Тёмные Топи, Альентар. Декабрь, 1998 год.

Света в комнате по-прежнему мало — тьма точно пытается поглотить всё вокруг, а жар от огня грозит расплавить кожу, вплавляя её в кости. Но внутренний озноб, пробирающий до самых глубин души, сильнее; он расползается по телу, едва не заставляя зубы стучать в неистовом ритме. Иветт не могла вспомнить, когда была так взволнована — будто её охватила буря, сметающая всё на пути. — Ты с самого начала была на стороне Ордена? Так, значит, и сказала мне, призналась в своей лжи? — спрашивает Иветт то, что мучит её с самого начала, а Нигма, не поворачивая головы, качает в излишне худых руках деревянную чашу с целебным зельем. Пахнет травами, едко, остро. Иветт хочется почесать нос, чихнуть, стряхнуть с себя этот душный мрак, но она сдерживается, понимая всю значимость момента. Иветт задерживает дыхание, боясь спугнуть призрака. — С самого начала или нет — какая разница? — голос Нигмы звучит удивительно легко, как будто с её плеч спала огромная ноша, но Иветт знает: она всё так же тяжела, ведь правда, которую та откроет, станет для неё приговором. — Суть лишь в том, что наш мир обречён на уничтожение, каким бы великим он ни был. — Я не стану этого делать, — Иветт понижает голос, проваливаясь им в ужас. Глупо отрицать, что собственные кости не начинают ныть при одной мысли об обладании всей этой мощью, о силе, равной которой нет. Кьеран предназначен ей, и она не может лишиться метки, не может отдать его. Его. Лишь уничтожив собственное сердце, — но это эгоистично, несправедливо. Она не может. Нигма, словно уставший путник, тянется к огню, горящему в закоптившейся печке. Иветт видела, как верный слуга из раза в раз чистил её, но, кажется, легче воду в ступе растолочь. — Когда-нибудь придётся, маленькая Иветт. Это лишь метка. Только с божественной силой. Я все эти столетия старалась защитить его от других Ифритов, от людей, от его собственного наследия, чтобы он был счастлив, — глухо отвечает Нигма, и в этот момент она кажется старой, сгорбленной на ветке одинокой птицей, готовой сорваться в пропасть. Иветт долго не видела её и теперь вгрызается взглядом в каждую черту, пытаясь запечатлеть в памяти. Ей не хочется говорить об Ониксе, о потерянном доме, потому что потеря дома — песчинка среди пустыни в сравнении с тем, что пережила эта ведьма, пожертвовавшая всем ради тьмы. — Ваша связь опасна, — добавляет Нигма, как приговор, от которого уже не уйти. — Рано или поздно она приведёт вас или к взаимному уничтожению, или к мукам одиночества, от которых нет спасения. «Законы мира не изменить», — эхом разносится в голове Иветт. Она качает головой, хотя её никто не видит. Не хочет верить, не хочет принимать реальность. — У меня чувство, что я посреди шторма, — тихо говорит она, зная, что Нигма поймёт. Нигма смеётся, на долю мгновения сбрасывая с себя все прожитые столетия, как шелуху, обнажая истинную суть, — словно говорит, что всё пройдёт, и только боль останется. Так легко в эту секунду представить её всё той же красивой, сильной девушкой, готовой переломать само мироздание ради благополучия единственного друга, что был ей дорог и по сей день. Она качает головой, глядя куда-то ввысь, пытаясь увидеть будущее. Тени клубятся на дне её глаз, и, видимо, жар помутил Иветт рассудок, потому что этот невидящий взгляд кажется ласковым, полным сочувствия. Нигма протягивает девушке маленький гладкий минерал, и та удивлённо узнаёт в нём сталагмит — тот самый, что они с Мелантой нашли в пещере. — О, маленькая Иветт. Маленькая мученица. Шторм только начался, — отвечает она, и в её голосе звучит печаль.

— Не дёргайся, — командует Нигма, и в голосе слышится усталость. Иветт едва сдерживается, чтобы не закатить глаза, но из них двоих это право, пожалуй, принадлежит скорее Нигме. Та отворачивается к старинному ларцу, выпотрошенному на резной столик у окна, сквозь которое пробиваются тонкие лучи утреннего солнца. Иветт краем глаза с любопытством наблюдает, как изящные тонкие пальцы, точно бабочки, порхают над многочисленными склянками, коробочками, мотками меди и золотых нитей, — она будто колдует над магическим зельем. Даже скверна, поселившаяся в её душе, не смогла иссечь из неё эту внутреннюю красоту, эту грацию, сквозящую в каждом движении, словно танец, завораживающий плавностью. И Иветт тому несказанно рада: это доказывает, что в ней ещё осталось что-то человечное, светлое. Если бы Иварт, в своей жестокости, вздумал доломать свою ведьму окончательно, лишить души, он бы непременно нашёл способ, не оставив от неё и следа. — Иначе мне не видать штруделя? — словно извиняясь за несдержанность, спрашивает Иветт, пытаясь разрядить обстановку. Нигма оборачивается, и на её губах появляется едва заметная улыбка. — Посмотри на неё, — ласково произносит она, — унюхала. Иветт пожимает плечами: в сторону оставленной на трюмо корзинки с ароматной выпечкой она посматривала с самого начала разговора. С момента похищения отменным аппетитом похвастаться не получалось, но запах яблок и свежеиспечённого теста, точно по волшебству, пробудил давно забытый голод. — Такой опыт элем не запьёшь, — шутливо парирует она. И то верно. Ребёнком она по одному запаху могла угадать, будут ли к обеду ватрушки с сахарной пудрой или пирог с вишнёвым вареньем. Мысль колкая, ранящая прямо в сердце, как заноза. Иветт не уверена, сможет ли когда-нибудь вспоминать о доме во внешнем мире, о прошлом, без грусти, без тоски, без сожаления. — Ты мне совершенно не нравишься, — бормочет Нигма, прикладывая к её щекам нежные бледно-розовые лепестки, стараясь исправить то, что натворила судьба. По её мнению, те должны придать лицу здоровый румянец и сгладить болезненную бледность, о которой судачат в поместье. — Я думала, мы уже прошли эту стадию, — неловко шутит Иветт. Нигма удивлённо поднимает брови, в глазах мелькает искра веселья. — Это ты на мне отрабатываешь навыки флирта? — На него такое не действует, — пожимает плечом Ив, украдкой взглянув в зеркало. Хочется скривиться от собственной измождённости, усталости, потухшего взгляда, от которого не осталось и следа. Иветт опускает веки, задергивая занавес, и в сознание вторгаются отпечатавшиеся на обратной стороне век воспоминания: его светло-карие глаза, искрящиеся в солнечных лучах, взъерошенные ветром волосы, непокорно спадающие на лоб, делая его похожим на юного бога. Рваное дыхание на распахнутых губах, прежде чем и его не стало слышно: Кьеран, запечатывая их судьбу, накрыл её выдох своим — нежным, трепетным, в тот самый миг, когда их сердца, казалось, слились воедино, забившись в унисон. Теперь Иветт чудится это биение — эхом ударов собственного сердца, будто открытие, случившееся на далёких землях, таинственной силой сблизило их, пронесло сквозь столетие, чтобы они наконец встретились. — Ты ведь уже сняла барьер? — нетерпеливо, словно ребёнок, требующий игрушку, повторяет она. — Да, — отвечает Нигма, уступая напору. — Но ты пробудешь здесь ещё день. Иветт надувает губы и отходит, нервно слоняясь из угла в угол, точно загнанный в клетку зверь. — Но я не хочу! — почти умоляет она, в голосе — отчаяние. — Пойми, не хочу оставаться тут. Я хочу домой, хочу… к нему. Сердце отбивает в голове его имя. Нигма понимает. И ведьмовское сердце, пережившее столько боли и утрат, сжимается от сочувствия. — День. Всего лишь один день, Иветт. — Нужно время, — хрипло отвечает Ив, слишком явно ощутив чужое сочувствие, которое ей вовсе не нужно, — оно обжигает кожу. Долгие дни, глядя в спину Нигмы, Иветт хотела спросить, насколько тяжело нести свой крест и не сгибаться под его тяжестью, сохранив остатки человечности. Но она до сих пор не уверена, готова ли к ответу, боится услышать правду. Возможно, потому сердце и зачерствело спустя столько лет — чтобы не чувствовать чужую боль. «Моя жизнь выдалась щедрой на горе», — недавно призналась Нигма, и в её голосе не было ни тени жалости к себе, лишь констатация факта. Сейчас Иветт начинает понимать, что в этих словах не было желания выделиться, привлечь внимание. Очередная констатация пережитого, принятие собственной метаморфозы под влиянием обстоятельств. «Как ты думаешь, почему я не сказал тебе, когда обнаружил, что порождённое моим прадедом могущество не исчезло в летах?»«Но подобная сила никогда не исчезает просто так». «Перерождение». «Всю жизнь я был трофеем, Нигма». Обстоятельства. Разве не покрылся бы сам Иварт сталью и камнем, будучи желанным осколком могущества для других? Будучи наследником силы, о которой нужно молчать, скрывать её ото всех, схоронив знание так глубоко, чтобы не осталось и намёка? Иветт пытается представить себе жизнь, в которой необходимо вечно оглядываться, жить в постоянном страхе и непрестанно бежать, прятаться. — Сделайте это вместе, Иветт, — ласково улыбается Нигма, и в её взгляде проскальзывает что-то почти материнское. — В конце концов, не зря ведь вас связали боги.

От холодных мраморных полов и высоких, словно в готическом соборе, окон её золотой клетки, где она томилась в заточении, пробирал ледяной озноб до самых костей. Бесшумно касаясь босыми ступнями залитого призрачным лунным светом пола, Иветт, охваченная тревогой, нервно кусала губы. Осуществить задуманное нужно незамеченной, тенью, и двигаться быстро, как ветер, иначе и без того шаткая надежда не доживёт до рассвета. Ночью поместье превращалось в почти незнакомое, зловещее место, где реальность искажалась под покровом тьмы, и когда она выскользнула из роскошной спальни, изысканные интерьеры укрывала безрадостная, мертвенно-серая тень, лишённая тепла и жизни. Подобие черноты, гонимой неумолимым голодом, — ненасытный зверь, способный поглотить целый мир. Во многом походя на своего жестокого владельца, Иварта, чья душа, казалось, была поглощена этой тьмой. «Сегодня — другим путём», — мысленно повторила Иветт, ныряя за угол, когда мимо промаршировали хаоситы, не подозревавшие о её дерзком плане. На этот раз — кухни. Там, в лабиринте комнат, была одна потайная дверь, которую она приметила случайно, во время появления множества существ из Хаоса, призванных Ивартом для войны. — Видится мне, — протянул скучающий голос из темноты, — это одно из самых дальних расстояний, на которые ты сподобилась в своих глупых попытках побега. Помянув богов не самым лестным словом, Иветт замерла. Заставила себя повернуться лицом к источнику звука и увидела названного брата: невозмутимый, как всегда, сложив руки на груди, он прислонился к дверному проёму. В глубине холодных глаз таилось веселье — будто он развлекался, играя с мышкой. Взгляд его скользнул оценивающе, точно сканируя, по скромному рюкзаку за её плечом и паре поношенных ботинок в её руках. — Самое дальнее. Пока, — надменно поправила она, вскинув подбородок и разглаживая складки на тонкой ночной рубашке. Он что-то промычал — то ли согласие, то ли насмешливое сомнение. Оттолкнувшись от стены, Иварт неторопливо, как хищник, крадущийся к жертве, пересёк пространство между ними и протянул руку, требуя сдать добычу. Подавив желание влепить ему пощёчину, Ив, стиснув зубы, отдала сначала сумку с едой, затем ботинки. Бегло осмотрев их, он удивлённо приподнял брови и перешёл к содержимому рюкзака. — В прошлый раз еды было больше, — констатировал он. Она лишь пожала плечами. — С монетами легче, чем с припасами на неделю. — Неделю? — от удивления он аж прицокнул языком. — Какого же плохого мнения моя дорогая сестра обо мне, если считает, что мне потребуется целая неделя, чтобы её выследить и вернуть домой? Ей не понравилось, как слово «сестра» осело в груди свинцовой гирей, причиняя острую боль, — напоминание, что они не семья. — Можешь считать меня неисправимой оптимисткой, — парировала она. Свет луны посеребрил его щеку, очерчивая шрамы, напоминавшие о трагической судьбе, сделавшей его тем, кто он есть. Но в её руке не было сталагмита — тайного оружия, способного положить конец этому кошмару. Всего лишь жалкая издёвка, ещё одно утверждение его власти, урок, который она должна усвоить. Наглядная демонстрация того, насколько крепки прутья её золотой клетки, из которой никогда не вырваться. Почти позволять ей сбегать — было из той же оперы, его любимая игра. Иветт методично осматривала комнату, рыская в поисках пропавшего сталагмита. Желая найти его любой ценой, она шарила под кроватью, заглядывала во все ящички и шкафчики, заползала под пыльный письменный стол, ощупывала карманы одежды, — и ничего не находила. — Чёрт возьми, где же он? — прошептала она в отчаянии, кусая губы. Иварту сказала, что устала и хочет прилечь наверху; тот лишь отмахнулся, как от назойливой мухи. Каждый раз, закрывая глаза, она видела Кьерана — его образ преследовал её, он смотрел с такой любовью и нежностью, что ноги подкашивались, и она готова была броситься к нему, забыв обо всём. Но сейчас думать об этом невыносимо, слишком больно. Она могла бы сесть на край кровати и рыдать, выплёскивая отчаяние, — но это не приблизило бы её к Кьерану. Ради него и ради себя она должна идти дальше, искать выход из лабиринта лжи и предательства. Если бы только найти этот проклятый минерал… Ив, собрав последние силы, подняла тяжёлый матрас, и в тот самый миг, когда убедилась, что и там ничего нет, в дверь постучали. Тяжело вздохнув, она опустила матрас на место, глубоко вдохнула, подошла и резко распахнула дверь. На пороге стоял Иварт в необычном для него наряде: чёрные облегающие брюки и кожаный мундир алого цвета, точно запёкшаяся кровь, украшенный сложным узором из золотых и серебряных вставок, с двумя рядами металлических застёжек. На запястьях — кованые серебряные браслеты, на пальце — массивное кольцо с чёрным камнем. Она во все глаза уставилась на него, не в силах произнести ни слова. — Форма для церемоний, — пояснил он с лёгкой усмешкой. — Цвета для нас, альентарцев, имеют особое значение. — И что означает золотой? — небрежно спросила Иветт, стараясь не выдать волнения. На самом деле ей было не слишком интересно, просто предлог выиграть время и заслонить собой дверной проём, чтобы Иварт не увидел учинённый в комнате беспорядок. — Кстати, я принёс тебе одежду, — добавил он. Только теперь она заметила в его руках сложенную ткань. Он небрежно развернул её, и она ахнула: длинное, роскошное золотое платье с деликатным отливом и тонкими бретельками, будто сотканное из солнечного света. — Наша мама носила это на церемониях, — с ноткой тоски произнёс Иварт. — Надень его, я хочу, чтобы сегодня ты была в нём. — Сегодня? — не поняла она. — Ну не пойдёшь же ты на церемонию в этом… — Он критически окинул её взглядом и поморщился. — Сегодня ты должна быть нарядной, ослепительной. Важно, чтобы ты произвела впечатление на вновь обращённых. — Его голос стал жёстким. — Надень. Голова у Иветт пошла кругом. Церемония… Вновь обращённые… Неужели хаоситы? — Я не хочу на этом присутствовать, — твёрдо заявила она, сжимая кулаки. Она сделала шаг, чтобы захлопнуть дверь, но Иварт молниеносно схватил её за запястье, сжав до красных следов. — Сегодня, — прорычал он, — зови меня Винсентом. Своим братом. По телу Иветт пробежала дрожь отвращения и страха, и она опустила глаза. — Хорошо, как скажешь.

Позже, покинув поместье, они шли по узкой улочке, вымощенной старинным булыжником, хранящим отпечатки прошлых веков; в лучах ласкового солнца черепичные крыши поблёскивали медно-зелёным. Ни машин, ни мотоциклов — лишь тишина и покой. По левую руку притулилось небольшое кафе, и деревянная вывеска, качавшаяся на металлическом стержне, была единственным признаком, что здесь теплится жизнь. — Мне здесь нравится, — сказал Иварт, проследив за её взглядом. — Такое чувство, будто попал в позапрошлый век. Ни машин, ни навязчивой рекламы, ни кричащих вывесок. Просто… покой. Иветт во все глаза уставилась на него, не веря ушам. Врёт, мелькнула мысль. Её брат, пытавшийся спалить дотла Альентар, не может искренне стремиться к покою. Потом она вдруг подумала о том месте, где вырос Иварт. Сама она там никогда не бывала, но Нигма описывала маленький уютный коттедж в тихой долине близ Оникса, где ночи тихие и звёздные. Скучает ли он по такой жизни? Что чувствует тот, в ком не осталось и капли души, — способна ли тьма чувствовать свет?

Иветт настойчиво шла вперёд, куда глаза глядят, лишь бы подальше от Иварта, неотступно следовавшего по пятам. — Иветт! — отчаянно крикнул он, почти нагоняя её, но она лишь ускорила шаг, сворачивая в узкий переулок. — Да стой же ты, чёрт тебя дери! — Нет, — упрямо мотнула она головой. Казалось, его ангельское терпение дало трещину, и он рванул к ней, схватил за руку и грубо развернул лицом к себе, как куклу. Сжал подбородок сильными пальцами и, не давая сопротивляться, притянул к себе. Ей отчаянно хотелось зажмуриться, но она не доставила ему такого удовольствия и, презрев страх, смело взглянула в его бесстрастное лицо. — Ты — часть меня, Иветт, и ты принадлежишь мне, — со злостью прошипел он. — И будешь со мной, хочешь ты этого или нет, даже если придётся тебя заставить, сломать, подчинить. — Тогда убей меня, — с вызовом ответила она. — Что тебе стоит? Ты же так любишь лишать жизни, так чего же ты ждёшь? На мгновение в его взоре отразилась вся боль мира, и взгляд стал отстранённым, словно он увидел нечто недоступное ей. — Этот мир скоро будет поглощён адским пламенем, обращён в пепел, — произнёс он, точно пророчество. — Но я, в своей милости, проведу тебя и твоего Кьерана сквозь огонь, помогу спастись, если вы сделаете то, что я прошу. Никому больше я не окажу такой милости. Неужели ты настолько слепа, что не понимаешь, как глупо отказываться? — А разве ты не понимаешь, Иварт, что я не могу сражаться на твоей стороне, не могу предать свои идеалы, если ты, одержимый безумием, хочешь сжечь весь мир? — Но почему? — почти жалобно спросил он, и в голосе прозвучала боль. — Почему ты так дорожишь этим ничтожным миром? Существуют другие миры, более совершенные… Скажи, что любишь меня, Иветт. Скажи, что ты моя сестра, и ты будешь сражаться на моей стороне. — Нет, Иварт, я никогда тебя не полюблю, — с ненавистью ответила она, отворачиваясь. — Ты ошибался, когда говорил, что мы одной крови. Твоя кровь — яд, отравляющий всё вокруг. Ты — яд, Иварт.

Когда этот кошмар рассеется, как утренний туман, и наступит долгожданный рассвет, она обязательно скажет ему — выскажет всё, что наболело: что он слишком часто, словно отчаянный сорвиголова, стремится прямиком за грань, заигрывая со смертью. Она обязательно скажет. А пока всё её измученное существо терзает палящее солнце, обжигая нещадным жаром, испытывая на прочность всей мощью равновесия, бросая из стороны в сторону; и неистовая сила, заключённая в ней, требует, как голодный зверь, чтобы третий — Порядок, тот, кто способен обуздать бушующий хаос, вносить ясность и гармонию, — был всегда рядом. Оберегал её, направлял, словно маяк во тьме, словно якорь, удерживающий от падения в бездну.