Поразила Эллиота внезапность приступа. Джудит с детьми уехали на море захватить кончик лета, а его оставили дома одного, и три дня он наслаждался тишиной комнат, ел, когда вздумается, и потихоньку столярничал в мастерской. За воскресное утро он перечитал все газетные обзоры и тщательно внес еще полдюжины названий в список книг, которые купить-то не надеялся, не то что прочитать. Эти безнадежные упражнения, наряду со сложным процессом приготовления мартини перед ланчем, входили в ритуал короткого холостяцкого отпуска. После обеда он решил пройтись быстрым шагом через Хэмпстедскую пустошь, а потом вернуться и навести порядок к ожидавшемуся вечером возвращению Джудит.

Не вышло. Первый приступ – гриппа, как ему показалось, – поразил его в час дня. Пульсирующая головная боль и подскочившая температура заставили рыться в шкафчике с аптечкой в ванной комнате – и тут же обнаружилось, что аспирин Джудит увезла с собой. Сидя на краю ванны, он обхватил ладонями свою бедную голову: чудилось, что под черепом натягивается вторая кожа, и мозг в ней давится, как спелые фрукты в полотняном мешке.

– Джудит! – выкрикнул он в пустой дом. – Черт!

Боль нарастала, под черепом кололи серебряные иголки. Обессилев, он кое-как дотащился до кровати и упал на нее одетым, прикрыв глаза от тусклого солнца, сиявшего над пустошью.

Через несколько минут болезнь чуть отступила, оставив после себя назойливую основательную мигрень и полное нежелание шевелиться. Еще час он, валяясь на кровати стреноженным бычком, пялился на свое отражение в зеркале туалетного столика. В окно ему был виден играющий под дубами на краю парка малыш – мальчик терпеливо пытался поймать кружащиеся на лету листья. В двадцати ярдах от него сидел, уставившись за деревья, неприметный смуглолицый человечек.

Эта сцена оказала на Эллиота успокаивающее действие, и головная боль растворилась, словно заговоренная качанием ветвей и прыжками мальчугана.

– Странно, – пробормотал он про себя, недоумевая, что это на него вдруг нашло. Впрочем, Джудит не поверит, она всегда считала его чуточку ипохондриком. Лучше бы она была здесь, чем валялась на пляже в Вортинге, а вот то, что дети избавлены от зрелища воющего от боли отца, – удача.

Вставать не хотелось, он предчувствовал новый приступ. Может быть, какой-то вредоносный, но нестойкий вирус? Эллиот откинулся на подушку: запах жены напомнил ему детство и надушенные волосы матери. Он вырос в Индии и помнил катание на лодке с отцом, мощную спину Ганга, алеющую в закатном свете. Калькуттская набережная цвета выжженной земли горела в памяти даже тридцать лет спустя.

Улыбнувшись приятному воспоминанию, Эллиот засмотрелся в потолок, представляя ритмичные убаюкивающие взмахи весел, но его вырвал из задумчивости далекий гудок автомобиля.

Он резко сел, вздрогнув, и оглядел комнату.

Калькутта? Какого беса?..

Воспоминание было фальшивкой. Он в жизни не бывал в Индии, и вообще на Востоке. Родился в Лондоне, жил там же, не считая двух лет аспирантуры в Штатах. А отца, воевавшего с немцами, захваченного в плен при боях Восьмой армии в Северной Африке и большую часть войны проведшего в концлагере, Эллиот в детстве почти не видел.

Но воспоминание о переправе через Ганг было чрезвычайно ярким. Эллиот, надеясь вытряхнуть из головы остатки боли, спустил ноги на пол. Виски опять слегка заныли, но боль, как ни странно, отступила, стоило ему впустить в сознание калькуттскую набережную. Пейзаж, откуда бы он ни взялся, был, несомненно, индийским: Эллиот видел ступени к Гангу, множество дау на реке и даже дым от нескольких скромных погребальных костров на берегу. А больше всего его поразили эмоции, связанные с ложным воспоминанием об отце, сидящем на веслах: чувство надежности, внушенное ритмичными движениями темной фигуры с лицом, неразличимым на фоне заходящего солнца.

Гадая, где он подхватил такое сильное зрительное впечатление, проникшее в память вместе с уникальным личным подтекстом, Эллиот перешел из спальни в кухню. Половина второго – поздновато для ланча. Он равнодушно окинул взглядом упаковки яиц и ряды молочных бутылок в холодильнике. Поем, решил он, а потом устроюсь на диване в гостиной, почитаю или посмотрю телевизор. Вспомнив о телевизоре, он сообразил, что ложное воспоминание с Гангом – почти наверняка забытый отрывок фильма-путешествия, виденного, может быть, еще в детстве. Весь ряд образов с лодкой, живописно разрезающей багровую водную гладь, типичен для стиля кинопутешествий сороковых годов, и Эллиот почти готов был увидеть финальные титры под рокот барабанов.

Успокоив себя выводом, что головная боль каким-то образом «включила» этот зрительный ряд – от мутных фильмов военных лет часто болели глаза, – Эллиот принялся готовить ланч. Не тронув запасы Джудит, он порылся в кладовке. Отыскал рис и немного порошка карри среди специй и солений. Джудит так и не овладела мастерством приготовления настоящего карри, а редкие попытки Эллиота вызывали только насмешливые улыбки. Но сегодня, когда спешить некуда и никто ему не мешает, может быть, и получится.

Эллиот неспешно принялся за приготовление еды, и скоро кухню наполнил пар и аппетитные ароматы карри и чатни. Снаружи неяркое солнце скрылось за тучами, начался первый вечерний дождик. Малыш убежал, но одинокий мужчина все так же сидел на скамейке, только поднял воротник.

С удовольствием вдохнув пар кипящего соуса, Эллиот опустился на табурет и задумался о своей медицинской практике. Обычно по вечерам он вел прием, но сегодня коллега согласился подменить, к его превеликому облегчению: пациентка была трудная, законченная невротичка, устраивала врачам скандалы и даже угрожала жалобой в медкомитет. Правда, обвинения были настолько нелепыми, что в комитете их не примут всерьез.

Карри получился острый – резкая боль под ложечкой обещала несварение. Проклиная свою незадачливость, Эллиот налил стакан молока. Жаль было заглушать вкус пряностей.

– Ты не в форме, старина, – иронически обратился он к самому себе. – Обратись-ка ты к доктору.

И резко встал, щелкнув пальцами. Опять ложная память… Все мысли о медицинской практике, коллеге и пациентке были чистой игрой воображения, никак не связанной с его жизнью. Эллиот работал химиком, занимался исследованиями в биохимической лаборатории одного из онкологических институтов Лондона, но почти не имел дела с врачами и хирургами.

Однако воспоминание о практике, пациентах и прочих врачебных заботах было поразительно острым и стойким – не просто впечатление, а четкая картинка, не уступающая образу биохимической лаборатории.

Эллиот с нарастающим беспокойством выпил стакан молока. Откуда взялись эти образы? Можно подумать, что ему в мозг ввели обрывки чужой памяти. Он прошел в гостиную, сел спиной к окну и со всем хладнокровием профессионала, какое у него еще осталось, стал исследовать себя. За спиной под деревьями парка тихо сидел под дождем человек на скамейке. На него с безопасного расстояния уставилась бродячая дворняга.

Сделав паузу, чтобы взять себя в руки, Эллиот обдуманно принялся исследовать второе ложное воспоминание. И тут же почувствовал, что желудок отпустило, словно, обратившись к чужому сознанию, он ослабил давление на свой разум. Сосредоточившись, Эллиот увидел большой письменный стол из черного дерева, кожаную кушетку, книжные полки и дипломы в рамках на стене – явно кабинет врача. Покинув его, он по широкому ковровому пролету лестницы спустился на мраморный пол вестибюля. В нише слева стоял стол секретарши; рыжая милашка улыбнулась ему из-за пишущей машинки. Потом он оказался на улице, очевидно, в богатом квартале, где среди машин преобладали «роллс-ройсы» и «бентли». Двумястами ярдами дальше двухэтажный автобус проезжал знакомый перекресток.

– Харли-стрит! – вырвалось у Эллиота. Опустившись на место, он оглядел знакомую обстановку гостиной, вымокшие дубы парка – действительность с трудом восстанавливала свои права на его сознание, – напоследок мелькнул еще раз врачебный кабинет, расплывающаяся табличка с именем на кремовой стене. Над крыльцом он увидел позолоченные цифры: 259. Двести пятьдесят девять по Харли-стрит? Ну и что за черт там работает? Поднявшись, Эллиот подошел к окну, окинул взглядом пустошь, потом вернулся в кухню, где еще стоял аромат карри. Желудок снова скрутило, и он поспешно сосредоточился на образе врачебного кабинета. Под отступающую боль ему привиделась невысокая пожилая женщина в больничной палате, с загипсованной левой рукой, а потом перед глазами, отчетливо как фотография, встал служебный вход в Мидлсекскую больницу.

Захватив газету, Эллиот вернулся в гостиную. Спокойствие давалось ему нелегко. Идеальная четкость воспоминаний убеждала, что это не полузабытые обрывки кинофильмов и не игра воображения. Чем больше он на них сосредотачивался, тем реальнее они становились, не желая ни блекнуть, ни исчезать. К тому же слишком сильным был эмоциональный фон. Эмоции, связанные с детским воспоминанием о реке, успокаивали, а вот атмосфера кабинета нагоняла неуверенность и тревогу, словно его настоящего хозяина мучил кошмар.

Боль еще билась в затылок, поэтому Эллиот, подойдя к бару, щедро налил себе виски с содовой. Возможно ли, чтобы он каким-то невероятным образом воспринял бесплотные воспоминания маленького индийца из Калькутты и в то же время – консультирующего врача с Харли-стрит?

На первой полосе газеты взгляд выловил заголовок:

РАЗЫСКИВАЕТСЯ ВРАЧ-ИНДУС

Таинственная смерть жены.

Полиция продолжает поиски психиатра с Харлистрит, доктора Кришнамурти Сингха. СкотландЯрд полагает, что он мог бы прояснить причины смерти своей супруги, миссис Рамадьи Сингх.

Эллиот с огромным облегчением отбросил газету. Вот откуда эти образы, притворяющиеся воспоминаниями! Утром, до первого приступа инфлюэнцы, он незаметно для себя просмотрел статью, а в жару ее содержание разыгралось во всех подробностях. Возможно, вирус – скоротечная инфекция, подхваченная в лаборатории, – вызывал галлюцинации, образы почти фотографического правдоподобия. Даже карри вписался в систему фантазий.

Эллиот задумчиво расхаживал по гостиной, слушая звонкий, как от града, стук дождя в окна. За несколько минут он установил, что в глубине сознания скрывались и другие галлюцинаторные воспоминания, и все они вращались вокруг личности пропавшего врача.

Отделаться от них не удавалось, и тогда Эллиот сознательно отдался течению. Быть может, виновниками копившегося в душе недоброго предчувствия были похоронный барабан дождя и боль под ложечкой. В сознании всплывали смутные идеи, заставляя его беспокойно ерзать в кресле. Он поймал себя на невольных мыслях о смерти жены – событии, окутанном болью и странным, как во сне, насилием. На миг он словно вошел в умирающее сознание жены, погрузился на дно глубочайшего озера, где от крошечного кружка неба его отделяла теснящая грудь толща воды.

Обливаясь пόтом, Эллиот очнулся от кошмара. Вся трагедия смерти жены стояла перед глазами. Конечно, Джудит была жива, отдыхала с замужней сестрой в домике на побережье Вортинга, но телепатический сигнал сильно и настойчиво внушал: утонула.

– Джудит!

Эллиот бросился в прихожую к телефону. Не разум, а психика убедила его, что сцена смерти – не причуда воображения.

Море!

Он схватил трубку, набрал номер телефонной станции. Может быть, Джудит прямо сейчас уплыла одна, а сестра готовит детям чай и не смотрит на берег, не догадывается об опасности.

– Прошу вас, очень срочно, – обратился Эллиот к телефонистке. – Мне нужно поговорить с женой. Думаю, ей грозит опасность. Дайте, пожалуйста, Калькутту, 30331.

– Калькутта 30331. Перевожу на…

– Стойте! – Эллиот привалился к оконной раме. – Я ошибся. Хотел сказать, Вортинг 303…

– Говорите, абонент. Вортинг, три ноль три… – Голос ждал продолжения.

Эллиот устало опустил трубку.

– Надо посмотреть, – глухо проговорил он. – Не тот номер.

Листая страницы телефонной книжки, он вспомнил, что они с Джудит много лет знают номер наизусть и никогда его не записывали.

– Абонент!.. – нетерпеливо повторила телефонистка.

Несколько секунд спустя, попросив связать его со справочной, Эллиот понял, что забыл и имя, и адрес невестки.

– Калькутта 30331, – повторил Эллиот, наливая себе виски. Овладев собой, он осознал, как глупо было бросаться к телефону. Джудит в полной безопасности, едет сейчас с детьми в Лондон, а его сбило с толку предсмертное видение другой женщины. Телефонный номер, однако, застрял в памяти. Загадочный ряд цифр слетел с языка бездумно, как бывает с давно знакомыми номерами. Еще множество таких воспоминаний только и ждали, когда их позовут, – словно разум беглеца прочно обосновался в мозгу Эллиота.

Он поднял с пола газету.

…Доктора Кришнамурти Сингха. Скотланд-Ярд полагает, что он мог бы прояснить причины…

Типичный для Флит-стрит эвфемизм, составная часть сложного шифра, известного и газетчикам, и читателям. Французские газеты, не связанные английскими законами о диффамации, уже вопили бы: «Синяя Борода! Убийца!»

…Следователи дежурят у постели миссис Этель Бурджес, служившей приходящей уборщицей в доме доктора и миссис Сингх и найденной вчера без сознания под лестницей.

Миссис Бурджес! Перед глазами сразу встал образ маленькой старушки с морщинистым, как печеное яблоко, лицом. Она с боязливым упреком смотрела на него с больничной койки Мидлсекса… Рюмка с ополовиненным виски разбилась о кафель у камина. Эллиот бессмысленно уставился на осколки мокрого стекла, потом рухнул на диван и сжал голову руками, сдерживая поток воспоминаний. Помимо воли вспомнился медицинский институт в Калькутте. Мелькали полузнакомые лица однокурсников. Он помнил свой страстный научный интерес к тайнам йоги и индуистской парапсихологии, студенческое общество, опыты по передаче мыслей и тел, и скандал, когда их эксперименты закончились смертью одного из студентов. Минуту Эллиот дивился связности и правдоподобию воспоминания. Оцепенело он напомнил себе, что изучал химию… где? И обомлел, поняв, что забыл. Поспешно обшарив свою память, он обнаружил, что почти не помнит далекого прошлого: откуда он, своих родителей, детства. Вместо этого ему опять с сияющей отчетливостью представилась гребная лодка на багровом Ганге и загадочная улыбка глядящего на него темнокожего гребца. Потом он увидел другую картину: он сам, маленький, пишет в большой бухгалтерской книге, где заботливо стерты все заголовки столбцов, – сидит за столом под низким потолком из бамбуковых жердей, в комнатушке над рыночным складом отца. Чушь! Отбросив воспоминания вместе со всеми их нежными ассоциациями, Эллиот беспокойно вскочил. Сердце лихорадочно колотилось, лоб горел, сознание выстраивало фантастические связи с разыскиваемым полицией доктором Сингхом. Он пощупал себе пульс, склонившись к зеркалу над камином, осмотрел глаза, проверил зрачковый рефлекс – нет ли сотрясения.

Сглотнув сухим горлом, он уставился на руки врача, осматривавшие его тело, и решил позвонить своему доктору. Успокоительные, час сна, и он придет в себя.

В гаснущем вечернем свете цифры на диске были едва видны.

– Алло, алло, – выкрикнул он. – Ответьте, кто-нибудь!

– Да, доктор Сингх, – отозвался женский голос. – Это вы?

Перепуганный Эллиот прикрыл трубку ладонью. Он набирал номер по памяти, но не по своей. И мало того что секретарша узнала его голос – Эллиот тоже узнал ее, знал, как зовут.

Для проверки он открыл микрофон и назвал памятное имя:

– Мисс Тремейн?..

– Доктор Сингх? Вы…

Эллиот усилием воли изменил голос на гортанный:

– Простите, ошибся. Куда я звоню?

Девушка заколебалась. И заговорила – он опять безошибочно узнал ритм и интонации.

– Это Харли-стрит 30331, – осторожно ответила она. – Доктор Сингх, полиция… – Эллиот положил трубку на рычаг. В темноте устало опустился на ковер, уставился в черный прямоугольник двери. Головная боль снова барабанила в виски, потому что он пытался не замечать теснившихся в голове воспоминаний. Лестница над ним вела в мир иной.

* * *

Спустя полчаса он поднял себя на ноги. В поисках кровати, не осмеливаясь зажечь свет, ввалился в комнату и рухнул вслепую. И тут же вскочил, обнаружив, что лежит на обеденном столе. Он забыл расположение и обстановку комнат, их вытеснил другой дом – по-видимому, обычная квартира. На чужом втором этаже он нашел неприбранную детскую, заваленную игрушками и одеждой, забытые детские рисунки, изображавшие безмятежные небеса над церковными шпилями. Едва закрылась дверь, детская растаяла, как забытая картина.

В соседней комнате – спальне – на туалетном столике стоял фотоснимок с лицом миловидной светловолосой женщины – он никогда ее не видел. В темноте кровать, шкафы и зеркала обступили его как декорации сновидения.

– Рамадья, Рамадья, – пробормотал он. Губы выговорили имя умирающей женщины.

Зазвонил телефон. Остановившись на площадке темной лестницы, он слушал пронзительные трели в тишине дома. На свинцовых ногах спустился к аппарату, отрывисто ответил:

– Да?

– Привет, милый, – весело начал женский голос. В трубке слышался шум и гудки поездов. – Алло, это Хэмпстед?..

– Это Харли-стрит 30331, – поспешно перебил он. – Вы ошиблись номером.

– Ох, извините, я думала…

Отрезая голос, который на миг притянул отброшенный на задворки памяти образ, он встал у окна в передней. В узкое стекло видно было, что дождь почти прошел, и среди деревьев повис светлый туман. Промокший человек на скамейке продолжал нести свою вахту, его лицо скрыла темнота. Временами в блике света блестела мокрая одежда.

Эллиот почему-то почувствовал, что должен спешить. Он знал, что предстоит много дел: составить отчет – пока не пропали важные улики, связаться с надежными свидетелями. Пока он отыскивал в шкафу у спальни ботинки и куртку, в голове незамеченными проплывали сотни образов: сцены врачебных приемов, пациентка, которой снимали ЭЭГ, радиатор «бентли» и наклейки автомобильного клуба. Мелькали кусочки улицы неподалеку от Харли-стрит, обрывки бессчетных переходов из кабинета в кабинет, дверь «Заморского клуба», шумный семинар с пафосным докладчиком. Неприятным оказалось раскаяние в смерти жены, но его уравновесило нарастающее внутреннее убеждение, что смерть, как ни парадоксально, была во спасение, насильственным переводом в новую жизнь. Чужой и все же знакомый голос – его собственный – произнес: «Душа, подобно тонкокожему созданию, прячется в первую попавшуюся раковину. Только разбив эту раковину, заставишь ее перебраться в новую».

Пока он спускался по лестнице, несколько раз волнами накатывало головокружение. Надо было найти человека – единственного, кто мог его спасти. Пьяно покачиваясь, он взял трубку и набрал номер.

Жесткий, как полированная слоновая кость, голос ответил:

– Профессор Рамачандран слушает.

– Профессор!..

– Алло? Простите, кто говорит?

Он шумно откашлялся в микрофон.

– Профессор, поймите меня. Опухоль была неоперабельной, это был единственный способ ее спасти – метемпсихоз не только психических, но и соматических функций! – Он заговорил бессвязно, выбрасывая слова слипшимися комьями. – Рамадья ушла, она теперь другая женщина… ни она, ни другие не узнают… Профессор, пожалуйста, скажите когда-нибудь ей… и мне… одно слово…

– Доктор Сингх! – Голос сорвался в крик. – Я не могу больше вам помогать. Вам придется ответить за свое безумие. Я столько раз предупреждал, что ваши эксперименты опасны…

Трубка, выпав из руки, квакала с пола. За окном вспыхивали огни полицейских машин, вращались на крышах призрачными маяками. Отпирая дверь, выходя на ночной холод, он принял последнюю навязанную мысль: светловолосый человек средних лет, химик в институте онкологии – у него необыкновенно восприимчивый разум, открытый сосуд с горлом, широким как тарелка приемной антенны. Он один может спасти. Его зовут Эллиот.

Сидя на скамье, он смотрел на огни за деревьями, приближающиеся зыбкими ореолами. Дождь кончился, светлый туман повис каплями на ветвях, но после домашнего тепла на улице оказалось неожиданно холодно, и за несколько минут в парке он замерз до дрожи. Уходя за деревья, он видел ряд полицейских машин, выстроившихся вдоль объездной дороги в двухстах ярдах от него. Куда бы он ни сворачивал, огни словно бы приближались, хотя ни один не надвигался прямо на него. Он повернул к дому и с удивлением увидел стройного светловолосого мужчину – перейдя дорогу от парка, тот поднялся на крыльцо. Он с изумлением следил, как чужак скрывается за дверью и закрывает ее за собой.

Потом из тумана выступили двое полицейских, ослепили фонарями глаза. Он побежал, но из-за ствола проявился третий, загородил дорогу.

– Ну хватит, – проворчал кто-то, когда он беспомощно забился в их руках. – Давайте-ка поспокойнее.

В темноте собирался круг огней. По парку подбегали новые полицейские. Инспектор с серебряным значком на плече всмотрелся в его лицо – констебль подсветил фонарем.

– Доктор Сингх?

Еще секунду он вслушивался в зависший в мороси звук имени, которое преследовало его весь день. Большая часть сознания приняла это имя с готовностью, но малая доля, сжавшаяся уже в крошечную искорку, в слабую звездочку, скрытую туманом, воспротивилась, сознавая, что он, кем бы ни стал теперь, был когда-то не доктором Сингхом.

– Нет!

Он замотал головой, дернувшись, как от удара тока, высвободил одну руку. Его схватили за плечо, и он вскинул ладони, заслоняясь от лучей и лиц.

Очки свалились и хрустнули под ногами, но без них он видел лучше. Посмотрел на свои ладони. Даже в бледном свете они казались смуглыми. Тонкие изящные пальцы, незнакомый шрам на косточке. И еще он нащупал на подбородке козлиную бородку.

Последний оплот сопротивления в его сознании рухнул, ускользнул в темное недосягаемое прошлое.

– Доктор Кришнамурти Сингх, – уверенно повторил инспектор.

Джудит Эллиот, оставив чемоданы в дверях, провожала взглядом отъезжающие к Хэмпстеду полицейские машины. Двое детей хозяйничали наверху, в детской.

– Какой ужас! Хорошо, что дети не видели ареста. Он отбивался как животное!

Эллиот, расплатившись с таксистом, закрыл дверь.

– Кто это, кстати, был? Надеюсь, не из знакомых?

Джудит оглядела прихожую, заметила телефонную трубку на полу. Наклонилась и положила ее на место.

– Таксист сказал: какой-то психиатр с Харли-стрит. Индус. Вроде бы задушил жену в ванной. Странно то, что она и так умирала – от опухоли в мозге.

– Страшное дело, – поморщился Эллиот. – Может быть, он хотел спасти ее от мучений?

– Задушив, когда она была в сознании? Типично мужская мысль, милый.

Эллиот рассмеялся, проходя с ней в гостиную.

– Ну, милая, хорошо провели время? Как там Молли?

– Хорошо, нам было очень весело. Тебя, конечно, не хватало. Вчера было немножко не по себе: большая волна опрокинула меня, я наглоталась воды. – она помолчала, разглядывая парк за окном. – Знаешь, что странно? Двадцать минут назад я звонила тебе со станции и по ошибке попала на Харли-стрит. Ответил индус, по голосу – типичный врач.

– Не он ли это и был? – ухмыльнулся Эллиот.

– И я о том же подумала. Но разве бы он добрался так быстро от Харли-стрит до Хэмпстеда? Шофер сказал, полиция весь день его искала.

– Может, они задержали не того. Или существует два доктора Сингха. – Эллиот прищелкнул пальцами. – Откуда бы мне знать его имя? Наверно, в газете вычитал.

Джудит кивнула и подошла к нему.

– Да, в утренних писали. – он взял и положил на полку над камином ее шляпу. – Индусы – странный народ. Не знаю почему, вчера, пока боролась с той волной, я вспоминала одну девушку из Индии. Ничего о ней не помню, кроме имени. Рамадья. Кажется, она утонула. Очень была милая и хорошенькая.

– Как ты. – Эллиот обнял ее за талию, но Джудит уже заметила осколки на полу.

– Ага, заметно, что меня не было дома!

Она со смехом обхватила его за плечи и тут же встревоженно отстранилась.

– Милый, почему ты так странно одет? Боже, посмотри! – Под ее пальцами из куртки, как из мокрой губки, выдавилась вода. – Ты же насквозь промок! Где тебя носило весь день?

1963