Летом в Хирохито день за днем мы играем в игру с ширмами. Сегодня, в послеобеденное время, когда аркады и террасы кафе опустели и народ спал где-то внутри, мы втроем погрузились в «линкольн» Рэймонда Мэя и покатили по дороге в Алые Пески.

Сезон шел к концу, и пустыня снова дала о себе знать. Солнце выжгло цвет из киосков с сигаретами, огромные наносы песка окружили город. На линии горизонта вздымались до самого неба столовые горы, окрашенные в цвета вулканической лавы. Пляжные домики теперь пустовали неделями, брошенные дюноходы стояли в болотцах, оставшихся от пересохших озер, купаясь в зыбком мареве. Только автострада казалась живой – по ней хотя бы сновали туда-сюда машины.

В двадцати милях от Хирохито, где шоссе ветвится между Ред-Бич и Алыми Песками, мы свернули на остатки старой гравийной дорожки, бегущей через песчаные рифы. А ведь год назад тут все было так ухоженно и цивилизованно!.. Сейчас же декоративные ворота рухнули поперек трассы, а в будке постового поселились скорпионы и песчаные скаты.

Обычно сюда никто просто так не приезжал – всех отпугивали случающиеся с завидной частотой оползни и яд в хвостах скатов. Кроме того, любопытная, но безошибочная атмосфера угрозы нависала над этим местом, отделяя его от остальной части пустыни. Висячие галереи рифов казались даже более извилистыми и зловещими, чем кавалькады истерзанных демонов на стенах средневековых соборов. Массивные обсидиановые башни вздымались над проезжей частью, как каменные виселицы, с карнизами, испещренными железно-красной пылью. Свет казался более тусклым, в отличие от остальной пустыни, время от времени вспыхивая – как будто какое-то подземное огненное облако закипало и, дыша замогильными миазмами из недр, доставало до поверхности скал. Окружающие вершины и шпили закрывали пустынную равнину, и единственными звуками были эхо двигателя, рычащего среди холмов, да пронзительные крики песчаных скатов, реявших над открытыми устьями рифов, подобно страшным ангелам.

Примерно полмили мы ехали по дороге, которая, словно окаменевшая змея, извивалась над рифами. Наш разговор становился все более сиюминутным и совсем затихал, возобновляясь только тогда, когда мы начинали спуск по неглубокой долине. Несколько абстрактных скульптур стояли у обочины дороги. Когда-то они были звуковыми, реагируя на скользящий поток воздуха от проезжающих машин серией предупреждающих vibrato, но наш «линкольн» проехал мимо них непризнанным.

Внезапно за крутым поворотом рифы и пики исчезли, и перед нами простерлось обширное внутреннее песчаное озеро с бунгало на берегу. Обрывки легкой дымки нависали над дюнами, как разлохмаченные облака. Покрышки мягко рассекали багряный песок, и вскоре мы поравнялись с чем-то, что казалось краем огромной шахматной доски из черных и белых мраморных квадратов. Появились новые статуи – или занесенные целиком, или просто опрокинутые тяжестью песка.

Глядя на них сегодня днем, я не в первый раз почувствовал, что весь ландшафт смешан с иллюзией, что по нему, как брошенные галеоны, дрейфуют громады сказочных снов. Когда мы шли по дороге к озеру, руины бунгало приветствовали нас по левую сторону. Террасы и балконы были пустынны, а некогда мраморно-белая поверхность обрела безжизненную желтизну. Лестницы резко обрывались посреди пролета, полы напоминали провисшие палаточные тенты.

В центре террасы на том же месте, где мы оставили их днем раньше, стояли ширмы, зодиакальные символы которых сверкали подобно змеиной чешуе. Мы подошли к ним, щурясь под палящим солнцем. В течение следующего часа мы играли ими в игру, двигая их по запутанной траектории, снуя туда-сюда по гладкому мраморному полу.

Никто не смотрел на нас, но в какой-то момент мне показалось, что я вижу высокую фигуру в синем плаще, спрятанную в тени балкона второго этажа.

– Имеральда! – окликнул я ее, но она, даже не дрогнув, растворилась в тени зарослей гибискуса. Когда имя эхом разнеслось по дюнам без ответа, я понял, что последняя попытка выманить ее сюда провалилась.

– Пол! – окликнули меня Рэймонд и Тони от машины. – Пол, мы уезжаем!

Отвернувшись, я уставился на руины бунгало. Где-то на берегу песчаного озера слабо играла музыка, отдаваясь эхом в открытых кварцевых жилах. Сначала лишь несколько одиноких аккордов зависли в вечернем воздухе. Устойчивые tremolo походили на песни незримых цикад. Вскоре они утихли, оставив после себя только память – память о тех самых первых наших играх с ширмами здесь, о самой последней трагической партии, прошедшей в битве с механическими насекомыми, об Имеральде Гарланд…

* * *

Впервые я увидел ее прошлым летом, вскоре после того, как Хирохито навестила кинокомпания. Чарльз ван Страттен предоставил ей полную свободу действий на здешней территории. Называлась она «Орфей Продакшнз» и снимала фильмы, которые один раз громко выстреливают в финале Каннского кинофестиваля, а потом кладутся на полку – и там уже либо вызревают до шедевров, либо так и тлеют, пока их не убьет пожар или небрежность архивариусов. Спонсируют такие конторы обычно дилетанты-миллионеры, испытывающие непреодолимую тягу попробовать себя в роли Лоренцо Медичи.

Нет, люди из «Орфея» отнюдь не казались мне дилетантами. У них были и средства, и техническое обеспечение: эскадра трейлеров и съемочных павильонов, обрушившаяся на Хирохито в один из скучных августовских вечеров, напоминала авангард всадников Судного дня, а самые осторожные оценки бюджета грядущих съемок вдвое превышали ВВП какой-нибудь иберо-американской республики. Дилетантским выглядело лично для меня их пренебрежение к «массовому кинематографу» и его методам. Когда кому-то так сильно хочется показаться приверженцем высокого искусства, скорее всего, перед вами простой закостенелый сноб.

«Орфеев» щедро спонсировал Чарльз ван Страттен. На его средства должен был выйти революционный фильм с названием «Афродита–80». Поначалу нас, вовлеченных в процесс скорее невольно, забавляли самоуверенные попытки Чарльза создать абсолютный кинематографический шедевр, но позже мы усмотрели в них нечто поистине трогательное. Тогда никто из нас не знал, что творится в душе у Чарльза, что за трагедия привела его в пустыню. Мрачная Немезида, притаившаяся за съемочными декорациями, пока не давала о себе знать.

Ко времени покупки всех акций «Орфей Продакшнз» Чарльзу ван Страттену стукнуло сорок. Тихий, сдержанный, серьезный, этот отпрыск богатого банкирского рода к двадцати годам уже дважды побывал женатым – сначала на графине-неаполитанке, потом на киноактрисе, – но так и не избавился от всеобъемлющего влияния матери. Властная паукообразная карга, заседавшая в мрачном особняке эдвардианской эпохи на Парк-авеню, все стены в котором были увешаны подлинниками Рубенса и Рембрандта, овдовела вскоре после рождения сына – и, очевидно, рассматривала его как замену мужа, дарованную самой судьбой. Хитроумно манипулируя паутиной трастовых фондов и остатков наследства, она безжалостно изжила обеих жен Чарльза – актриса покончила с собой, сбросившись с венецианской гондолы, графиня сбежала с психоаналитиком, – а потом и сама умерла при неясных обстоятельствах в летнем особняке в окрестностях Западной Лагуны. Вопреки вниманию масс к семейству ван Страттен, о смерти старухи было известно мало – по официальной версии, она упала с балкона второго этажа, – но Чарльз после трагедии на долгих пять лет оставил публичные сферы. Изредка он мельком появлялся на венецианском биеннале или выступал одним из спонсоров какого-нибудь культурного фонда. В остальном же вакуум, оставшийся после смерти матери, явно поглотил его. Ходили слухи – тут, у нас, в Хирохито, – что сам Чарльз и убил ее. Этот бедный несостоявшийся Эдип отомстил за свой мифологический прообраз, когда старуха, учуяв перспективу третьего брака, Иокастой нагрянула сюда, к бунгало, и застукала отпрыска с новой возлюбленной, поймав, так сказать, на горячем.

История, конечно, пикантная, да только одного взгляда на ван Страттена хватало для того, чтобы понять – все это чушь. Пять лет прошло после смерти матери, а он все еще вел себя так, будто она следила за каждым его движением в мощный бинокль из какой-нибудь потаенной ложи. Он располнел, на лице читалась смешанная с изумлением нерешительность, как будто без матери он не был уверен в собственной личностной состоятельности.

Вскоре после прибытия в Хирохито компании «Орфей Продакшнз» ее исполнительный продюсер посетил кафе в здешнем арт-квартале, выискивая дизайнеров декораций. Как и большинство художников из Хирохито и Алых Песков, я пребывал тогда в длительном творческом застое. Оставшись здесь после окончания сезона, я томился яростным бездельем, спуская последние деньги в кафе, и уже проявлял верные симптомы «пляжной лихорадки» – апатичность и безотчетную тоску. Перспектива реальной работы была такой заманчивой, что поначалу я даже не поверил в нее.

– Они снимают «Афродиту–80», – воодушевленно поведал нам Рэймонд Мэй после того, как обсудил вопрос с кем-то на стороне. – Кажется, дело серьезное – они хотят, чтобы местные художники нарисовали им задники в абстрактном стиле. Расценки – доллар за квадратный фут.

– Маловато будет, – заметил я.

– Да, ван Страттен – миллионер, деньги для него, в отличие от нашей голи перекатной, ничего не значат. Это менеджер его, видать, прижимист. Рафаэлю и Микеланджело платили за роспись Сикстинской капеллы гораздо меньше, напомню.

– У ван Страттена большой бюджет, – заметил Тони. – Но современного художника, я считаю, должны волновать не только деньги. Как насчет концепции, стиля? Ему нужен для создания декораций современный Микеланджело или сойдет и простой маляр-подрядчик?

Мы угрюмо наблюдали, как вдалеке продюсер бегает от одной кафешки к другой.

– А сколько, говоришь, квадратных футов им нужно? – спросил я.

– Около миллиона, – откликнулся Рэймонд.

* * *

Позже в тот же день, когда мы свернули с дороги на Ред-Бич и махнули мимо постовой будки в Лагуну, до наших ушей донеслись стенания поющих статуй, прокатывающиеся гулко по рифам и преследующие призрачными кавалькадами мчащиеся по горным автострадам автомобили. Перепуганные левитирующие скаты стайками реяли в воздухе, их неистовые крики терялись среди высот, шпилей и рифов.

Озабоченные перспективой наших огромных гонораров – я поспешно присягнул Тони и Рэймонду в качестве помощника, – мы едва ли обращали внимание на причудливый пейзаж, который пересекали, на большие гаргульи красного базальта, пронзающие воздух, как шпили безумных соборов. Со стороны Ред-Бич – на шоссе к Алым Пескам – холмы казались навеки воспетыми песчаной дымкой, а Западная Лагуна, хотя и получила кратковременную известность после смерти миссис ван Страттен, оставалась изолированной и неведомой. С пляжных домиков на южном берегу песчаного озера в двух милях отсюда можно было разглядеть далекие террасы и многоярусные балконы, торчащие в вишневое вечернее небо, как стопка домино. С пляжа к дому подступов не имелось. Кварцевые жилы прорезали глубокие трещины на поверхности, рифы из рваного песчаника вздымались в воздух, как ржавые остовы забытых кораблей.

Вся Западная Лагуна представляла собой сплошную зону переходов. Время от времени мягкий гул нарушал утреннюю тишину, когда одна из галерей уплотненного песка, с ее замысловатыми гротами и колоннадами, похожими на перевернутый дворец в стиле барокко, внезапно растворялась и мягкой лавиной оседала во внутреннюю пропасть внизу. Большую часть времени Чарльз ван Страттен находился где-то в Европе, и дом, как полагали, был пуст. Единственным звуком, который слышали обитатели пляжных вилл, была слабая музыка поющих статуй, протянувших через озеро термальные ролики.

Именно к этому пейзажу с его незаметным переходом между реальным и ирреальным Чарльз ван Страттен привез съемочные группы и фургоны компании «Орфей Продакшнз». Когда «линкольн» присоединился к колонне машин, двигавшихся к бунгало, мы увидели огромные парусиновые щиты, по крайней мере, двести ярдов шириной и тридцать футов высотой, устанавливаемые командой строителей среди рифов, в четверти мили от дома. Украшенные абстрактными символами, они должны были служить фоном для действия и сплетать своего рода фрагментарный лабиринт, извивающийся среди холмов и дюн.

На одной из больших террас, выступившей импровизированной стоянкой, собралась группа мужчин в мокасинах из крокодиловой кожи, парусиновых брюках и атласных рубашках – к ним-то мы и направили стопы. Центром группы выступал человек с массивной челюстью, который обмахивал потное лицо разлохмаченным сценарием и оживленно жестикулировал свободной рукой. То был Орсон Кэнин, режиссер «Афродиты–80» и совладелец на равных правах с ван Страттеном «Орфей Продакшнз». Когда-то он снимал вычурные футуристические фильмы, а сейчас явно остепенился, раздался и обзавелся бочкообразным животом. Двадцать лет назад его неофрейдистская интерпретация «Орфея и Эвридики» выстрелила так громко, что на отзвуках того успеха этот тип выезжал до сих пор. Согласно трактовке Кэнина, Орфей нарушил табу намеренно – и взглянул в лицо Эвридике в надежде избавиться от нее. Пройдя сквозь лабиринты ада и подметив в своей воскресшей жене некий чуждый холод и потустороннюю немоту, он, обернувшись, убеждается в страшной догадке: красавицу Эвридику вернули ему в виде рассыпающегося зомби.

Когда мы достигли периферии кипучей группки, то поняли, что Кэнин проводит типичное сценарное совещание: беспрерывной пантомимой обсуждает будущие дубли, травит анекдоты из мира кинематографа, сулит всем славные гонорары и приправляет все это плохими каламбурами, озвученными сочным мужским баритоном. На балюстраде рядом с Кэнином сидел красивый молодой человек с чувственным лицом, в котором я узнал Чарльза ван Страттена. Время от времени вполголоса он вставлял какие-то замечания, которые тут же фиксировал на бумаге один из секретарей.

По ходу обсуждения я уловил, что съемки фильма стартуют через три недели и что в программе запланировано много импровизации. Кэнина беспокоило, казалось, лишь то, что актрису на роль, собственно, Афродиты до сих пор не утвердили. Но Чарльз ван Страттен в тот же миг поклялся в кратчайшие сроки явить съемочной группе «идеально подходящий типаж», избранный лично им.

– Ну-ну, – кривя бровь, пробормотал Рэймонд. – Ищите женщину… Интересно, кто же эта новая миссис ван Страттен?

Кажется, сам миллионер остроту либо не услышал, либо пропустил мимо ушей. Завидев меня, он извинился перед компаньонами и подошел к нам.

– Пол Голдинг? – Его рукопожатие оказалось теплым и мягким. Мы никогда не встречались до настоящего времени лично, но я предположил, что он узнал меня по фотографиям из журналов. – Кэнин сказал, что вы любезно согласились заняться нашими декорациями. Какая удача, право. – звук его голоса изливался плавно и легко, без намека на нервозность. – Тут такая суматоха царит – приятно осознавать, что по крайней мере живописная сторона проекта будет выглядеть первоклассно. – прежде чем я успел возразить, он взял меня за руку и повел по террасе вдаль. – Давайте подышим свежим воздухом. Кэнин будет продолжать в том же духе еще пару часов.

Оставив Рэймонда и Тони, я последовал за ним через огромные мраморные площади.

– Кэнин все тревожится насчет главной роли, – продолжал Чарльз. – Он всякий раз женится на очередной протеже – уверяет, что только так и можно добиться от них послушания, – но я подозреваю, что в этом сокрыт старомодный пуританин. Впрочем, должен сказать, на сей раз его ждет разочарование – пусть и не в актрисе. Моя Афродита будет бесподобна.

– Ваши планы на фильм звучат смело, – заметил я. – Думаете, Кэнин справится?

– О, само собой! Он почти что гений, а мне меньшего не нужно. – ван Страттен засунул руки в карманы серого пиджака и вышел вперед меня – странно, по диагонали, будто оживший шахматный офицер. – Знаете, а ведь название фильма вводит всех в заблуждение. Он не столько об Афродите, сколько, опять же, об Орфее – и это еще одна причина, по которой я привлек именно Кэнина. Меня, знаете ли, интересует проблема иллюзий, заблуждений, существующих в любых отношениях, – тех, что вообще делают отношения жизнеспособными. А еще – о ширмах, за которые мы привыкли друг от друга прятаться. Ведь реальность – жестокая штука, а у нас есть свой предел, правда?

Мы добрались до огромного фанерного щита, установленного среди рифов. Возвышаясь над шпилями и гротами, он будто затмевал половину неба, и я вновь задумался, что в Западной Лагуне реально, а что – всего лишь иллюзия. Время и пространство неуловимо куда-то смещались, огромные задники представлялись единовременно барьерами и распахнутыми дверьми. Радиально расходясь от дома и разрезая пространство, позволяя ему прорываться там и тут бессвязными проблесками, они вносили в спокойную канву дня удивительно привлекательный элемент неопределенности. Безлюдье и загадочность бунгало лишь усиливали впечатление.

Вернувшись к сборищу вокруг Кэнина, мы прошли по краю террасы. Здесь песок дрейфовал над балюстрадой, отделявшей ничьи земли от возделанных. Бросив взгляд вдоль линии балконов на южной стороне, я заметил кого-то, стоявшего в тени под одним из навесов.

Что-то ярко вспыхнуло у меня под ногами. На мгновение отразив полный диск солнца, как полированный сапфир или кварц, загадочный призрак полыхнул ярко в красном песке и метнулся прочь.

– Ух ты, скорпион! – Я показал на зловещее членистоногое. Отбежав на безопасную от нас дистанцию, оно горделиво мотнуло смертоносным хвостом и покралось по песку. Но как скорпион мог сиять? Приглядевшись, я понял, что передо мной какая-то причудливая роботизированная игрушка, украшенная гранеными драгоценными камнями. Они-то и сверкали на солнце подобно раскаленным углям.

– Вы это видели, ван Страттен? – спросил я ошарашенно. – Кому в голову придет сделать такую штуку? Да еще и выпускать ее без надзора!

– Полноте, Пол, это обычный скорпион. – пройдя мимо меня, почти оттолкнув, он глянул в сторону навесов, где мне причудилось чье-то присутствие, а затем втоптал причудливую игрушку в песок. – Да, Пол, – добавил он твердым голосом, – я верю в ваш подход. Вы уловите нужную мне ноту и сделаете все по высшему разряду. – застегнув пиджак, он пошел обратно к киноплощадке, задержавшись лишь на миг, чтобы соскрести с подошвы какие-то пружинки и обломки.

Я нагнал его.

– Вы разве не видели? Тот скорпион был весь в диамантах!

Он отмахнулся безмолвно, а потом достал из нагрудного кармана большие солнцезащитные очки и водрузил на нос. Эта ширма сделала его лик более жестким и властным – словно он вдруг захотел напомнить мне о разнице между нами, о том, что здесь, по сути, не может быть никакого равенства.

– Это иллюзия, Пол, – сказал он. – А еще эти твари опасны, так что будьте осторожнее, ради бога. – Он расслабился и продемонстрировал мне свою самую обаятельную улыбку.

Присоединившись к Тони и Рэймонду, я стал смотреть, как Чарльз ван Страттен уходит через толпу техников и обслуживающего киноплощадку персонала. Его шаг стал заметно более целеустремленным, и он отмахнулся от помощника продюсера, приставшего с каким-то вопросом, не потрудившись даже повернуть к нему голову.

– Тут такое дело, Пол. – Рэймонд хмыкнул. – У картины нет ни толкового сценария, ни актрисы на главную роль, а в некоторые камеры даже пленка не заправлена. И никто тут не имеет на самом деле ни малейшего представления о том, что предстоит делать. Но зато один миллион квадратных футов фанеры ждет, когда мы его окрасим. Думаю, можно и приступить?

Я оглянулся на террасу, где мы с Чарльзом повстречали странного скорпиона.

– Полагаю, да, – сказал я.

Где-то в пыли ярко блеснул драгоценный камень.

* * *

Через два дня я увидел еще одну такую богато украшенную игрушку.

Подавляя все сомнения по поводу Чарльза ван Страттена, я был занят подготовкой эскизов. Хотя первая оценка Рэймонда в миллион квадратных футов была преувеличена – менее одной десятой этого было бы необходимо, – объем работы и материалов был значительным. Фактически я собирался перекрасить тут всю пустыню.

Каждое утро я выходил в Западную Лагуну и работал среди рифов, приспосабливая дизайн к контурам и цветам местности. Большую часть времени я проводил наедине с палящим солнцем. Рэймонд был прав в одном – внятный план картины не складывался, и «Орфей Продакшнз» растеряли изначальный пыл. Кэнин отъехал на кинофестиваль в Ред-Бич, а все его ассистенты и сценаристы размякли в бассейнах отеля «Нептун» в Алых Песках. Оставшихся в Лагуне людей сковала сонливость, они апатично бродили туда-сюда и дремали под цветными зонтами, установленными у переносного бара.

Оживился лишь Чарльз ван Страттен, без устали бродивший в своем белом костюме среди рифов и песчаных шпилей. Время от времени я слышал, как одна из поющих статуй на верхних балконах бунгало меняла свою ноту, и поворачивался, чтобы увидеть его стоящим рядом с ней. Настраивая ее, Чарльз вызывал к жизни странную мягкую последовательность аккордов, переплетенных более резкими, почти жалобными нотами, которые дрейфовали по неподвижному вечернему воздуху к лабиринту больших фанерных щитов, теперь обступавших бунгало. Весь день он бродил среди них, расхаживая по периметру и диагонали, словно пытаясь выстроить рунический круг какой-то персональной загадки, дать старт некой вагнеровской драме, что вовлекла бы нас всех в действие, вознесла в катарсис.

Вскоре после полудня, когда над пустыней, растворяя цвета в своей мантии из глазури, пролегла интенсивно-желтая пелена света, я сел на балюстраду и стал смотреть на песчаное озеро, мерцавшее в термальных градиентах, будто огромный бассейн талого воска. В нескольких ярдах что-то мерцало на ярком песке – уже знакомая вспышка света. Прикрывая глаза, я нашел источник, миниатюрного Прометея, несущего эту блестящую корону. Паук-каракурт приблизился на своих ходульных ногах, передавая стаккато сигналов, льющихся из его драгоценной короны – крупной сапфировой вставки в голове.

И вдруг мерцания стало больше – еще одна точка, еще и еще. В мгновение ока терраса вся засияла драгоценным светом. Я приметил несколько бирюзовых скорпионов, пурпурного богомола с гигантским топазом, похожим на многоярусную корону, и более десятка пауков, из чьих голов торчали лампочки изумрудов и сапфиров.

А поверх них, укрывшись в тени разросшейся ночной фиалки, на меня взирала женщина – высокая, бледная, в голубом платье.

Я прошел вдоль балюстрады, стараясь не наступать на застывшие драгоценные игрушки. Там, где она кончалась, меня встретила прохладная тень бунгало – и я вдруг ощутил дыхание потустороннего. Колонны лоджии походили на оголенные кости, мерцающее песчаное озеро и самоцветные насекомые заточили меня в пустынном мире лимба. Фигура женщины и вовсе уверяла меня в том, что я ненароком задремал на солнцепеке и угодил в мир причудливой грезы. Но я не набрался духу вовремя ее окликнуть.

На лоджии, где она стояла, вдруг послышались шаги, и мне явился еще один призрак – темноволосый мужчина лет пятидесяти, с невыразительным лицом, застывший среди изуродованных трещинами колонн. На нем плотно сидел застегнутый наглухо черный пиджак. Он глянул на меня абсолютно бесстрастным взором, делаясь еще более похожим на гробовщика.

Вскоре обе фигуры скрылись где-то в недрах бунгало, и драгоценные членистоногие, будто вняв их исчезновению, разбежались по сторонам, мигая на прощание своими диамантовыми коронами.

С тех пор каждый день, возвращаясь с рифа с блокнотом для набросков, я видел, как эти игрушки в побрякушках ползают в лужах солнечных бликов у песчаного озера, а их хозяйка в голубых одеждах, призрачная Венера Западной Лагуны, наблюдает за ними со своего балкона.

Несмотря на частые появления, Чарльз ван Страттен не пытался объяснить ее присутствие. Его сложные приготовления к съемкам «Афродиты–80» почти завершились, и он день ото дня становился все более и более беспокойным.

Был согласован финальный вариант сценария. К моему превеликому удивлению, первая сцена должна была быть сыграна на террасе озера и воссоздать «балет теней», для которого я нарисовал серию декораций-ширм, перемещающихся, как шахматные фигуры. Каждая из них была порядка двенадцати футов высотой – большой холст, установленный на деревянной колоде, представляющий один из знаков зодиака. Как и главный герой «Кабинета доктора Калигари», запертый в лабиринте движущихся стен, орфический герой «Афродиты–80» рыскал в поисках своей потерянной Эвридики среди передвижных ипостасей Времени.

Так и появилась «игра с ширмами», в которую нам приходилось без устали играть бесчисленное множество раз. Когда я закончил последнюю декорацию и стал наблюдать, как группа статистов передвигает ее под руководством Чарльза ван Страттена, мне вдруг стало понятно, насколько этот человек эксцентричен, возможно, безумен – мы все стали пешками в какой-то сюрреалистичной шахматной партии, разыгрываемой им против неизвестно кого.

Впрочем, вскоре мы узнали, с кем он играет.

Когда я прибыл в Западную Лагуну на следующие выходные, бунгало пустовало, и завеса непрошибаемого затишья укутала озера и окрестные холмы. Двенадцать ширм стояли на террасе перед пляжем, их яркие геральдические узоры расплывались в марево из бирюзы и кармина, горизонтально заляпавшее трепещущий воздух. Кто-то выстроил из них узенькую спиральную галерею. Когда я расставил декорации по местам, в тенях песков испуганным голубиным крылом порхнул шлейф голубого платья.

Поняв, что женщина, по-видимому, мне все-таки не привиделась, я тихо прокрался за одну из последних ширм, изображавшую огромного королевского пурпурного скорпиона, и очутился от нее на расстоянии вытянутой руки. Да, это была та самая призрачная гостья – ее аристократически бледное лицо, похожее на мраморную маску, обратилось к пологу солнечного света, прорезавшего верхние края декораций. На ней было все то же голубоватое платье, а волосы укрывал невесомый платок.

Одно из драгоценных членистоногих сидело прямо у женщины на шее. На лице ее лежала печать странной, холодной неподвижности, придававшая молочной коже почти что могильный вид.

– Эй! – окликнул я, и она, вздрогнув, отступила назад. Игрушки-в-побрякушках у ее ног брызнули по сторонам. Она удивленно уставилась на меня, укрыв нижнюю часть лица своим платком.

– Простите, что напугал вас, – сказал я. – Не знал, что здесь ходит кто-то еще. Вам, я смотрю, нравятся мои декорации? Что ж, польщен!

* * *

Она чуть опустила подбородок, прядь непослушных волос выбилась из-под платка.

– Так это вы нарисовали? – удивленно спросила она. – Я думала, это все доктор Грабер.

– Нет, это декорации для фильма Чарли ван Страттена, – объяснил я. – Для «Афродиты–80», говоря точнее. Новая экранизация легенды об Орфее. – Улыбнувшись, я добавил: – А вам определенно следует попросить у Чарли роль. Из вас выйдет прекрасная Эвридика.

– Фильм? – перебила она. – Послушайте… а вы уверены, что это для фильма? Мне надо знать наверняка.

– Абсолютно уверен. – почему-то подспудно ее реплика меня задела. Что-то в ее манере опять-таки возвращало меня к логике абсурдного сна, где слова имеют не тот смысл, какой в них обычно вкладывают. – Здесь собираются снять одну из первых сцен.

Незнакомка насупилась.

– Нет, конечно, если вы хотите, можете передвигать эти штуки, – поспешил приободрить ее я. – А вообще, хотите, я вам что-нибудь нарисую?

– Нарисуете? – Судя по скорости ответа, я чем-то ее заинтересовал. – А можете прямо сегодня? Нарисуйте что-то похожее. В тех же цветах. Можете даже ничего не менять. – она окинула взглядом зодиакальные символы, в тенях вдруг ставшие напоминать дикарские рисунки кровью на стенах гробниц тольтеков[8]. – Они у вас вышли восхитительно живые, даже живее, чем доктор Грабер. Хотя, – она запнулась, – я не знаю, чем вам отплатить. Денег мне не полагается. – она улыбнулась странной улыбкой взволнованного ребенка, а затем ее лицо просветлело. Опустившись на колени, она подобрала одного из украшенных диамантами скорпионов с земли. – Хотите такого?

Мерцающая игрушка с блестящей короной неуверенно проползла по ее бледной длани.

Кто-то шагал к нам по мрамору.

– Кажется, кто-то из актеров вернулся порепетировать, – заметил я. – А почему бы вам не пойти со мной и не посмотреть? Я устрою вам экскурсию по съемочной площадке.

Но едва я начал раздвигать ширмы по сторонам, длинные пальцы ее руки обвили мое запястье. Кажется, она волновалась о чем-то.

– Все хорошо! – заверил ее я. – Попрошу, чтобы за нами никто не вился. Не волнуйтесь, лишнего внимания мы не привлечем.

– Нет! Послушайте, пожалуйста!

Маленькие носители диамантов у нас под ногами разбежались по сторонам, когда, отодвинув одну из ширм, к нам вместе с ослепительным солнечным светом вышел мужчина в темном костюме, смахивающий на гробовщика. С лица его не сходило настороженное выражение. Змеиная улыбочка играла на его бескровных устах.

– Мисс Имеральда! – поприветствовал он мою случайную собеседницу мурлычущим голосом. – Думаю, вам лучше зайти в дом. Такая жарища стоит после обеда – вы и не заметите, как переутомитесь.

Его черные лакированные туфли явно отпугивали золотоносных членистоногих. В его глазах читалось практически неисчерпаемое терпение – терпение сиделки, приставленной к абсолютно безнадежному, неизлечимому больному.

– Я приду через несколько минут, – бросила Имеральда.

– Я показывал ей декорации, – помахал я ручкой.

– Я так понимаю, мистер Голдинг? Рад знакомству, – невозмутимо ответил он. – Мисс Имеральда, и все же… вас зовут.

На мгновение их диалог будто бы зашел в тупик. Имеральда стояла рядом со мной, схватив меня за запястье, у ног ее выстроились драгоценные жучки. Опекун с невозмутимой улыбкой на губах взирал на нее. И тут шаги возвестили, что к нам кто-то приближается. Раздвигая ширмы с другой от нас стороны, к нам подходил напудренный Чарльз ван Страттен.

– Что за конференция? – спросил он шутливо. – Доктор Грабер, с моей драгоценной Име все в порядке, я надеюсь?

– Все хорошо, сэр, – отчеканил Грабер. – Мисс Гарланд собиралась вернуться к себе.

– Замечательно, спасибо, доктор. – пока ван Страттен мерял шагами песок, распугивая драгоценных жучков, Грабер взял пациентку, уставившуюся на Чарльза странным взглядом, за плечи и повел прочь от ширм. У наших ног остался один-единственный богомол. Недолго думая, Чарльз наклонился к нему, но насекомое, застрекотав, унеслось прочь. Тогда, улыбнувшись как-то рассеянно, будто только сейчас осознав, что Имеральда ушла, меценат обратил свое внимание на меня.

– О, Пол! – Его голос впервые на моей памяти звучал не вполне уверенно. – Рад, что вы свели с мисс Гарланд знакомство. Господи, какие восхитительные декорации! Ни секунды не сомневался в вас.

Мы вышли к солнцу.

– С ней что-то не в порядке, – осторожно заметил я.

– С мисс Гарланд? Ну, она живет здесь после смерти матери. Трагический опыт, что тут сказать… Доктор Грабер полагает, что она никогда до конца не оправится.

– Он ее лечащий врач?

Чарльз кивнул.

– Лучший из всех, кого я смог найти. По какой-то причине Имеральда чувствует себя виновной в смерти матери. Она отказалась уходить отсюда.

– Думаете, эти штуки помогут ей? – Я махнул рукой на ширмы.

– Конечно. Как думаете, Пол, почему мы вообще здесь? – Он понизил голос – несмотря на то, что в этот день Западная Лагуна пустовала. – Пока не говорите Кэнину… но вы только что познакомились с главной дивой «Афродиты–80».

– Что? – Я даже замер от неожиданности. – Имеральда будет играть в фильме?

– Да, Эвридику. – Чарльз кивнул. – Кто, как не она?

– Но, Чарльз, она ведь… – Вежливый эвфемизм никак не шел на ум.

– В этом-то все и дело. Доверьтесь мне, Пол. – тут Чарльз улыбнулся с неожиданным для него коварством дикой лисы. – Этот фильм не так абстрактен, как я внушил Кэнину. На самом деле у него есть терапевтическая цель. Видите ли, Имеральда когда-то была актрисой второго плана. Я убежден, что съемочная деятельность и обилие декораций помогут ей вернуться в прошлое, в период до ужасного потрясения. Это единственный способ излечить ее. Выбор темы, легенда об Орфее и все с ней связанное в точности соответствуют ситуации – я вижу себя как Орфея последних дней, пытающегося спасти мою Эвридику от ада доктора Грабера. – он мрачно улыбнулся, как будто понимая всю надуманность аналогии и зыбкость надежды. – Имеральда полностью замкнулась в своем мирке, тратит все время на возню с этими игрушечными тварями в диамантах. Если повезет, ширмы вызовут ее на диалог с реальностью. В конце концов, если она знает, что все вокруг иллюзорно, она перестанет бояться этого.

– Может, проще будет силой вывезти ее из Западной Лагуны? – с сомнением спросил я. – Возможно, Грабер – не тот доктор, что ей нужен. Не могу понять, зачем вы держите ее тут все эти годы.

– Я не держу ее, Пол, – серьезно ответил он. – Она сама вцепилась в это место и во все связанные с ним воспоминания мертвой хваткой. Сейчас она меня к себе едва ли подпускает.

Мы разошлись, и он убрел куда-то в дюны. Окружающие меня ширмы накладывали на лик пустыни необычную маску. Геометрические формы вырисовывались и колыхались в дымке, как движущиеся символы манящего сна.

Наблюдая за уходом Чарльза, я вдруг почувствовал жалость к его твердой, но наивной решимости. Размышляя, стоит ли предупреждать его о почти неизбежной неудаче, я потер запястье – на нем остались следы от яростной хватки Имеральды, синяки и красные лунки от ее острых ногтей.

Каждый день после обеда мы начинали играть с ширмами, передвигая знаки зодиака по террасе. Сидя на балюстраде и наблюдая за первыми приближениями Имеральды Гарланд, я задумался, насколько глубоко мы все увязли в ловушке Чарльза ван Страттена, в раскрашенной пустыне среди статуй, пение которых осеняло бунгало.

Имеральда Гарланд, красивая, но вся будто натянутый пучок струн-нервов, являлась, проскальзывая меж расставленных под ее балконами ширм, а затем, укрываясь за огромным знаком Девы в самом центре, снисходила к озеру, окруженная подвижным узором из все тех же разрисованных фигур.

Однажды, оставив свой наблюдательный пост возле ван Страттена, я присоединился к игре. Постепенно я переместил свою ширму, отмеченную знаком Стрельца, в центр лабиринта, где и нашел Имеральду – та раскачивалась из стороны в сторону, будто очарованная самим ритмом игры. Игрушки-паучки были рассыпаны у ее ног. Когда я подошел, она схватила меня за руку и рванулась куда-то в лабиринт, отчего бретельки платья слетели с ее обнаженных плеч. По нему мы выбежали ровно в ту же точку, из какой начали путь, – и тогда, подобрав шлейф платья, моя невольная Ариадна убежала, снова исчезнув меж колонн.

Вернувшись к Чарльзу, я приметил на лацкане его пиджака драгоценного богомола, походившего на брошь. Аметистовая корона жучка словно таяла под палящим солнцем.

– Она подошла ко мне, Пол! – улыбнулся Чарльз. – Раз она приняла игру с ширмами, ей скоро они будут без надобности. Как же я благодарен вам! Теперь понимаю, откуда растут ноги у высказывания про то, что абсолютную реальность может создать один лишь художник. Может, разукрасите еще несколько таких штук?

– Чарльз, я с удовольствием, но уверены ли вы…

Но он лишь кивнул сам себе и побрел в сторону съемочной площадки к своей группе.

За несколько следующих дней я разрисовал еще несколько ширм символами зодиака – с каждым днем игра наша становилась все медленнее и сложнее, поскольку теперь в ней было уже целых тридцать фигур, и проходы они выстраивали самые неожиданные. В кульминационный момент очередной партии я каждый раз заставал Имеральду в затененном центре всей этой безумной композиции, под звуки отчаянного пения поющей статуи устремленного от крыши упадочного особняка к распахнутому небу над нашими головами.

– Почему же вы сами не присоединитесь к игре? – спросил я однажды Чарльза. Миновал период его приподнятого настроения, он сделался нетерпеливым. Каждый вечер, когда он возвращался в Хирохито, столб пыли за его мчащимся «мазерати» поднимался все выше и выше в бледный воздух. Он потерял интерес к «Афродите–80». На счастье, Кэнин пришел к выводу, что нарисованная пустыня Западной Лагуны не может быть воспроизведена никаким из существующих цветовых процессов, и съемки фильма переметнулись к арендованной где-то в Ред-Бич студии. – Возможно, если бы Имеральда увидела вас в лабиринте…

– Нет-нет. – Чарльз категорически покачал головой, затем встал и стал расхаживать по комнате. – Пол, теперь я в этом всем не так уверен.

Без спроса я нарисовал еще дюжину ширм. Рано утром я пристроил их среди уже стоявших на террасе.

Три ночи спустя, устав от странной ответственности за Имеральду Гарланд, я поехал в Западную Лагуну, взбираясь по темным холмам, чьи искривленные формы вздымались в раскачивающихся фарах, как испарения из какого-то затонувшего ада. Вдалеке, у озера, в сером непрозрачном воздухе повисли угловатые террасы беседки, словно подвешенные невидимыми проводами на облака цвета индиго, которые, подобно бархату, тянулись к немногочисленным слабым огням вдоль берега в двух милях отсюда.

Поющие статуи на верхних балконах были почти безмолвны, и я осторожно прошел мимо, сподобив их лишь на несколько приглушенных аккордов. Слабые звуки переносились от одной статуи к другой на крышу беседки, а затем терялись в полуночном воздухе.

С лоджии я посмотрел вниз на лабиринт ширм и на драгоценных жучков и паучков, разбросанных по террасе, сверкающих на темном мраморе, как отражение звездного неба. Вскоре я заметил Имеральду – бледный овал ее лица выступал из тени. Она шла почти обнаженная, в том шелковом платье, похожем на завесу из лунного сияния, к огромному знаку Тельца, раскинув в стороны руки в каком-то наполовину молельном жесте – как сдающаяся быку Европа. Светящиеся призраки зодиакальной стражи окружали ее.

Когда я подошел к ней, она не двигалась. И даже от моего робкого прикосновения не шелохнулась. Ветер ночи развевал синеву ее волос, и я, зябко поведя плечами, взял за руку мою невольную спутницу и повел прочь от этих гипнотических ширм. Выражение ее лица, ставшего похожим на фарфоровую маску, отличалось почти ужасающим спокойствием, словно сама реальность была для нее не более чем сном. Мне ужасно не хотелось оставлять ее тут, на холодном ветру, в компании странных зодиакальных знаков, но почему-то меня преследовало подспудное ощущение, будто я сейчас похищаю у некоего законного пусть не супруга, но обладателя – но кого, неужели ван Страттена?

Мы вышли на внутренний балкончик, вившийся над центральным садом. Где-то невдалеке от нас большая поющая статуя испускала напряженный нервный эмбиент, словно в попытке заглушить подчеркнутый полночной тишиной звук моих нерешительных шагов.

– Стой! – вдруг скомандовала Имеральда, выйдя из прострации, и я вздрогнул. – Там! – Она показала куда-то пальцем.

Я проследил ее взгляд и наткнулся на мрачную фигуру в темном костюме, явно наблюдавшую за нами с чуть склоненной головой.

– Боже мой, – зачарованно прошептала Имеральда. – Боже мой!

– Это же доктор Грабер, – пробормотал я, сбитый с толку. – Доктор Грабер! – окликнул я темный силуэт, и Имеральда вцепилась в меня мертвой хваткой:

– Тише, ради бога! Твоя машина – она сейчас в дюнах? Прошу тебя, увези меня отсюда! Это место порочно, насквозь порочно! – Она сделала страшные глаза. – Не хочу больше видеть ни доктора Грабера, ни… все вот это! Мне нужно попасть в Алые Пески или хотя бы в Ред-Бич! Прошу…

Мы поспешили к машине. Подол ее платья обметал пески, и за него, пытаясь нагнать хозяйку и отчаянно перебирая лапками, цеплялись драгоценные механические жучки. Когда до автомобиля оставалось всего ничего, Имеральда вдруг вскрикнула и застыла, словно чья-то незримая рука схватила ее, остановив. Прижав пальцы к вискам, она молнией рванулась обратно к лабиринту из ширм и затерялась в нем. Пощелкивая и посвистывая, игрушечные жучки двинулись за ней. Пока я стоял, обескураженный, блеск их маленьких тел удалялся все дальше – и наконец растворился, как впитавшийся в песок искристо-звездчатый ручей.

Пока я сконфуженно топал к машине, прохладная янтарная мгла сумеречных дюн вдруг расступилась, являя мне мужчину, спрятавшего руки глубоко в карманы белого пиджака.

– Вы отменный художник, Пол, – заметил Чарльз ван Страттен. – В последнюю пару ночей она точно так же потакала мне… и все равно в итоге убегала.

Я сел за руль и кивком пригласил его занять место рядом со мной. Пока мы ехали обратно в Хирохито, статуи скулили нам вослед, словно ведьмы-банши.

На следующий день, как я и предполагал, Чарльз ван Страттен наконец-то сыграл в эту чертову забаву с ширмами. Он прибыл вскоре после начала, проходя через толпу статистов и операторов возле автостоянки, с руками, по-прежнему глубоко засунутыми в карманы белого костюма, как будто его внезапное появление среди дюн прошлой ночью и его нынешнее прибытие были непрерывными во времени. Он остановился у балюстрады на противоположной стороне террасы, где я сидел с Тони Сапфиром и Рэймондом Мэем, и задумчиво взирал на медленные передвижения ширм, чуть прикрыв серые опалы глаз морщинистыми веками.

К настоящему времени ширм скопилось неоправданно много – более сорока; втайне я не переставал подрисовывать новые, не понимая, спасаю ли Имеральду от чего-то, или же, напротив, все только усугубляю. Все их передвижения невольно концентрировались в центре игровой площадки, многократно подчеркивая сходство действа с нечестивым ритуалом. То, что начиналось как невинное развлечение, как разработка живописных декораций к злосчастной «Афродите–80», выродилось в разгадку жуткой шарады, которая затягивала всех, кто к ней подступался, в свои зловещие недра.

Обескураженные или попросту утомленные заторможенной и бессмысленной игрой, статисты один за другим стали уходить, занимая балюстраду рядом с Чарльзом. В итоге среди ширм осталась бродить одна лишь Имеральда – я почти видел, как она скользила по коридорам, защищенная зодиакальными божествами, начертанными моей рукой. Время от времени ее тень мелькала за натянутыми холстами, обретая гротескные очертания.

– Ты придумал для нее чудесную ловушку, Пол, – задумчиво протянул Рэймонд Мэй. – Самый настоящий лабиринт, только вместо Минотавра в нем – окончательно заплутавшая Ариадна.

– Ван Страттен попросил меня возвести все это! – возразил я. – Я думал, что помогаю ей хоть чем-то!

Где-то вдалеке на берегу запела статуя, ее жалобный вой раздался прямо у нас над головами. Несколько распавшихся скульптур с выветрившимися звуковыми стержнями снова собрались из кусков. Перепад температур воскрешал их к жизни, и теперь они тянули странные обрывочные мотивы – пародии на свои же прежние песни.

– Пол! – Тони Сапфир махнул рукой на террасу. – Там что-то происходит!

В пятидесяти ярдах от нас ван Страттен перепрыгнул через перила и встал на один из черных мраморных квадратов, свесив руки по бокам, – солдат-одиночка перед целым строем из ширм. Все остальные уже разошлись, и мы трое остались наедине с Чарльзом и невидимой жительницей лабиринта.

Резкий голос разбитой статуи все еще пронзал воздух. Двумя милями дальше мгла почти скрыла дальний берег, усыпанный коттеджами, улеглась на поверхности столь богатого на секреты озера.

Дымка рассеялась, и громады песчаных рифов будто бы придвинулись вплотную на нас, ощетинившись алыми шипами. Свет пронизал матовую поверхность озера, подсветил ее окаменевшие прожилки, и трезвучия умирающих статуй зазвучали в полный голос.

– Имеральда!

Когда мы вскочили, застигнутые врасплох его голосом, Чарльз ван Страттен уже со всех ног бежал по террасе, выкрикивая ее имя. Прежде чем мы успели что-либо предпринять, он стал разбрасывать ширмы по сторонам, опрокидывая их наземь. В считаные мгновения террасу усыпали клочья рваных холстов и перекладины разбитых в щепки рам. Зодиакальные знаки разлетались по сторонам, как элементы парада во время китайского карнавала.

И только когда первичный круг из полудюжины ширм явил себя, Чарльз замер, переводя дыхание, уперев руки в бока.

– Имеральда! – громко позвал он.

Рэймонд уставился на меня беспомощно:

– Пол, с этим надо что-то делать.

Решительно ступив вперед, Чарльз сорвал последнюю ширму. Мы вдруг увидели ее – Имеральду Гарланд, бегущую прочь от солнечного света, в ореоле белого платья, которое стало походить на сломанные крылья какой-то огромной птицы… а затем со взрывной вспышкой из-под ног ее рванулся блестящий вихрь света. Пауки и скорпионы, усыпанные драгоценностями, перестали быть игрушками – теперь то были орудия смерти, нацеленные на Чарльза ван Страттена.

Беспомощно воздев руки и закрыв голову, он помчался по террасе, и армада драгоценных тварей последовала за ним, высоко подпрыгивая, цепляясь за его плечи и даже за кожу головы. Незадолго до того, как он исчез среди дюн у пляжа, мы увидели его в последний ужасающий раз, беспомощно цепляющегося за драгоценный рой, облепивший его лицо столь плотно, что его черты попросту стерлись. Мы услышали его крик, приглушенный и слабый, сдавленный, до мурашек напоминающий стон рассыпающейся поющей статуи.

…Мы нашли его среди статуй – он лежал ничком на раскаленном песке, роскошный белый костюм запятнала кровь, к ней прилип песок. Вокруг него разбросаны были те механические монстры, которых он сумел растерзать, прежде чем растерзали его самого. По их узловатым лапкам и мандибулам, оторванным и брошенным наземь, стекали рубиновые капли, рисуя на песке абстрактные идеограммы. Блики играли на сапфирах и диамантах, оторванных от своих хозяев.

Мрачным грифом на белом выступе балкона застыла фигура доктора Грабера. Единственные звуки теперь исходили от певчих скульптур, что подхватили последний крик ван Страттена и вплели его ноты в партитуру персонального реквиема.

– Она… убила… – Рэймонд потрясенно покачал головой. – Пол, слышишь? Слышишь, что говорят статуи, – я совершенно точно слышу слова! Он что-то хотел сказать нам о ней…

– О ней, но не о себе. – переступив через обломки смертоносных игрушек, я наклонился над телом, перевернул его, закрыл покойнику глаза. – Она и вправду убила, но не его, а миссис ван Страттен, старую вдову, его мать. Вот вам и ключ к разгадке всей этой фантасмагории. Вчера вечером, когда мы увидели Грабера, она испугалась. Я понял, почему он все время маячит там, на одном месте – именно там стояла старая гарпия, когда Имеральда толкнула ее. Долгие годы Чарльз держал ее здесь, наедине с собственным чувством вины. Не со зла – скорее, он боялся, что под гнетом неудобных вопросов она сломается, правда всплывет. Он все-таки был куда более ответственным человеком, чем казалось… Он не мог понять, что Имеральда так долго жила со своей виной, что спутала ее с личностью самого Чарльза. Убить его было ее единственным освобождением.

Я замолк, поняв, что меня не слушают – Рэймонд и Тони бежали к террасе, а навстречу им уже двигалась сформированная из разобщенной съемочной группы толпа. Громоздкая и угловатая фигура Кэнина выступила вперед, за ним в хвосте плелась троица исполнительных продюсеров. Их недоверчивые взгляды сошлись на распростертом теле. Голоса поющих статуй затихли, унося с собой в глубины ископаемого озера последний жалобный крик Чарльза ван Страттена.

* * *

Год спустя, после того как люди из «Орфей Продакшнз» покинули Западную Лагуну и скандал вокруг смерти Чарльза утих, мы снова отправились к заброшенному особняку в песках – в один из тех унылых безликих вечеров, когда дюны, далекие холмы, освещенные последними лучами солнца, и сами развалины несли на себе отпечаток запредельной тусклости и безжизненности. Конечно, здесь больше не было доктора Грабера. Песок поглотил целиком длинные участки ведущей к этому месту дороги, наросшие гряды опрокинули поющие статуи. Теперь они молчали, и могильную пустоту разбавляло лишь потаенное присутствие Имеральды Гарланд.

Мы нашли ширмы ровно там, где их оставили, выкопали их остатки из песка и сожгли самые безнадежно потрепанные в наспех сооруженном костре. Должно быть, те восходящие столбы фиолетового и карминового дыма первыми сообщили Имеральде о нашем прибытии. На следующий день, когда мы передвигали ширмы, я почувствовал, как она наблюдает откуда-то за нами, заметил проблеск ее голубого платья в укромной тени. Тем не менее, хоть мы и играли каждый день на протяжении всего лета, она ни разу не присоединилась к нам – ее не смогли привлечь даже новые ширмы, нарисованные мной взамен тех, что сгинули. Только в ту ночь, когда я посетил Западную Лагуну в одиночестве, она спустилась ко мне, но заслышав голоса статуй, ожившие еще раз, я убежал прочь, стараясь изгнать из памяти призрачный абрис ее смертельно бледного лица.

По какой-то акустической причуде мертвые скульптуры вдоль берега ожили, и я снова услышал призрачные отголоски последнего крика Чарльза ван Страттена, нашедшего гибель от оравы ополоумевших механических игрушек, которыми управляла безумная хозяйка. По руинам особняка этот низкий рефрен гулял свободно, заполняя собой пустые галереи и залитые лунным светом террасы, возносясь к устьям песчаных рифов и играя последнюю мрачную музыку нарисованной ночи.

1962