Ночь, укутав мир бархатным покровом, опустилась на землю, согревая теплом остывающий день. Сбросив туфли, Джоанна взобралась на мраморный парапет и свесила в бездну босые ноги. Ветер играл с подолом её платья, а тугой корсет сжимал талию, причиняя неудобство. Тяжёлая ткань словно приковывала к земле, не давая взлететь. Пальцы, будто мрамор на мраморе, стиснули холодный парапет с такой силой, что, казалось, ещё немного — и камень раскрошится.
Джо резко вздёрнула плечами и закрыла глаза, пытаясь отвлечься. В сознании снова и снова мелькало лицо Кьерана, но детали ускользали, как песок сквозь пальцы. Она отчаянно пыталась вспомнить цвет его глаз — знала, что они не яркие и не тусклые, а напоминают опавшие осенние листья, что-то тёплое и ускользающее. Это была странная зацикленность, не имевшая ничего общего с любовью.
Внезапно невидимая рука легла ей на затылок и больно сдавила, словно тисками. По спине, обжигая кожу, скатилась ледяная капля страха. Джоанна вздрогнула, опасно качнувшись на парапете, но страх лишь сильнее сдавил шею. И тогда она заговорила, обращаясь к невидимому мучителю — Тебе так нравится держать меня в заложниках? — Уверен, что это тебе нравится быть моей заложницей, Джоанна, — раздался насмешливый голос позади. Обернувшись, она увидела Винсента, стоявшего в темноте со скрещёнными руками; его губы искривила презрительная ухмылка. Взгляд, словно у хищного зверя, скользнул по её фигуре, задержавшись на оголённых ногах. — Провести со мной ночь, а потом сбежать, как крыса с тонущего корабля — так похоже на тебя, дорогая. Ты неисправима. Джоанна с вызовом подняла подбородок и шагнула ближе, не отводя глаз. — Ты действительно думаешь, что мне нравится спать с тобой? Ты переоцениваешь себя. Он усмехнулся, в его глазах вспыхнули опасные искры. Резким движением он положил руки ей на бёдра, грубо притянув к себе. — Ты возвращаешься ко мне каждый раз, Джо, значит, тебе это нравится. Хватит врать — ты прирождённая лгунья! Ты мерзкая, никому не нужная лгунья, которую никто никогда не любил. Именно поэтому ты готова отдаться любому, лишь бы почувствовать себя хоть немного нужной, — прошипел он, и слова прозвучали пощёчиной. Джоанна отшатнулась, растерянная и задетая. Заметив это, Винсент злобно ухмыльнулся, грубо схватил её за плечи, оттолкнул к стене и навис над ней, как зверь над жертвой. — Мечтала о своём дружке Кьеране, не так ли? Думала о нём, когда была со мной? — Какое тебе дело, о ком я мечтала? — огрызнулась она, пряча волнение. Он сжал ворот её платья, притянув ближе, его искажённое злобой лицо оказалось вплотную к её лицу. — Так, может, вместе разрушим эту связь? Может, отомстим им обоим? Что скажешь, Джо? — Как ты собираешься это сделать?! Ты вообще понимаешь, что говоришь? — взвизгнула она, вырываясь. Винсент грубо схватил её за подбородок, заставляя поднять голову. — Разве не очевидно? Неужели ты до сих пор не поняла, чего я хочу? — Ничего не очевидно! Не неси чушь! — Джоанна с силой оттолкнула его. Ухмылка исчезла с его губ. Схватив её за запястье, он больно сжал, оставляя красные следы. — Прекрати отталкивать меня, Джо, — прорычал он, тряхнув её. — Ты начинаешь меня злить. — Что, неприятно, когда тебя не желают? — огрызнулась она, глядя ему в глаза. — Говори уже, что собираешься делать? Выкладывай карты! Он нахмурился, скрестил руки на груди. — Мне нужна эта целительница любой ценой. А с дружком делай всё, что заблагорассудится. Можешь хоть в борщ его покрошить. Уголки губ Джоанны дёрнулись в нервной улыбке. Запрокинув голову, она разразилась истерическим хохотом. Винсент ошарашенно смотрел на неё, не в силах скрыть недоумения. Безумный смех эхом отражался от каменных стен. — Эта девица снова не в себе, — пробормотал он, наблюдая, как её трясёт от веселья. — Не могу поверить… — сквозь слёзы смеялась Джоанна, словно услышала самую смешную шутку. Потеряв терпение, Винсент грубо встряхнул её за плечо. — Прекрати! Хватит хохотать, как ненормальная! — Делай с ней всё, что захочешь, Иварт! — выкрикнула она вдруг, назвав его настоящим именем; у него дёрнулся глаз. — Хоть убей, мне плевать! Этой связи между ней и Киром просто не должно существовать! Взбешённый, он схватил её за горло, прижал к холодной стене, сжимая пальцы. — Прекрати беситься и веди себя как подобает даме, чёрт бы тебя побрал! — прорычал он, сдерживая гнев. Джоанна, задыхаясь, снова захохотала и забилась в его руках. — Ты даже не представляешь, как я её ненавижу! Одно её существование выводит меня из себя! Хочу, чтобы она сдохла! Винсент, дрожа от ярости, схватил её за плечи, удерживая. — Прекрати! Хватит! — голос его дрогнул, он встряхнул её. — Ты мне нужна в своём уме! Она пыталась вырваться, но он держал слишком крепко, причиняя боль. — Пообещай мне, что сделаешь это, — немного успокоившись, прошептала она, вцепившись в его рукава. — Пообещай, что разрушишь эту связь любой ценой. Я отдам тебе всё, что захочешь! Иварт пристально посмотрел на неё, его пальцы по-прежнему сжимали плечи. На губах медленно появилась хитрая, зловещая ухмылка. Он резко приблизился, почти прижавшись к ней всем телом. — Всегда знал, что ты мне под стать, Джоанна, — прошептал он на ухо, и по её коже пробежали мурашки. — Я обещаю выполнить твою просьбу. Его губы скользнули к её шее, мягко пробегая по коже обжигающими поцелуями. Руки двинулись к спине, забираясь под одежду, но прикосновения были грубыми; он сжимал тонкую ткань подола, притягивая девушку всё ближе, словно собираясь сломать.
Её кровь смешивалась с дурманом и можжевельником, будто каждая капля становилась бальзамом для смертельных ран. Она излучала сотни насыщенных оттенков — не ведала, что значит любить, предпочитая держать сердце за ржавыми решётками, чем отдать его в ненадёжные руки, не способные справиться с ураганом, бушующим в её душе. Её звали ведьмой из Терновой Рощи, и она была подобна змее, что вводит яд, умело смешивая его с терпким зельем из волчьих ягод, чтобы нанести последний, решительный укус — проникающий в сознание и опьяняющий. Плата за мгновения счастья рядом с ней равна вырванной душе — она не ищет простых решений. Она истинный коллекционер, стремящийся заполучить самые редкие экземпляры. В её жизни не было места компромиссам, она вела бесконечные войны с богом и дьяволом, оставляя простор лишь для тоскующих мыслей. Терпкость недоспелой вишни, резкость характера, загадочные мазки, оставленные художником, обретшим вдохновение в настойке горькой полыни. Нигмаруэтт — не весенний бриз, а лавина хаоса в декабрьских холодах и тяжесть серебряных цепей на запястьях. Одним движением глаз она завораживает; чувственность и страсть в её мире сталкиваются, как буря и пламя, горьковатый шлейф чёрного опиума остаётся на твоих запястьях, когда её пальцы скользят по плечу и находят убежище на шее. Жжёная карамель, щепотка соли на искушающих губах — она наслаждается одиночеством, деля постель с холодом. Ритмы и движения, игривый штрих и случайный взгляд — зеркало её вечного обаяния. Она — лёд, способный растаять лишь в руках того, кто оценит её истинную натуру, ведь в её глазах заключено вечное понимание страсти и трагедии, и только самый искусный знаток сумеет разглядеть за тонкой гранью прелесть и боль, сплетённые в бесконечный танец. Нигма знает, как играть на струнах души, её смех — мелодия, сладкая, как неоправданное счастье, и печальная, как осенний дождь. Она соблазняет мир тайными истинами, оставляя за собой следы уверенности и загадок. Здесь, в поместье лорда Хаоса, в этом безмолвном пространстве, она преображается, как утренняя роса, что танцует под первыми лучами солнца. Каждый её шаг — вызов, каждая улыбка — искушение. А когда ночь окутывает землю чёрным покрывалом, Нигма становится самой собой, освобождаясь от оков и искажённых представлений, навязанных обществом. Где-то в глубине её сердца таится тайна, которую не достать. Это как дуновение ветра, навсегда ушедшее, оставив лишь шёпот в ушах и волнующие воспоминания о том, чем она могла бы быть. Она исследует свои пределы, снова и снова сталкиваясь с собственными страхами и страстями, словно это последний танец перед крушением. Мудрость и безумие, свобода и цепи — каждый день, проведённый с ведьмой, становится удивительным путешествием сквозь её внутренний мир, полный парадоксов и контрастов, обещающих величие и одновременно наполняющих сердце тревогой.
Джоанна прекрасно осознавала, что Иварт терпеливо ждёт её, но не могла заставить себя подняться из удобного кресла — словно вросла в него, превратившись в часть старинной мебели. Тяжёлый груз вины за эгоистичное и недостойное поведение по отношению к тем, кто искренне её поддерживал, давил, словно змея, обвивающая позвоночник. Внутри, как в затхлом болоте, нарастала лужа страха и стыда, смешанных с мучительными уколами жалости к себе. Ей совершенно не хотелось, чтобы он увидел её такой слабой. — Джоанна, сколько тебе лет? — внезапно спросил он, и голос прозвучал будто сквозь толщу воды. Она вздрогнула, осознав, что по-прежнему находится в его просторном кабинете в поместье. Время потерялось в круговороте странных событий. Двадцать? Двадцать один? Она растерялась, не сразу найдясь с ответом. — Зачем ты спрашиваешь? Решил напомнить о разнице в возрасте, чтобы я не забывала, кто здесь главный? Иварт тихонько рассмеялся, спокойно и расслабленно, становясь невыносимо привлекательным, и внутри неё что-то дрогнуло — трусливая, застенчивая искра надежды. Она признавала, что всё ещё любит Кьерана, и это чувство, как старый шрам, не исчезнет за несколько дней или лет. Но глупо отрицать, что её тянет и к Иварту, к его тёмным, бездонным глазам, в которых, казалось, можно утонуть. Джо нахмурилась, пряча смущение глубоко, чтобы его острые когти не добрались до него. — Я хотел бы сказать, — продолжал он, облокачиваясь на полированный стол и сцепляя изящные пальцы, — что в твоём возрасте мир способен обрушиться со всей жестокостью. Твоё восприятие слишком острое, ты видишь вещи в более ярком и болезненном свете, а бремя вины, что ты несёшь на хрупких плечах, безмерно тяжело и может сломать тебя. Она подавила тихий стон. — Ты называешь это острым восприятием? То, что ты безжалостно выдавливаешь из души, пока не станет невыносимо больно и не останется пустоты? Мне кажется, проще игнорировать всё, закрыв глаза и заткнув уши, чем осознавать свои ошибки и глупости, совершённые за эти долгие годы. Века. Он пристально рассматривал её, и его пронзительные, как клинок, глаза, казалось, проникали в самую суть. На мгновение ей почудилось, что он расправляет её сломанные кости, возвращая способность дышать. — Я тоже проходил через это, — тихо заметил он. — Если бы эта острая боль осталась со мной навсегда… Он вздрогнул, покачал головой, отгоняя болезненные воспоминания. — Я бы просто не выжил. Джоанна, поражённая его признанием, чувствовала, как тёмные волны прошлого накатывают снова. Боль бывает разной, но в том, что она ощущала сейчас, смутно угадывался путь к возможному возрождению. Они оба находились здесь, словно в западне, и, возможно, смогут найти слабое утешение в этой пугающей тьме.
Её бледная кожа, словно истончённый пергамент, казалась почти мертвенно-белой при тусклом свете канделябров. В личных покоях витал густой запах жжёной ткани, мускусный аромат и аромат рассыпанных сушёных трав. Нигма, расположившись за массивным письменным столом, с остервенением вдавливала острое перо в дорогой пергамент, будто пытаясь продырявить его насквозь. Она намеренно не смотрела на Иварта, однако он не мог не заметить, как шёлковый, расшитый золотыми нитями халат небрежно съехал с её хрупкого плеча, открывая белоснежную кожу. Ведьмам не знакомы стыд и скромность; он настойчиво напоминал себе об этом, делая нарочито громкий шаг в её сторону. Нигма лениво повернула голову, и чёрные, как вороново крыло, волосы хлестнули её по лицу, а тонкие аристократичные черты исказились от гримасы раздражения. Она потянулась к хрустальному бокалу с тёмно-красным вином и сделала медленный, тягучий глоток. — Явился, — фыркнула она с явным презрением. Иварт не обратил на колкость внимания, но глаз не сводил — правда, старался смотреть только на лицо, блуждая взглядом по искажённым чертам, избегая опускаться ниже. Поправив спутанные тёмные волосы, он делал вид, что не замечает провокации. Некоторое время он молча наблюдал, не пересекая невидимых границ её личного пространства. — Чтоб ты сдох, — пробормотала она себе под нос, наклоняясь к столу и вдыхая какую-то белую субстанцию с небольшого блюдца. — Чтоб ты сдох, — повторила чуть громче и медленно подняла на него взгляд. Иварт обошёл стол, стараясь встать напротив, но по-прежнему избегал смотреть прямо. Краем глаза он уловил, что под халатом действительно ничего нет. Почувствовав его взгляд, Нигма с раздражением уставилась на него. — Что, решил снова поиграть в кукловода? — съязвила она. Она усмехнулась, сделала ещё глоток вина и, прижав тыльную сторону ладони к губам, словно пряча смущение, наконец проглотила. — Ты посмотри, как ты выглядишь, — тихо произнёс он, не выдержав её взгляда. Нигма нервно и громко рассмеялась, указав на него дрожащим пальцем, но внезапно замолкла, глядя ему в глаза. Иварт кожей ощутил за холодной, надменной маской невыносимую боль — сотни горьких, невысказанных вещей. Она медленно облизала пухлые губы и положила гусиное перо рядом с недописанным письмом. — Что ты пишешь? — требовательно спросил он, когда её тонкие пальцы накрыли листок, спешно пряча написанное. — Это письмо для твоего брата, не так ли? Я же говорил тебе… — Ты говорил мне, — язвительно парировала она, — я всего лишь твоя дорогая игрушка, Иварт. Что ещё тебе от меня нужно, чтобы ты отстал? В её словах звучала неприкрытая горечь — не язвительность и не самодовольное превосходство, а настоящая боль. Она в отчаянии опустила голову на руки, и накрашенные чёрным лаком ногти с силой впились в нежную кожу, словно стремясь заглушить душевные муки физической болью. Он медленно протянул к ней руку. — Отдай мне это письмо, — тихо, но настойчиво потребовал он. Нигма издала короткий нервный смешок. Он почувствовал, как ведьма насмехается над ним. Сначала она с вызовом подняла пронзительный взгляд, затем резко встала и ткнула пальцем в пергамент, рискуя разорвать его острым ногтем. — Ты не можешь просто уйти от этого, — произнёс Иварт, пытаясь поймать её ускользающий взгляд. — Мы должны выяснить всё прямо сейчас. Словно не слыша, она наполнила бокал до краёв — будто собиралась выпить на удачу — и её взгляд остался холодным и настороженным. — А что, если я совсем этого не хочу? — с вызовом спросила она, прекрасно зная, что ответ уже готов. Это было почти детской уловкой. Иварт наклонился, подняв смятый пергамент с пола, а Нигма гордо смотрела на него сверху вниз, даже не потрудившись поправить халат. — В будущем такие вещи ты будешь обсуждать исключительно со мной, — отрезал он. — А если не буду? Что ты тогда сделаешь? — выплюнула она, словно яд. — Это приказ. Она с горечью кивнула, и когда он вновь встретил её взгляд, то невольно отшатнулся: в её глазах было столько неприкрытой боли, которую она причиняла в первую очередь себе. Нигма, выпустив наружу гнев, сломала гусиное перо пополам, бросила его на пол, а затем в ярости сбросила книги и чернильницы, обрызгав всё чернилами. Грохот разбудил перепуганных слуг, и они начали вбегать в покои. — Убирайтесь вон! — пронзительно закричала она. — Я сказала, вон! В её голосе смешались истерия и колоссальная сила. Иварт, окаменев, молча наблюдал, как она вымещает ярость на окружающих, толкая их и дёргая за одежду. Втайне он упивался хаосом. Когда толпа покинула комнату и двери с громким хлопком закрылись, Нигма сжала волосы в кулаках, посмотрела на него с отчаянием и нервно сглотнула. Свет канделябров был тусклым, но даже так он заметил: на её лице нет слёз. Гнева — хоть отбавляй, боли — в избытке, но ни слезинки. — Я так ненавижу тебя, — прошептала она, и этот шёпот громом отозвался в его ушах. Ему захотелось оглохнуть. — Я так ненавижу тебя, бессмертный. — Я знаю, — ответил он с горечью и странным смирением. Она прошла мимо, и он, повинуясь инстинкту, перехватил её ледяные пальцы, резко разворачивая к себе. — У тебя осталось ровно два месяца, — прошипела она почти как обещание. — А потом я найду способ отомстить тебе за всё. — Ты и сейчас уже мстишь, разве нет? — тихо спросил он. На её лице появилась нервная, неестественная улыбка. Она медленно подняла руку, но пальцы застыли в миллиметре от его щеки, словно наткнувшись на невидимую преграду. Она смотрела с таким отвращением, будто любое прикосновение к нему могло оказаться смертельным. — Пока я мщу только себе, — произнесла она едва слышно и выдернула руку. — А теперь, если ты меня не испытываешь, оставь меня одну. Если не хочешь снова услышать лекции о моём единственном живом родственнике, которого ты у меня отнял. Он почти потянулся к ней — почти поцеловал в манящие губы, почти нежно обнял, почти умолял забыть всё, разлюбить и перестать наказывать себя за чувства. Но в конце концов не сделал ничего. Медленно развернулся на каблуках, бросил печальный взгляд через плечо и безропотно покинул покои. Сегодня, к его удивлению, он оказался не единственным, кто отдаёт приказы. В ней было гораздо больше истинного царственного величия, чем она сама предполагала.
— Ты с ней спишь? — тихо спросила Джоанна, нарушая тягостное молчание. Она сидела перед тарелкой с изысканными блюдами, но не притрагивалась к еде, понимая, что её наверняка вывернет от отвращения. Иварт едва не поперхнулся вином, закашлялся и, переведя дыхание, снова принялся за еду как ни в чём не бывало. Он не удостоил Джо ни единым взглядом с самого утра, словно она была невидимкой. — К чему этот вопрос? — лениво произнёс он. — Просто отвечай, — потребовала она. — Конечно, — раздался надменный голос Нигмы, и звук её быстрых шагов чётко отдавался от пола, создавая тревожное эхо. — Ты действительно удивлена, наивная? Он делает то же самое и с тобой. — Она вальяжно уселась за стол, бросив на Джо презрительный взгляд. Мужчина хмыкнул, закатив глаза. — Скоро вы тут устроите драку за титул главной любовницы, — небрежно бросил он, хотя в его глазах сквозила усталость. — Порой мне кажется, что эта ведьма выцарапает мне глаза и добавит их в тот самый отвратительный суп, — заметила Джоанна, стараясь не выглядеть жалкой. Ей безумно хотелось сжаться в комок, забиться в тёмный угол и разрыдаться, вспоминая мучительные чувства омерзения, страха и ужаса. Кроме того, её переполняло желание разорвать Нигму, с её лицемерным высокомерием, на мелкие куски. Джо не могла терпеть её показное превосходство, которое так фальшиво сочеталось с тем, что пряталось под маской. Это была не просто ненависть — это был протест против всего, что Нигма олицетворяла, против зла, что ядовитым плющом расползалось вокруг. Нигма расхохоталась, наслаждаясь её муками. — Твои глаза — настоящий деликатес, лунокрылая, — произнесла она с безумным блеском. Джо скрипнула зубами, ей захотелось схватить ведьму за плечи и несколько раз ударить затылком о стену, чтобы стереть эту надменную улыбку. Но она понимала, что не стоит марать руки. Казалось, она всю жизнь готовилась к этой встрече, но теперь сдерживалась. Несколько месяцев в этом зловещем поместье сделали её нервной и дёрганой — видимо, неизбежное последствие близости к Хаосу. — Если ты будешь меня и дальше бесить, — небрежно проговорила Нигма, даже не повернув головы, — ты просто бесследно исчезнешь. Её взгляд, внешне спокойный, но дикий, как у зверя, вызывал у Джо ощущение хрупкой опасности. — Ты тут ровным счётом ничего не решаешь, — ответила Джоанна свысока, хотя внутри бурлила безысходность. Нигма грациозно поднялась — высокая, болезненно худощавая, смотрела сверху вниз с явным презрением. — О, поверь мне, лунокрылая, я решаю тут абсолютно всё, — прошипела она, и её жутковатая улыбка искрилась безумием. Иварт, откинувшись на спинку кресла, с наслаждением потягивал вино, не вмешиваясь.
Нигма — безупречная, опасная ведьма, к которой, несмотря на все предупреждения, всегда манило, словно мотылька на пламя. Она умела так искусно играть чувствами, что кровь бурлила в венах, сердце бешено забивалось, а внутренние демоны поднимали косматые головы, упираясь рогами в рёбра. Она была неприступной аристократкой до кончиков пальцев: слегка прикусывала внутреннюю сторону щеки, а пухлые губы, окрашенные в насыщенный багровый, непроизвольно сжимала, создавая слегка размазанный контур — это придавало её образу особый, неповторимый шарм. Джоанна же была словно болезненный укол её пронзительного взгляда — проникала под кожу, пробираясь к самому сердцу, но этот взгляд хотелось искать вновь и вновь. В воздухе витал аромат камелии, смешанный с едва уловимыми весенними нотами. Шёлковые ткани, струящиеся по телу Нигмы, контрастировали с грубоватыми изгибами холодных скульптур. Случайные прикосновения сводили с ума, опьяняя не хуже вина. Она была той, ради которой без колебаний готов нырнуть в омут, в порыве безумия сломать мир голыми руками и осушить флакон с обжигающей жидкой смертью. Каждое мгновение рядом с этими двумя женщинами превращалось в магическое представление, где реальность отступала, уступая место страсти и безумию. Иварт чувствовал, как мир теряет чёткие очертания, а каждое движение искрится дождём страсти.
Темница лорда Хаоса, вопреки ожиданиям, напоминала роскошные палаты с вычурными золотыми украшениями, изобилием изысканной еды и оружием. Оружие было повсюду: мечи, кинжалы, топоры, нагинаты — всё блестящее, тёмное, словно поглощавшее свет факелов, бессильно горящих на стенах. У Джоанны когда-то был свой меч, с гордостью названный Убийцей Богов. Она считала его совершенным орудием, пока с ужасом не осознала, что и сама превратилась в безжалостную убийцу, предназначенную для устранения наделённых божественной властью. «Ты сделана из глины», — твердили ей без устали. «Бендида вдохнула в тебя жизнь», — упрямо утверждал Иварт. В этом была доля правды, которую она долго отказывалась признавать. Джоанна, словно податливая глина, формировалась под давлением чужих ожиданий, слепо веря каждому слову, пока однажды, обессилев, не застыла бездушной статуей. Она доверяла покровителям, словно наивный ягнёнок на заклание, покорно принимая каждую порцию концентрированной лжи. Но однажды лживая жизнь превратила её в послушную марионетку, невинную жертву. Она никогда не была охотницей или убийцей богов, как ей внушали, — лишь чем-то промежуточным, искусно созданным с коварной целью. Джоанна всегда была готова умереть за правое дело, но только если оно не замешано на смертельной лжи. Убежав из Сент-Эмерод вместе с Ивартом, она так и не вернулась домой. Каждый раз она верила, что обошла законы, написанные богами. Стоя посреди темницы, она словно слышала его насмешливый смех, сдавливающий грудь. — Это всегда был ты, верно? — слова прозвучали с горечью и злобой. Она ощущала себя разбитой, как дорогая ваза, упавшая с высоты и разлетевшаяся на осколки, которые уже не склеить. Как в тот момент, когда поняла, что не существовало никакого Ордена все эти годы; когда упала к Иварту, осознав, что вся её история была тщательно спланированным спектаклем, служившим чужим интересам. У неё больше не было дома. Она не могла вернуться в Орден. — Ты намеренно заманивал меня сюда долгие годы, — прошептала она, глядя в его насмешливые глаза. Глаза Иварта таинственно блестели, как у хитроумного лиса, готового к прыжку. Возможно, он ослаб, но сохранил хищную хватку. — Это гораздо честнее, чем то, как другие боги обошлись бы с тобой, Джоанна, — мягко произнёс он, оставаясь неподвижным в своём роскошном кресле, словно на троне из костей поверженных врагов. — Выпей со мной, Джо. Твой путь был невероятно сложным. — Он протянул ей драгоценный кубок с вином. Раны на его руках, словно от когтей дикого зверя, казалось, никогда не заживали — вечная гангрена, наказание за ненасытность. Девушка ожидала лишь боли в груди, но внутри разгорался настоящий пожар. Ярость Иварта захлестнула её лёгкие с первым же мучительным вдохом. Или же она просто безмерно устала от роли покорной марионетки, жаждущей свободы, как когда-то запертая в Ордене маленькая девочка, мечтавшая увидеть огромный мир за пределами книжных страниц. — Ты всегда, без исключения, действовала строго по моему сценарию, — произнёс Иварт, смакуя слова, словно изысканное вино. — Но я не стану лицемерить и говорить о высоком предназначении. Джо обессиленно опустилась перед ним на колени, не ощущая кончиков пальцев. Она с такой силой сжимала инкрустированный кубок, что металл начал гнуться, а вино расплёскивалось по мраморному полу. Она этого даже не замечала. — Чего ты хочешь от меня в этот раз? — тихо, но твёрдо спросила она. Он наклонился, почти касаясь её лица, едва заметно проводя кончиками пальцев по холодным скулам. Она почувствовала, как старые нити, словно ржавые цепи, вновь натягиваются, готовясь затянуть её. Но кто тянет за них? Безжалостные боги или тот, кому она теперь служит? — Я никогда, ни с кем, не желал делить своё безграничное могущество, — произнёс он, и слова змеиным шёпотом окутали её, заставляя кровь стыть в жилах. — Я желаю ровно того же, что и ты, Джоанна. Дай нам свободу.
Иварт, вопреки расхожему мнению, не был олицетворением всепоглощающего хаоса. Он оставался самодовольным, избалованным мальчишкой, с маниакальной настойчивостью пытавшимся открыть ящик Пандоры, поглотить первобытный хаос, который, как он верил, принадлежал ему по праву рождения. Ради этой цели он был готов на всё, даже хладнокровно погубить свою родную сестру Ивэлль, не испытывая угрызений совести. Он до сих пор отчётливо помнил тот роковой день, когда родители, разочаровавшись в нём, отвернулись: для них семья всегда была важнее власти. Но он, одержимый, оставался лишь наивным, эгоистичным мальчишкой, и эта пагубная страсть отравила его изнутри, сделав чудовищем. Лёжа в тепле роскошной постели, Иварт чувствовал, как нежно сопит рядом Нигма, словно тихий ангел. Он снова размышлял о сестре. Их знатный род из поколения в поколение верно служил хаосу, и предков вполне устраивала их скромная, но важная роль. Но Ивэлль всегда выделялась, была соткана из лунного света. Он никак не мог понять, почему она настолько не похожа на него и родителей, а те категорически отказывались отвечать. Лишь много позже он осознал: его милая сестра была истинным олицетворением баланса, таинственным ключом к первозданному хаосу, который манил его с невероятной силой. «Ты пойдёшь за мной, Ивэлль? Стань моей верной союзницей, и мы вместе завоюем мир», — восклицал он. «Нет, мой дорогой брат. Мне не нужен мир, поглощённый хаосом и разрушением. Для вселенной необходим хрупкий баланс», — спокойно отвечала она. Он вспомнил, как отчаянно кричала сестра, а он, словно садист, с наслаждением внимал её мукам, как вампир забирал её животворящую силу, стремясь приблизиться к цели. Любил ли он её по-настоящему? «Я, конечно, любил её. Но, отец, она сама не захотела разделить со мной власть», — твердил он как мантру, оправдывая себя. В отравленном сознании снова и снова звучали слова матери: «Ты хуже всех чудовищ, которых я когда-либо знала!» Этот горький упрёк тяжёлым грузом давил на него. Он был законченным изгнанником, никому не нужным и брошенным, поскольку всё ещё одержимо искал высшие силы, забыв о семье, которая когда-то была важнее всего.
— Почему ты так на ней помешан? — Нигма, словно разъярённый шторм, металась по залу перед Ивартом. — Ты повёл себя как одержимый, прямо как Кьеран! Она сжала кулаки, зажмурилась, стараясь успокоиться. — Мне просто необходимо вернуть свою сестру, — ровно, без эмоций произнёс Иварт. — Её больше нет, чёрт тебя дери! — в отчаянии закричала она. — Ты же сам её безжалостно убил, разве ты забыл, идиот? — Я убил её сотни лет назад, но она, вопреки всему, вернулась! — рявкнул он. — Только с её помощью я смогу добраться до первобытного хаоса, Нигма, ты должна понять. Посмотри, — он резко засучил рукав дорогой рубашки, под которым плоть разъедала жуткая коррозия, превращая кожу в гниющую труху. — Моё тело разваливается на части, мне отчаянно нужен хаос, иначе… — Иначе ты просто сдохнешь, — выплюнула она совершенно спокойно, даже не взглянув. — Возможно, так будет лучше для всех. Ты самый настоящий безумец, Иварт. Самый безумный из всех сосудов хаоса. Его лицо исказила злобная гримаса. Он вскочил с трона, быстрым шагом подскочил к Нигме, грубо схватил её за шею и с силой припечатал головой к холодному полу. — Ты мерзкая тварь, Нигма, — прорычал он, задыхаясь от ярости. — Ты никому не нужная, презренная ведьма, которую я пригрел из жалости. — Как и ты сам, — прошептала она, находясь в сантиметре от его искажённых губ. Он резко выпустил её, отвернулся, словно испытывая отвращение к себе, и поправил кольца на тонких пальцах. — Я всё равно доберусь до неё, чего бы мне это ни стоило. Клянусь, даже если придётся снова её убить, чтобы достичь цели. Я доберусь до хаоса, и ты поможешь мне. — Ты хоть понимаешь, где его следует искать, безумец? — прошипела Нигма, поднимаясь с пола. — Узнаешь позже, — туманно ответил он.
Она должна чувствовать отвращение. Яростной злобы, терзавшей её всё изгнание, для Иварта недостаточно — он привык. Выросший в презрении, он даже не заметит её ненависти, лишь усмехнётся. В отличие от неё, Нигмы, которую он видит насквозь, безжалостно разрезая актёрскую маску, как перезрелый фрукт, чья тонкая кожура лопается от лёгкого прикосновения. Как тот острый нож, которым она угрожала перерезать глотку ненавистному принцу. Когда-то ненавистному? Или по-прежнему? Нигма и сама не знала ответа. Впервые за долгое время она дышала полной грудью свежим воздухом свободы, оказавшись в Тёмных Топях. Почувствовал ли эту перемену Иварт? Где тот робкий, испуганный трусливый мальчишка, которым он когда-то был? Ответ обжигал. Он остался на самом дне, вместе с её страданиями. Её не было рядом всего месяц, а Иварт всё ещё не освободился от оцепенения, вызванного её властью над ним. — Ты получала мои письма, Нигма? — небрежно спросил он с насмешливыми нотками. Конечно, он, как всегда, издевался, играя с её чувствами. И острое лезвие стали, спрятанное в рукаве, вдруг перестало казаться такой уж плохой идеей. Она в ярости пыталась убить одного высокопоставленного принца, так почему бы не отыграться теперь на этом самодовольном короле? — Ты смеёшься надо мной, Иварт? — прошептала она, и в голосе проступила неприкрытая боль. Весь образ холодной, неприступной девицы мгновенно спал. Сколько бы Нигма ни умела лгать, она никогда не сыграет столь правдоподобно, как лицемерный Иварт. И, конечно, он смеялся в ответ. Развалившись на роскошном диване, полный сознания безнаказанности и бессмертия, он был истинным королём Хаоса. — Конечно, моя дорогая Нигма, моё милое, но надоедливое наказание, — произнёс он резче, и смех застрял у него в горле. Он помрачнел, с трудом поднялся, и в его взгляде вспыхнула злоба. — Конечно, я усердно отправлял письма в твой нелепый, проклятый смертный мир исключительно для того, чтобы сейчас посмеяться над тобой. Иварт резко вскинул брови; его напускная беззаботность и контроль над эмоциями нелепо противоречили напряжённому голосу и язвительным словам, как визг косы о камень. Он сжал челюсть, сдерживая гнев. — По всей видимости, смеяться в этой ситуации должна ты, — выплюнул он. За ядом и маской иронии вдруг открылось нечто большее. Нигме отчаянно захотелось сорвать эту маску с его красивого лица, обнажив истинную сущность. — И что же ты мне так усердно писал всё это время? — небрежно спросила она, возвращая ему притворную сладость. В голове шумело море, и вновь давила океанская глубина, под которой она когда-то едва не погибла. Иварт стремительно приблизился — безрассудно и необдуманно. Его верная сенешаль, Нигма Дуате, его теневой помощник и бывший и будущий кукловод, чьи нити так опрометчиво разорвались, может без колебаний вонзить ему нож в бок, оборвав бессмертную жизнь. — Ты ведь совершенно не догадываешься, правда? — тихо спросил он, и его тонкие пальцы нежно коснулись сжатого до побелевших костяшек кулака Нигмы. Он навис над ней, вызывая приступ бешенства своим превосходством в росте. Но на долю секунды в глубине его чёрных глаз она заметила внезапную уязвимость, способную ранить, словно двустороннее лезвие, и тут же отпрянула. Неужели тоска? Её сердце болезненно сжалось. — Я за долгое молчание проклинал тебя, Нигма, — тихо произнёс Иварт, нежно касаясь её щеки и внезапно закрывая глаза, будто ему было больно смотреть на неё. Словно он не мог отвести взгляда, заворожённый её красотой. Лезвие стали жгло кожу под широким рукавом. Снаружи раздался громкий шум, и в какофонии послышались отчаянные крики, тонущие в лязге металла. — Я ждал, когда ты вернёшься домой, Нигма, я отчаянно ждал этого… — выдохнул Иварт, открывая глаза, и она вдруг осознала, что заворожённо перестала дышать. Иварт обратил взор к распахнутым дверям. На его губах появилась знакомая хищная усмешка, предвещающая беду. — Думаю, теперь, моя дорогая, ты просто обязана меня убить, — с вызовом произнёс он. — Договори уже! — резко выкрикнула она, и в ушах возник вакуум. — Что договорить, Нигма? — удивлённо вскинул брови Иварт. — Договори, что ты хотел сказать, и всё! — в отчаянии прошептала она. — Хорошо, — коротко ответил он, словно подчиняясь её воле. Ей словно распороло кожу, когда он поднял руку и погладил её по щеке. Её лихорадило яростью, беспомощностью, лютым бешенством и непониманием, когда Иварт склонился и прошептал на ухо — Я ждал, когда ты вернёшься ко мне.