Сент-Эмерод, Альентар. Январь, 1999 год. Сталь играла на свету, бросая отблески на стены. Нигма крутила клинок в пальцах, не замечая, как её ладони разгорались всё ярче — словно стали двумя солнцами, едва сдерживающими всепоглощающее пламя. Нетерпение и тревога разрывали её на части, тревожили штиль силы внутри.

Ей хватило бы сил на тёмный столп энергии. На несколько. Она могла бы попытаться ещё раз уничтожить Иварта и его монстров, его армию, не оставив и следа — лишь росчерки пепла на выжженной земле, где никогда не вырастут цветы.

Сталь Ифритов в руке была тяжела — не весом, а ответственностью, будто вплавленной в эфес, в идеально ровные грани и рассекающее остриё. Эту сталь нужно заслужить, как говорил ей Кьеран.

Нигма не знала, почему Иварт не приказал забрать у неё оружие: кинжал нашёлся в ящике трюмо, словно забытый нож для писем. Она поджала под себя босые ноги, крепче сжимая рукоять и игнорируя подкатывающую к горлу тошноту — предчувствие беды.

Ей приходилось убивать. Хладнокровно или на горячке эмоций. Мысль об этом ужасала, заставляя внутренности стынуть, пока едкая желчь подкатывала к гортани, разливаясь тошнотворной горечью. Ей казалось, что собственный яд, приправленный страхом, разъест её всю, выльется из глазниц, сквозь плотно сомкнутые губы.

— Нужно всё закончить, — шептала она в сгущающихся сумерках: розовых и лиловых, почти кровавых, льющихся и растекающихся по земле вязким пятном. Или то воображение, помноженное на груз ответственности?

Нигма не была уверена, что её плечи выдержат, не переломятся, как она вся — сломается на первом и последнем шаге. Бойни, схватки, погони — на открытом поле войны легче ненавидеть, легче совершить то, что немыслимым казалось, невозможным.

Нигма должна быть сильной. Как Меланта. Как Конрад. Как Илина и Раук, как Анка и как Кьеран, защищающий Иветт. Она должна.

«Тогда почему ты до сих пор этого не сделала?»

Ярость прокатилась по всему телу Нигмы, вздымаясь в каждом позвонке, пульсируя в голове и обжигая лицо жаром. Она ненавидела Иварта за то, что его поступки не позволяли относиться к нему однозначно, выкрасить его образ одной чёрной краской и навсегда забыть его голос, ощущение крепкого предплечья под пальцами, его улыбки, уклончивые ответы и тревогу, таившуюся на дне его глаз.

Нигма долго не могла понять, что же царапало её изнутри с того момента, когда она впервые явилась к Иварту, — словно наваждение. Оказалось, это чувство терзало не её одну. Но это гнетущее беспокойство, отдающее гнилью, могло быть связано с Джоанной. Мало что другое имело значение для них обоих.

Она нащупала под покрывалом кинжал и сжала всё ещё тёплую рукоять. Ощущение было отвратительным.

«Скоро», — говорил ей Иварт. «Сегодня», — подумала Нигма.

Ложка дрожала в пальцах. Джоанна сжала их сильнее, но тремор всё равно был заметен. Съеденная каша встала поперёк горла, подкатывала обратно, и Джоанна боялась, что выплюнет весь этот завтрак, обед, ужин — всё слилось в одно, размывая границы между днями.

Она готова была удавить себя за эту слабость, изрезать на куски, но и это подобие мощи не сравнилось бы с той силой, что сорвалась с цепей на поле боя и взмыла в небо, порождённая скверной, похоронив под камнями причину войны, жажду власти и силы.

Круг должен был замкнуться, стерев в порошок кости и плоть. Они должны были стать прахом.

Ложка противно звякнула о чашку с кашей. Джоанна съела лишь половину. Она смотрела на позолоченный край, водила по нему большим пальцем, поджав губы.

Лучше бы она умерла там, под камнями.

— Я знаю, о чём ты думаешь.

Джоанна вздрогнула, позабыв о том, что в комнате, ставшей одновременно лазаретом и темницей, она не одна. Когда-то эти стены воспринимались иначе: сюда она возвращалась после занятий и падала на кровать, обессиленная, но с приятным чувством, что делала что-то полезное для Альентара, что стоила большего.

Ностальгия кольнула в груди, напоминая о временах, когда она не знала о тьме и чужих амбициях, когда жадно глотала впечатления, пока не узнала, что вода отравлена.

— О том, что тот, кто готовит мне эту кашу, очень меня не любит. — Поверь, она всегда была отвратительной.

Нигма сидела рядом, на притащенном из угла стуле, сложив на коленях руки. Сложно было смотреть на них и не вспоминать, как эти ловкие пальцы заплетали Джоанне волосы в витиеватую причёску, как порхали над её лицом, создавая нечто невообразимое, восхитительное. Так Джоанна думала, глядя на себя в зеркало в ту ночь, полную волшебства, желания и обмана.

Иногда она ловила себя на мысли: «а что, если?», и старательно гнала её прочь. Особенно в последние недели, полные болезненной слабости, иссушившей её.

Нигма поправила волосы. Рефлекторно потянулась к капюшону, но в нём не было нужды. Джоанна подозревала, что дело тут не в принятии себя.

Её кулаки сжались непроизвольно, от слабости подступала тошнота, но ярость внутри зажглась не искрой, а пожаром. «Я достану тебя, доберусь до тебя».

— Лучше бы я умерла, чем быть такой. Вот о чём я думала, глядя на своё отражение в любой поверхности, — произнесла Джоанна, криво усмехнувшись своим словам. Шрамы на её щеках стали ещё темнее, и Нигма благодарила богов за повязку на глазу, скрывавшую глубокий провал. Она видела достаточно ужасов, но её сердце сжималось при взгляде на рыжеволосую. Только ей известно, как Джоанне было страшно — невыносимо страшно. Перед тьмой, порождёнными монстрами и перед жестокостью, лишённой милосердия. Она бросилась сражаться на стороне Иварта, но Нигма не удивлялась: Джо всегда была ведома его Хаосом. И, вероятно, останется такой.

— Теперь ты так не думаешь? Вопрос прозвучал грубо, и Джоанна поморщилась от собственной неловкости, с какой раньше сшибала локтями тарелки со столов в поместье лорда под ругань кухарок. Теперь она проявляла бестактность в словах.

Нигма пожала плечами. Движение вышло почти легкомысленным, но всё равно каким-то сломанным. Ей досталось слишком сильно, и усилия лекарей улучшить её состояние и внешний вид пока не приносили видимых результатов.

Теплота разлилась в груди Нигмы, сменяясь горькой скорбью: битва была выиграна, едва начавшись. Иварт исчез, как и все его порождения. Орден всё ещё искал его, ведь он не погиб.

Джоанна, вероятно, считала себя главной грешницей, поскольку не добилась своей цели. Воспоминания о прикосновении к чужой шее и плечам отозвались покалыванием в пальцах. Она отчётливо помнила, как бледен был Иварт и какой тёмной была кровь, заливающая его грудь и живот, омрачая совершенство, не испорченное даже шрамами.

Нигма жалела, что не смогла натравить на него его же монстров. Нигма презирала себя за это.

Джо откинулась на подушки, ощущая, как ломило и выворачивало каждую мышцу. Тянущая боль бездействия, когда желание пошевелиться переплеталось с тягой вылезти из собственной кожи. Казалось, стоит закрыть и открыть глаза — и из них хлынут чёрные воды, совсем как пески Оникса. За окном шумели вековые дубы и юные ели, а наступающий закат окрашивал комнату в розовые, почти лиловые тона.

Глядя на танец пылинок в воздухе, Джоанна мыслями вернулась в ту ночь, на долю секунды выпадая из реальности.

Хаоситы окружили их с Ивартом; их тела, заваленные камнями, переломанные и опустошённые скверной. Подоспевшие Ифриты не позволили хаоситам добраться до неё, умирающей под завалами обрушившегося купола, лежащей на груди Иварта и чувствующей, как слабеет его хватка, как стихают удары его сердца.

Символично было бы умереть именно так.

Джо невольно нащупала внутри нить, но не решалась последовать за ней. Не сейчас. Привыкшая к ответу, она не услышала встречного зова и замерла, сосредоточиваясь на тишине внутри. Иварт не отвечал, и Джо упёрлась в наглухо закрытую стену. Это было странно для того, кто не давал ей покоя, и неожиданно ранило — скорее злило. В своё время она мечтала, чтобы эта связь между ними исчезла. Да чтоб её разорвали создания хаоса.

Джо раздражённо схватилась за зеркало на прикроватной тумбе, словно царица из сказок, что вечно искала изъяны в своём отражении. Глядя на выжженные волосы и остроту выпирающих костей, делающих её лицо злее, она не ощущала желания расплакаться. Что-то подсказывало ей, что могло быть хуже. Хотелось, чтобы хуже было ему. Чтобы его волосы выцвели, чтобы… Джо едва не задохнулась от собственной жестокости.

«Он поселил тьму внутри меня». Старые слова, признание, не произнесённое вслух.

Наивно было полагать, что, как только отгремит оружие, мир сам собой успокоится, словно кошка, досыта полакомившаяся сметаной. Но почему-то в древних летописях, истрёпанных в поместье лорда и аккуратно расставленных в библиотеке Ордена, никто не писал о тяготах, переживаемых после. После решающей битвы, которая не ставила точку; после переговоров, тянувшихся утомительно медленно, подобно дряхлой телеге, ведомой старым ослом.

И, взглянув в лицо Морши, сидящей за столом по прошествии долгих часов, Нигма вновь внутренне сжалась, смутно ощущая то, что не случилось, но могло произойти. Будто в какой-то момент Нигма Дуате разделилась, и каждая её часть пошла своим путём. И теперь звенел в ушах не колокол победы, а сигнал тревоги от той Нигмы, которая, возможно, потеряла слишком много.

Две недели минули в безуспешных поисках Иварта. Поместье его, некогда бурлившее жизнью и энергией Хаоса, теперь зияло пустотой, словно вымерший город. Ни слоняющихся слуг, ни преданных приспешников — лишь пыльные залы и тени, ползущие по углам. Нигма, блуждая по знакомым комнатам, ощущала, как холод проникает в самое сердце. От былой роскоши не осталось и следа, словно столетия пронеслись над этими стенами, оставив лишь тлен и разруху. Но она ощущала его присутствие где-то вдали — обессиленного и измученного, но живого, словно тлеющий уголёк, готовый разгореться вновь.

— Хаос пробрался во внешний мир, — провозгласила Бендида, резко поднявшись с резного кресла. Её голос, обычно мягкий и мелодичный, звенел тревогой. Другие Боги, облачённые в одежды, сотканные из света и тени, восседали неподвижно, лишь пальцы их отбивали сложный, тревожный ритм по подлокотникам тронов. — Мы сдерживаем Первозданный Хаос, но, увы, недолго.

— Если он вырвется, найдёт ли себе новый сосуд? — встревоженно спросил один из Старейшин; его лицо, испещрённое морщинами, отражало страх за будущее Альентара.

— Он может временно подчинить себе любого, — ответила Бендида, и её глаза, обычно лучистые и добрые, потемнели от мрачного предвидения. — И тогда миру придёт конец.

Иветт, сидевшая за столом со Старейшинами, прикоснулась к руке Кьерана, ища утешения в его прикосновении. Его пальцы крепко сжали её ладонь в ответ, словно давая клятву защиты.

— Что мы можем сделать? — спросила она, и голос её дрожал, выдавая волнение. — Есть ли у нас шанс?

Бендида обернулась к ней, и в её взгляде промелькнула надежда. — Можем. — Богиня произнесла это слово односложно, но в нём звучали твёрдость и решимость. — Ты можешь пожертвовать своей силой, Иветт, чтобы создать клетку для Первозданного Хаоса.

Не раздумывая ни мгновения, Иветт ответила — Я пожертвую.

— Твоё самопожертвование достойно восхищения, — произнесла Бендида с грустной улыбкой. — Но это ещё не всё.

В зале воцарилось напряжённое молчание. Каждый ждал, затаив дыхание, что же ещё скажет их богиня.

— Нам придётся заморозить Альентар вместе с Первозданным Хаосом в клетке, — объявила Бендида. — Мы сами, жертвуя своими жизнями.

В зале раздались потрясённые возгласы. — О, Создатели, Великая Бендида! Неужели вы готовы отдать свои жизни за наш мир? — воскликнул Арвен, и голос его дрожал от ужаса. Ему казалось, что это какая-то страшная шутка, но по лицам других членов Ордена он понял, что это правда.

— Да, Легион уже принял это решение.

— А если бы Иветт отказалась отдать свою силу? — Она бы согласилась, — ровным голосом произнёс Эваль, бог времени, не отрывая взгляда от своих изящных пальцев. Он сидел рядом с Бендидой, погружённый в свои мысли, словно видел все возможные варианты развития событий.

Нигма, наблюдая за происходящим, устало потёрла переносицу. — Что будет с Ивартом, когда вы его найдёте? — спросила она, нарушив тягостное молчание.

— Эшафот? — Эваль наконец поднял взгляд, и в его глазах отразилось нечто мрачное и неизбежное. В его ответе одновременно звучали вопрос и утверждение, и Нигма не могла понять, что он имеет в виду.

— Вы должны понять, — обратилась Бендида ко всем присутствующим, и её голос зазвучал твёрдо, как сталь. — Выбора у нас нет. Мы не можем допустить, чтобы Первозданный Хаос вырвался в наш мир. И без того достаточно вреда уже нанесла его часть, сея раздор и смуту.

— Завтра вечером мы откроем пространственный портал, чтобы перенести жителей, — продолжила Морша, и её голос звучал чётко и уверенно. — Ифриты и другие члены Ордена доберутся сами. Портал будет открыт лишь на час. Мы же останемся здесь и закончим эту главу, навсегда запечатывая Первозданный Хаос. Альентар станет его могилой.

* * *

Казалось, каждая тень следила за ней, зная об ужасном преступлении, что зрело в её душе. Нигма сжала челюсти — отступать не собиралась. Единственной помехой могли стать лишь пустые покои и ощущение себя полной дурой, неведомо с чего решившей, что Иварт непременно будет здесь именно в эту ночь.

Проводив Тасю до кухонь, в этот час опустевших, Нигма обернулась у дверей и улыбнулась — Дальше я сама. Вернусь тоже сама, — и, увидев, как служанка насторожилась, добавила, поморщившись: — Я не сбегу, Тася. Ведь она сама звала Нигму своей правительницей. Значит, должна поступать по-королевски, не допуская оправданий и тошнотворного лепета. Больше нет.

Тася опустила глаза и, пожелав спокойной ночи, спешно ушла, пару раз обернувшись, к раздражению Нигмы. Пусть думает, что ведьма растеряла весь свой норов. Пусть что хочет домысливает и, наверняка, перемывает ей косточки с другими слугами.

Она не стала терзаться сомнениями. Не сейчас, когда вновь скользила в просторные залы, шагая по галереям, увенчанным зеркалами. Не тенью она кралась, не вор, чтобы таиться на ковровых дорожках, кажущихся почти чёрными, под стать хозяину этих стен. Пусть сердце стучало предательски громко, пусть ладони потели, сжимая края рукавов.

Иварт не сменил мрак своих комнат на величественные покои в поместье Тёмных Топей, наверняка усыпанные золотом, драгоценными камнями и дорогими тканями, слишком вычурными и кричащими. Нигма не хотела анализировать эту мысль, искать в ней чужие привычки, человечность, закольцованную именем — и лёгкой улыбкой, с которой Иварт его произносил.

Смотреть на него в этот момент без боли было невозможно. Воспоминание об агонии пронизывало до кончиков пальцев.

Она стояла перед дверьми из чёрного дерева, не охраняемыми хаоситами. Не ему бояться покушений. Когда-то давно он сказал, что уже не обращает внимания на неуклюжие попытки убийства. Тогда это казалось шуткой. Но не теперь. Сколько таких кралось в ночи, чтобы застать его врасплох? Сколько травило пищу, стреляло из арбалетов, стремилось перерезать глотку?

Нигма должна поставить точку, захлопнуть книгу, завершить историю.

Пальцы едва коснулись вырезанного знака лунного затмения. В тишине слышалось тиканье часов, отсчитывающих драгоценные минуты, ускользающих, пока она медлила. Она задержала дыхание.

— Можешь не прятаться, — сиплый голос разорвал тишину комнаты. — Я знаю, что ты здесь.

Слова казались обращёнными в пустоту, однако тени, густо скопившиеся в углу, дрогнули, и из их мрачной глубины выступила тёмная фигура. Она замерла в шаге от узкой полоски света, отбрасываемой свечой, одиноко горевшей на столе. Мужчина, лежащий в кровати, усмехнулся, зная, что ночная гостья почтит его своим визитом именно сегодня.

В ответ на его усмешку фигура откинула капюшон, обнажив худое, вытянутое лицо, обрамлённое прядями чёрно-серебристых волос.

— Значит, Орден всё же прислал тебя, — проговорил мужчина, не выдержав пристального, изучающего взгляда гостьи и отворачиваясь к окну. — Надо было догадаться, что именно тебя они выберут… Что ж, похоже, у богов всё-таки есть чувство юмора, хоть все и твердят обратное. — С его губ сорвался нервный смешок. — Сто двадцать лет службы этому поганому миру…

Убийца молча наблюдала за ним, не выдавая ни единой эмоции.

Мужчина глубоко вздохнул, вперив взгляд в свои собственные тонкие, длинные пальцы. Совсем недавно эти руки могли вызывать бури и подчинять стихии. В них зарождалась великая сила, способная по его воле сжигать целые деревни дотла. Теперь же магия медленно, но неуклонно затухала, покидая его тело, словно иссякающий родник.

— Я совершал страшные вещи, Нигмаруэтт… — и, заметив едва уловимое движение в лице гостьи, услышавшей своё имя, он криво усмехнулся. — Ты, небось, уже и забыла, как тебя зовут. Такое бывает, когда долго работаешь на Хаос. Многие вещи стираются из памяти… Но я помню, как нашёл тебя: голодную, исхудалую девочку, бродящую среди пепелищ одной из сожжённых деревень. Мы сжигали их одну за другой, не разбирая, где мёртвые, а где живые… Ты должна была разделить участь остальных, обратившись в горстку праха, но я сжалился. Не знаю, почему. Я выходил тебя, пригрел у своего огня, а затем забрал с собой, возвысил, наделил силой. И, как вижу, весьма грамотно распорядился подобным вложением, — резко закашлявшись, мужчина потянулся к стоящей на столике чаше с вином и, жадно осушив её до дна, вытер тыльной стороной ладони влажные губы. — Я творил зло, это правда. Но тогда я искренне верил, что делаю это во благо. Мои руки были по локоть в крови, но я старался не обращать на это внимания, пока был молод. Я твердил себе: всё это ради семьи, ради величия нашей семьи… Таков, наверное, замысел природы, ведь злость разъедает нас изнутри. И теперь я вижу, что не оставил после себя ничего, кроме пепла, страданий и ненависти… — он повернулся к молчащей ведьме. — Ты была единственным по-настоящему добрым поступком в моей жизни. И посмотри, чем это обернулось.

Иварт снова содрогнулся в приступе удушающего кашля, и Нигма, не колеблясь, подошла к ночному столику. Наполнила чашу вином и молча подала её дрожащей рукой Иварта. Тот выпил содержимое одним долгим, жадным глотком, словно пытаясь утолить не только жажду, но и терзающие его душу воспоминания. Иварт и вправду служил преданно, так, как умел. Верой и силой, колдовством и своей, столь же преданной, ненавистью ко всему, что осмеливалось пошатнуть его мощь.

— Как это произойдёт? — спросил он, глядя ей прямо в глаза, а затем, проследив за её взглядом, устремлённым к стоящему на столике кувшину с вином, хрипло рассмеялся. — Так и думал, что эта пагубная привычка рано или поздно меня погубит. Надеюсь, ты выбрала милосердную отраву, Нигма. Не хотелось бы корчиться несколько часов в мучительной агонии.

Яд начал действовать ещё до того, как Иварт осознал это. Он начал говорить, и говорил много — сумбурно, сбивчиво, беспорядочно переплетая обрывки прошлого с ускользающей реальностью. А Нигма, сохраняя непроницаемое выражение лица, внимательно слушала его бессвязную, лихорадочную речь, словно пытаясь отыскать в этом хаосе хоть какой-то смысл.

Иварт ошибся лишь в одном: Нигма никогда не забывала ни своего настоящего имени, ни ту ночь. Тогда она ждала, что охотники заберут и её, как безжалостно забрали остальных членов её семьи. Но судьба, словно уставшая от жестокости, смилостивилась над ней. Вместо неминуемой смерти она обрела новую жизнь, пусть и пропитанную тьмой и болью.

И когда Боги вынесли Иварту свой окончательный приговор, Нигма, не раздумывая, сама вызвалась стать карающей рукой вместилища Первозданного Хаоса. Она была слишком многим обязана этому человеку, чтобы позволить чужим рукам причинить ему долгую и мучительную смерть. Лучше уж она сама подарит ему тихий и безболезненный уход, подобно тому, как он когда-то подарил ей жизнь, вырвав из объятий небытия.

Речь Иварта неожиданно оборвалась — её сменило ровное, едва слышное дыхание, свидетельствующее о глубоком сне. Но вскоре и оно навсегда затихло. Две капли настоя Лунной Травы — и человек провалился в крепкое сновидение, из которого уже никогда не сможет выбраться. Четыре — и его душа навеки покинула бренное тело.

Когда комнату накрыла звенящая, почти осязаемая тишина, Нигма, словно околдованная, поднесла маленькое зеркальце к помертвевшему лицу Иварта. Лунная Трава сделала своё дело, выпустив из заточения его душу и отдав её на суд древним богам.

Главный враг Альентара — мёртв. И поручение Ордена — выполнено. Последнее поручение. Теперь пусть сами ищут и карают новых врагов. Но она, Нигма, больше не собирается участвовать в этой бесконечной войне. Её путь окончен. Она видела много смертей. Наверное, даже слишком много.

Смерть была её верным спутником на протяжении всей жизни, незримо стоя за спиной, направляя её руку, шепча советы на ухо. Нигма чертовски устала от её постоянного присутствия, от её холодной хватки, от запаха крови и пепла, въевшегося в одежду и кожу. Настало время что-то изменить.

Не оглядываясь на распростёртое на кровати мёртвое тело, Нигма покинула покои Иварта. Так же тихо и незаметно, как и вошла.