнями. Осталось только забросать яму землей и разровнять дерн.

Когда и с этим было покончено, они отряхнули руки и повезли тележку к часовне. Хитросплетенные тени древесных крон трепетали им на прощание с бледных ликов изрядно поредевших могил.

Двое суток спустя гроб отвезли в просторный особняк Джеймса Фалькмана, который стоял в самом дальнем конце Мортмир-парк. На обнесенной высокими коваными заборами улице не было ни прохожих, ни автомобилей. Некому было и засвидетельствовать, как катафалк вырулил в тенистую аллею и встал у парадного входа. Гроб внесли в залу с зашторенными наглухо окнами, взгромоздили на массивный стол из красного дерева и сняли крышку.

Фалькман мирно возлежал внутри, окруженный обилием дорогих венков. При тусклом освещении его лицо с рублеными чертами и тяжелым подбородком казалось едва ли не живым. Небольшая прядь мягких волос на лбу смягчала облик мертвеца – он не выглядел столь мрачно и властно, сколь его пожилая сестрица.

По мере триумфального восхождения солнечного шара по небу передвигался и гордый одиночка-лучик, с трудом пробившийся сквозь густые кроны платанов, что окружали дом. Скользнув по залу, он тронул висок Фалькмана, коснулся его распахнутых бездвижных глаз – и двинулся дальше. Но и после, когда, казалось, свет его угас, в самой глубине этих глаз будто бы сохранился слабый его призрак – так звезда, отразившись единожды в черной колодезной глуби, еще долго напоминает о себе бликами, играющими в беспокойной воде.

С утра до вечера сестра Фалькмана чинно, без намека на суету, расхаживала по дому. Ее ловкие руки быстрыми движениями выбивали пыль из бархатных портьер на библиотечных дверях, заводили миниатюрные настольные часы, выполненные в манере, свойственной временам правления Людовика Пятнадцатого, проверяли стрелку установленного в коридоре барометра. Ей помогали две девицы в черном с острыми чертами лица. Их усилия, слаженные и молчаливые – за все время они не обмолвились и словом между собой, – изменили домашнее убранство, добавив ему блеска и лоска. Гости, изъявившие желание отдать Фалькману дань последнего уважения, собрались в паркетном зале, стены которого были обшиты панелями из черного дерева.

Шло перечисление:

– Мистер и миссис Монтефиоре…

– Мистер и миссис Колдвелл…

– Мисс Эвелин Жермин и мисс Элизабет…

– Мистер Сэмюэл Банберри…

Кивая в ответ на свои имена, они проходили внутрь, ненадолго замирали у гроба, со сдержанным интересом разглядывая лицо Фалькмана, затем переходили в обеденную залу, где наливали в рюмки портвейн, выпивали и закусывали сухофруктами и сырами. Главным образом то были немолодые, не по погоде тепло одетые люди. Кого-то из них явно угнетала темень, царившая во внутренних покоях дома, и близость мертвеца; на лицах других читалось тоскливо-томительное ожидание.

Следующим утром Фалькман был извлечен из гроба и снесен наверх, в спальню, чьи окна выходили на дорогу. С него сняли саван, обнажив сухое и ломкое тело в шерстяной пижаме. Лицо Фалькмана цвета безжизненного папируса выглядело безмятежным и упокоенным. Лежа в ледяной постели, он ни сном ни духом не ведал о своей сестре, восседающей на поставленном почти вплотную к ложу стуле с высокой прямой спинкой и тихо плачущей. Лишь когда доктор Маркхэм зашел в спальню и положил руку ей на плечо, она чуть-чуть собралась, пряча эмоции внутри.

Тут же, будто повинуясь приказу свыше, веки Фалькмана взлетели вверх. Поблуждав немного по потолку, мутные зрачки обрели фокусировку. И вот Фалькман взглянул – вполне осмысленно – в горестное лицо сестры. Когда она на пару с доктором подалась вперед, ко все еще неподвижному телу, бледные губы мертвеца искривила мимолетная улыбка, терпеливая и понимающая. В следующий миг Фалькман провалился в изнуренный глубокий сон.

Сдвинув вместе шторы в спальне, Бетти и доктор Маркхэм тихо покинули его. Замок двери легонько щелкнул, и дом погрузился в стазис. Минута за минутой грудь Фалькмана поднималась все выше, дыхание обретало ровный ритм, звук вдохов-выдохов заполнял мирок спальни, отвечая неугомонному шороху листвы платанов, растущих за окном.

Всю первую неделю Фалькман не мог встать с кровати, однако силы его копились споро – он уже мог сам управляться с едой, которую готовила ему сестра. Траурное платье Бетти сменила на домашнюю одежду. Сейчас она восседала в старинном кресле и сверлила брата беспокойным взглядом:

– Джеймс, поешь нормально! Не нравится мне твой аппетит, ты и так уже как скелет.

Фалькман отставил поднос, скрестил худые кисти рук на груди и улыбнулся.

– Если я буду съедать все, что ты мне приносишь, сестрица, я из скелета быстро превращусь в настоящего Гаргантюа.

– Не нравится, как я готовлю, – делай себе еду сам, – проворчала она, резко одернув на ногах брата пуховое одеяло и выхватив у него из рук поднос.

– Спасибо за идею, Бетти. Знаешь, над этим стоит серьезно подумать.

Тихо посмеиваясь, он проводил ее глазами до двери. Эти безобидные поддевки были ему столь же полезны, сколь и приготовленные сестрой обеды. Вот и теперь он ощутил, как кровь бежит по венам, согревая задубевшие икры. А мозг по-прежнему казался и вялым, и ни на что не годным. Трудно было даже голову повернуть, потому Фалькман следил за садящимися на подоконник птичками одними глазами, стараясь обходиться без лишних движений. Все-таки он был еще слаб.

Потихоньку он начал садиться в кровати, вести с Бетти разговоры более длительные и частые. Его интерес по отношению к окружающему миру рос, он стал наблюдать за идущими по улице людьми из окна, слушать замечания сестры по поводу этих случайных пешеходов; иногда даже оспаривал ее мнение.

– Погляди-ка, вон Сэм Банберри идет, – неодобрительно заметила она, когда мимо дома прошествовал похожий на гнома старикашка-сморчок. – В паб, а лучше бы шел искать себе дело!

– Помилуй, Бетти. Сэм человек мудрый. Вот я бы сейчас тоже с большей охотой шел в паб, чем на работу.

Бетти фыркнула – подобные шуточки никак не вязались у нее с образом брата.

– У тебя один из самых лучших домов во всем Мортмир-парк, – назидательно промолвила она. – Не думаю, что водиться с людьми вроде Сэма Банберри – здравая идея. Он другого поля ягода.

– Ягоды, поля… – с улыбкой отмахнулся Фалькман. – Мы все произрастаем на одном и том же поле, или ты, Бетти, живешь тут уже так долго, что всех позабывала?

– Все забывают, – пожала плечами сестра. – И тебе, Джеймс, стоит кое-кого забыть, это нормально. Может, порой тебе и будет грустно, но раз уж мы попали в этот свет, надо жить по его законам. Если церковь может освежать нашу память – отлично, да будет так. Но ты и сам вскоре поймешь, что по большей части люди и сами горазды забывать. Так даже к лучшему, наверное.

Первых гостей она привечала с плохо скрываемым раздражением, все время твердя, что Фалькман еще не окреп и разговаривать ему трудно. Впрочем, визиты эти взаправду быстро утомляли его и сводились к краткому обмену бессмысленными любезностями. Даже когда Сэм Банберри принес трубку и мешочек табака, сил Фалькмана хватило лишь на нетвердое «спасибо, Сэм», после чего Бетти унесла подарок, не встретив возражений с его стороны.

Только с приходом преподобного Мэтьюса Фалькман собрался с силами. Они говорили около получаса, практически не останавливаясь, а может, и дольше. Священник слушал с живейшим вниманием, время от времени задавая Фалькману вопросы. Беседа явно подняла священнику настроение. Спускаясь вниз по лестнице, он одарил сестру Фалькмана лучезарной улыбкой.

Через три недели Фалькман мог вставать и с грехом пополам стал ходить на первый этаж и осматривать свои покои. Бетти была против и на каждый его нетвердый шаг разражалась тирадой о его слабости, однако Фалькман не слушал сестру. Кое-как волоча ноги, он доплелся до зимнего сада и устало приник к стволу платана. Нервные его пальцы ласкали грубую кору, носом он жадно втягивал дурманящий цветочный флер, к лицу его прилила кровь. Собственный сад вдруг уподобился для Фалькмана давно утраченному раю земному.

Бредя обратно, он споткнулся о выбоину в плитке и с размаху приложился оземь.

– Ты хоть когда-нибудь будешь меня слушаться? – кипятилась Бетти, проводя его по террасе. – Я же сказала – лежи и не двигайся!

Добравшись до своей комнаты, Фалькман выдохнул облегченно, уселся в кресло и стал растирать ушибленные ноги. Боль понемногу отступила.

– Послушай-ка, дорогая сестрица, ослабь хватку! Я жив и в добром здравии.

Слова его не были пустой отговоркой: с того момента Фалькман пошел на поправку. Апатия последних недель слетела с него подобно надоевшей шляпе, сдернутой порывом свежего ветра. Его походка стала легкой и непринужденной, бледность лица уступила здоровому румянцу, и не стало в доме такого уголка, куда он не мог бы добраться самостоятельно.

Спустя месяц Бетти, признав, что Фалькман вернулся к самостоятельной жизни, уехала, и ее место заняла экономка. Освоившись с домом, он стал проявлять больше интереса к миру за его пределами. Он нанял славный автомобиль с шофером и взял за обычай каждый вечер посещать клуб. Вскоре его харизматичная фигура, блистающая безупречной манерой держать себя и роскошной шевелюрой цвета соль-с-перцем, привлекла множество друзей и знакомых. По воскресеньям он ходил в церковь на утреннюю и вечернюю службы, недоумевая, почему среди прихожан так мало молодежи, но вскоре его и самого начало тревожить, что картины, выписываемые литургией, столь слабо соотносятся с его собственными быстро блекнущими воспоминаниями, что потихоньку превращаются в нечто непостижимое, подвластное не уму, но вере.

Прошло несколько лет, и это давящее беспокойство привело его в брокерскую фирму. Там Фалькман стал одним из ее президентов.

Большинство его знакомых тоже стали браться за работу, жертвуя сонным покоем клубных залов и палисадников. Гарольд Колдвелл, один из ближайших друзей Фалькмана, стал заправлять кафедрой истории и антропологии в одном университете, а Сэм Банберри сделался хозяином паба.

В честь первого дня Фалькмана на бирже устроили торжественную церемонию. Сначала мистер Монтефиоре, старший концессионер фирмы, представил персоналу троицу новых сотрудников рангом пониже – всем им вручили золотые часы в знак благодарности за годы грядущей работы. Фалькману же достались серебряный портсигар и громкие аплодисменты всех собравшихся.

Пять следующих лет прошли в рабочем режиме; и чем больше он работал, тем сильнее рос его интерес к жизни и различным ее проявлениям. Фалькман увлеченно играл в гольф, день за днем прибавляя в ловкости и силе, потом ввязался в теннис. Заработанная репутация водила его по собраниям и званым ужинам, знакомила с новыми и новыми людьми, и дороге в церковь он вскоре предпочел дорогу на стадион, где каждое воскресенье проходили скачки. Но – удивительное дело! – и эти радости не задержались с ним надолго: откуда ни возьмись накатила черная тоска, лишенная, на первый взгляд, всяких причин, и захлестнула его, день ото дня становясь все беспросветнее. После работы Фалькман ехал домой и сидел в своей комнате затворником. В клубе его больше не видели. На рабочем месте он все чаще предавался необъяснимой рассеянности – подходил к окну и мог часами стоять у него, глядя, как снуют взад-вперед по дороге автомобили, не понимая, что происходит вокруг.

Заметив эти перемены, мистер Монтефиоре предложил ему отпуск на неопределенный срок.

Неделями Фалькман бездумно слонялся по своему пустому и бестолково-огромному дому. Сэм Банберри из кожи вон лез, настаивая на том, чтобы друг вышел в свет и хоть как-то развеялся, но все его старания шли впустую. Фалькман наглухо занавесил окна, свою обычную одежду сменил на черный костюм с черным галстуком поверх белой рубашки, все время стал проводить в библиотечной зале, потушив свет.

Когда депрессия Фалькмана достигла пределов, он поехал на кладбище за своей женой.

Конгрегация чуть-чуть рассредоточилась, и Фалькман остановился снаружи ризницы, дабы поприветствовать могильщика Бидля и восхититься красотой его трехлетнего сына, беспечного херувимчика, резвящегося среди надгробий. Затем он поехал обратно в Мортмир-парк – в машине, следующей за катафалком; остальная часть кортежа держалась позади него.

– Экая процессия! – одобрительно присвистнула Бетти. – Двадцать наемных машин, да сколько еще личных.

Фалькман поблагодарил ее, его глаза с критической отрешенностью осматривали сестру. За те пятнадцать лет, что он знал ее, она заметно огрубела, ее голос охрип от возлияний, а жесты стали шире. Их всегда разделял незримый мировоззренческий барьер, существование коего Фалькман честно признавал, но в настоящее время ситуация только усугубилась. С тех пор как дела ее мужа пошли в гору, все мысли ее перешли практически исключительно в плоскость денег и социального престижа. Он втайне порадовался тому, что сохранил, в отличие от нее, здоровую иронию и здравомыслие… но странное предчувствие, нечеткое, но тревожное, зародилось в его уме.

Как и сам Фалькман пятнадцатью годами ранее, его жена возлежала в своем гробу в зале, превращенном пышными венками в темную оливково-зеленую беседку. За опущенными жалюзи мир будто сжался, и она, с ее пышными рыжими волосами, ниспадающими золотом со лба, с широкими скулами и полными чувственными губами, показалась Фалькману какой-то спящей чародейкой в волшебной беседке. Он вцепился в серебряный поручень гроба и без отрыва глядел на жену, почти не замечая присутствия гостей и Бетти, препровождавшей их одного за другим в соседнюю комнату к портвейну и виски. Его глаза медленно скользили по изысканным впадинам подбородка и шеи, по светлой коже плеч жены. На следующий день, когда гроб подняли наверх, дух ее присутствия заполнил спальню. Весь день Фалькман просидел рядом с ней, терпеливо ожидая ее пробуждения.

Вскоре после файф-о-клока, в те несколько минут света, истекающих перед приходом сумерек, когда воздух неподвижно застыл под сенью деревьев в саду, слабое эхо жизни озарило ее лицо. Ее глаза прояснились, взгляд сосредоточился на потолке. Затаив дыхание, Фалькман подался вперед и взял ее холодную руку. Пульс уже прощупывался – пока еще слабый и далекий.

– Мэрион, – прошептал он.

Она слегка наклонила голову, ее губы тронула вялая улыбка. Несколько мгновений она спокойно смотрела на своего супруга.

– Привет, Джейми…

Возвращение жены преобразило Фалькмана. Он был безгранично предан ей и с головой ушел в совместную жизнь. Когда она оправилась от долгой болезни, Фалькман расцвел и сам, его седые волосы стали гладкими и черными, черты лица разгладились, очертился твердый волевой подбородок. Он возвратился на биржу, взявшись за работу с прежним рвением.

Они с Мэрион были красивой парой. Время от времени они выезжали на кладбище, чтобы отметить появление на свет кого-либо из своих старых друзей, однако такое случалось все реже и реже. Приветственные церемонии происходили регулярно, но теперь из земли извлекали малознакомых людей, а чаще и вовсе незнакомцев. Могилы стремительно редели, освободившиеся от надгробий участки превращались в лужайки для отдыха. Похоронное бюро, взявшее на себя обязанность следить за кладбищем и своевременно извещать родственников о скором пробуждении усопших, закрылось, его помещение было продано. После того как старик Бидль освободил из последней могилы свою собственную жену, кладбище наконец умерло, и на его месте разбили детскую игровую площадку.

Годы брака Джеймса и Мэрион были самыми счастливыми. С каждым последующим летом она становилась стройнее и моложавее, ее рыжие волосы слагали яркую диадему, выделявшую ее из толпы на улице, когда она приходила к нему. Они шли домой рука об руку, коротали летние вечера среди ив у реки, с готовностью бросались друг другу в объятия.

Их счастье поистине прогремело в кругу друзей – более двухсот гостей посетили церковную церемонию празднования долгих лет их брака. Когда они вместе встали на колени у алтаря священника, на щеках у Мэрион заиграл застенчивый румянец.

…То была последняя ночь, которую они должны были провести вместе. С годами Фалькман стал все меньше интересоваться своей работой на бирже, а появление пожилых и более серьезных мужчин в фирме привело к целой серии понижений. Многие из его друзей сталкивались с подобными проблемами. Гарольд Колдвелл был вынужден уйти в отставку с должности профессора и в настоящее время работал младшим преподавателем; чтобы подробно ознакомиться с огромным багажом научных работ, написанных за последнюю четверть века, он записался на аспирантские курсы. Сэм Банберри стал барменом.

Мэрион переехала жить к родителям, а квартиру Фалькмана, куда они заселились несколькими годами ранее после продажи дома, отдали новым жильцам. Фалькман, чьи вкусы с годами становились все проще, занял комнату в общежитии для молодежи, но они с Мэрион все еще виделись каждый вечер. Он чувствовал себя все более беспокойно, наполовину осознавая, что жизнь движется к неизбежному финалу, и часто подумывал отказаться от своей работы. Когда он поделился планами с Мэрион, та возмутилась:

– Ведь ты потеряешь все, над чем работал, Джейми! Плоды многолетних трудов!

Фалькман пожал плечами, жуя стебелек травы. Они лежали на лужайке в парке в один из тех дремотных послеобеденных часов. Мэрион работала консультантом в универмаге.

– Возможно, но я возмущен понижением в должности. Даже Монтефиоре уезжает. Его дед был назначен председателем. – перекатившись на спину, он положил голову ей на колени. – Мне так скучно в этом душном офисе, со всеми этими чинными старикашками. Все, надоело!

Мэрион ласково улыбнулась его наивности и юношескому задору. Никогда еще на ее памяти Джеймс не был таким, как сейчас, – красивым и беззаботным. Время разгладило даже самые крошечные морщинки на его загорелом лице.

– Как же у нас все чудесно, – сказал он в канун тридцатилетней годовщины их совместной жизни. – И как же все-таки славно, что мы не завели ребенка. Есть же пары, которые наживают троих, даже четверых новеньких – можешь себе представить такую трагедию?

– Все так говорят поначалу, – напомнила она ему. – Многие умные люди считают, что воспитание ребенка – красивый и благородный опыт.

Весь вечер он бродил с ней по городу. Ее скромность лишь распаляла в нем желание. С тех пор как Мэрион переехала к родителям, она стала такой недотрогой, что даже стеснялась держаться за руки на людях.

И вот он потерял ее.

На городском рынке Мэрион встретила двух своих подруг, Элизабет и Эвелин Жермин, и познакомила их с Джеймсом.

– Тут Сэм Банберри. – Эвелин выразительно стрельнула глазами в дальний кут рынка, где только что хлопнула шутиха. – Опять куролесит. – сестры Жермин неодобрительно покивали. Тонкогубые и чванливые, они были обряжены в одинаковые пальто из темной саржи, застегнутые на все пуговицы.

Засмотревшись на Сэма, Фалькман отошел чуть в сторону, затем обернулся и не увидел девушек. Попытка найти их в толпе не увенчалась успехом, только в какой-то момент он вроде бы заметил вдали огненно-рыжую гриву Мэрион.

Охваченный отчаянием, Фалькман срезал путь через нагромождение лотков, перевернув по дороге тележку зеленщика, и крикнул Сэму Банберри:

– Сэм! Ты не видел здесь Мэрион?

Сэм, позабыв про свои шутихи, стал на пару с ним прочесывать толпу. На все про все ушел битый час. Наконец Сэм сдался и пошел домой, оставив понурого Фалькмана одного под тусклым фонарем посреди закрывшегося рынка. Блуждая по замусоренной мощеной площади, несчастный влюбленный спрашивал у припозднившихся со сборами лавочников:

– Простите, вы не видели здесь девушку? Девушку с рыжими волосами?

– Пожалуйста, она была здесь сегодня днем.

– Ее…

– …зовут…

Ошеломленный, он понял, что забыл ее имя.

Вскоре после этого Фалькман бросил работу и уехал жить к родителям. Их небольшой дом из красного кирпича стоял на противоположной стороне города; сквозь частокол каминных труб он порой углядывал отдаленные склоны Мортмир-парка. Жизнь вступила в куда менее беззаботную фазу – помощь матери и забота о сестрице Бетти отнимали много сил. По сравнению с собственным домом, дом его родителей был мрачным и неудобным, совершенно чуждым всему, что ранее знал Фалькман. Пусть они и были людьми добрыми и уж точно добропорядочными, жизнь их была ограничена отсутствием образования. У них не было никакого интереса к музыке или театру, и Фалькман обнаружил, что его ум начинает простаивать и грубеть.

Отец открыто критиковал его за то, что он бросил работу, но взаимная грызня вскоре сошла на нет, поскольку превосходство родителей над ним укреплялось, ограничивая его свободу и сокращая его карманные деньги. Им даже удалось убедить его не играть с кое-какими друзьями – тем же Сэмом Банберри, к примеру. Зажив с родителями, Фалькман попал в совершенно новый мир… а начав ходить в школу, он и вовсе забыл всю свою прошлую жизнь. Память о Мэрион и о большом доме, где он жил с экономкой, растаяла, подобно миражу.

Во время своего первого семестра в школе он учился в классе со старшими мальчиками, к которым учителя относились как к равным. Но, как и в случае с родителями, их седины стали довлеть над ним с течением лет. Порой Фалькман восставал против попыток подавить собственную личность, но в конце концов учителя одержали над ним верх путем жесткого контроля того, что он делает, говорит и думает. Весь процесс образования, смутно осознал он, был призван подготовить его к странному сумеречному миру самого раннего детства. Взрослые сознательно устраняли всякий след изощренности, разрушая своими постоянными повторениями и упражнениями на расщепление мозга все его знания языка и математики, заменяя их набором бессмысленных рифм и песнопений, и из этого строя пластмассовый мир тотального инфантилизма.

Наконец, когда процесс обучения довел Джеймса чуть ли не до стадии бессловесного младенчества, родители вмешались, забрав его из школы, и последние годы жизни он провел дома.

– Мама, можно мне поспать с тобой?

Миссис Фалькман посмотрела на серьезного малыша, склонившего голову на подушку. Любовно ущипнув его за упрямый подбородок, она погладила шевельнувшегося во сне мужа по плечу. Даже учитывая несопоставимую разницу в возрасте, отец и сын были так похожи друг на друга – те же широкие плечи, та же крупная голова, те же густые черные волосы.

– Нет, Джейми, не сегодня. Как-нибудь потом. Уже скоро.

Джейми смотрел на мать широко раскрытыми глазами, силясь понять, почему она плачет, смутно подозревая, что он коснулся одной из запретных тем, бывших предметом возбужденного интереса всех мальчиков в школе, ненароком затронул тайну их конечного назначения – тайну, которую заботливо скрывают родители, а дети уже не в силах понять.

К этому времени он уже начал испытывать первые трудности с ходьбой и почти разучился есть самостоятельно. Неуклюже ковыляя на нетвердых ногах, он пискляво бубнил нечто неразборчивое. Словарный запас Джеймса таял на глазах, и вскоре он знал одно-единственное слово – «мама». Когда он разучился стоять, мать стала носить его на руках и кормить с ложечки, как немощного инвалида. Его сознание затуманилось, в нем остались лишь самые простые, базовые понятия – горячо-холодно, голодно-сыто. Он любил свою маму открыто и беззаветно, держась за ее светлый образ всей силой крохотных розовых пальчиков.

Вскоре мать и дитя легли на пару недель в больницу. По возвращении домой миссис Фалькман пролежала несколько дней в кровати, затем начала вставать и ходить – день ото дня все больше избавляясь от излишка веса, коим наградил ее стационар.

Через девять месяцев после возвращения домой чета Фалькман отбыла за город, чтобы провести там медовый месяц. Все это время супруги непрестанно думали о сыне и о его смерти, еще больше сблизившей их трагическим предвестием скорого и неотвратимого разрыва.

1961

Time of Passage. Первая публикация в журнале Science Fantasy, февраль 1964.