Оникс, Альентар. Февраль, 1790 год.

В ушах не звенело — выло, ревело так, что, казалось, барабанные перепонки вот-вот лопнут, извергнув наружу все сокрытые тайны и погребённые страхи. Нигма, застонав от пронзившей боли, попыталась приподняться, но её придавила чужая тяжесть — точно надгробная плита. Сквозь плотную завесу хаоса пробивались знакомые звуки выстрелов, отчаянные крики товарищей и совсем чужая, грубая речь, резавшая слух, словно ржавая сталь. Какофония эта вызывала дрожь во всём теле, а вместе с ней — гнетущую, испепеляющую злость; она, будто голодный зверь, пробуждалась в глубине, поднимая голову и готовясь вырваться наружу. — Слишком рано, — чужое дыхание опалило ухо, обжигая кожу, точно клеймо. Из груди Нигмы вырвался вздох, когда Иварт, словно нехотя, поднял её и тут же заслонил своим кафтаном от летящих пуль, превратив в живой щит. Он был с ног до головы припорошен пылью, как статуя, покрытая вековой накипью, а из рассечённого правого виска тонкими струйками сочилась кровь, смешиваясь с грязью и выводя причудливый узор на лице. По всей видимости, задело щепками. Проклятые строители! Нигма не успела осмыслить произошедшее. В поле зрения возникла половина развороченного дома — игрушка в руках разъярённого дитя. Из окон второго этажа тут и там высовывались острые штыки, нацеленные на них, словно жала скорпионов. — Что происходит? — Нигма оглянулась, пытаясь понять, что пропустила. Орденские охотники, как тени, мелькали на периферии, сражаясь с врагами. Но чёрных голов вокруг оказалось гораздо больше, чем ожидалось — чёртовых фанатиков! Голоса обращённых, хриплые и безумные, вспарывали воздух, точно ржавая сталь, вселяя леденящий ужас. — Они кричат, что слишком рано, — отзывается Иварт; его голос остаётся спокойным, почти бесстрастным, будто он комментирует погоду. — Мы не успели занять позиции. Похоже, их это не радует. — И рявкает приказы: — Рассредоточиться! Отходим!

Всё вокруг смешалось в единый хаос: взметающиеся комья земли, лоскуты синего, красного, графитового. Изуродованные тела, искажённые гримасами боли и ярости, голубые глаза, налитые яркой, ни с чем не сравнимой ненавистью, — как осколки льда, впивались в память. Происходящее накладывалось одно на другое, пугало полнейшей неразберихой, заставляя цепенеть от ужаса, — но секунда вдруг разорвалась, как неудачно наложенный шов, и раздался громогласный звук взрыва, предвещающий лишь одно: скорую смерть. Вдох. Выдох. И всё поглотила непроницаемая чернота. Секундное замешательство сменилось зловещей тишиной, затишьем перед бурей, прежде чем слишком тонкие стенки этого мыльного пузыря лопнули с оглушительным треском, наполнив воздух криками, стонами, выстрелами и ударами — сплошным, невыносимым хаосом. Нигма огляделась, пытаясь отыскать в кромешной тьме своих, распознать союзников, но те, наученные многолетним опытом, натасканные на выживание, хранили молчание, затаившись, точно хищники в засаде.

Наученные… Внутри что-то щёлкнуло, будто ломались кости, и её осенило: все они обучены сражаться вместе с Ивартом, как единый организм, подчиняясь его воле, зная, когда необходимо атаковать, а когда — затаиться. Зная, как выжить в этом аду. И пускай Верховная презирает Вторую Армию, считая её сбродом и отбросами общества, Нигма не сомневалась, что они легко адаптируются к любому бою, превосходя в жестокости даже самых закалённых воинов. Они — дети тьмы, выросшие в его тени. — Ты готова? — раздался рядом голос Иварта. Тихий, шелестящий, как шёпот моря, полного тьмы. Нигма безошибочно нашла его предплечье в темноте и с силой сжала. Немой знак согласия, ответ, не требующий слов. Лживый наполовину, потому что сердце её билось как полоумное, готовое вырваться из груди, а скользкие от пота — или крови? — пальцы судорожно сжимали рукоять клинка, который ей, на самом деле, не был помощником в этой битве. Её клинок — разум, её магия, её воля. Она сама себе оружие. И она готова его применить.

В ушах плещет: солёной ли водой Брукани, отчаянием ли, что позволила себе быть столь глупой, наивной, влюблённой. Распахнув сердце, словно врата замка, впустив в него врага, не осознавая, что это — он. Но не нашлось тех цепей, что смогли бы её удержать — не после вкуса предательства, расползающегося по венам, словно яд. Оно похоже на лёд, сковавший душу; оно похоже на огонь, сжигающий изнутри. Любовь оказалась ложью, предназначавшейся ей с самого начала. Холод, как костлявая рука смерти, пробрался в самое сердце, сковал кости, заледенил кровь, превратив её в безжизненную куклу, лишённую воли и чувств. Нет. Это случилось гораздо раньше, задолго до того, как солёные волны сомкнулись над головой, предрекая скорую гибель. И, право, Нигма, как околдованная, отдала ему всё, без остатка, будто он — единственная причина её существования, единственная путеводная звезда во тьме. А он лишь играл ею, наслаждаясь её слепой верой. Ком в горле душит, перекрывая доступ воздуху, но Нигма заставляет себя вдохнуть. Выдохнуть. Не заплакать, потому что слёзы станут лишь проявлением слабости, а этого она себе позволить не может. Только всё равно — дура последняя, раз позволила отдать себя, без остатка, точно кусок мяса на заклание. Прошлое, как и прежде, выхватывается обрывками воспоминаний, и Нигма успевает только почувствовать его прикосновение — холодное и властное, — прежде чем всё её внимание смещается к тому, кто её столь безжалостно предал. Не любви ей искать в его объятиях — лишь погибели. Его слова, пропитанные ложью, всё ещё звучат в ушах, сжимают сердце, точно тиски, терзают душу голодными волками. Нигма чувствует, как её мир рушится, как всё, во что она верила, рассыпается в прах, но он не отпускает — напротив, прижимает ближе, словно пленницу. Он и не спрашивает её согласия; он лишь наслаждается её болью. Что бы ни было у него на уме, её мнение больше не имеет значения. Ей бы сопротивляться, бороться за себя, — но вдруг понимает с ужасающей ясностью, что совершенно этого не хочет. Не сейчас. Другого «сейчас», конечно, может и не быть. Но. Не сейчас. Сценарий до боли знаком: она — жертва, он — палач, и засмеяться бы этой иронии. Вот уж не подумала бы Нигма, что в подобном может быть что-то похожее на судьбу. Она хочет вырваться, но знает, что этим выдаст свой страх, если уже не выдала: губы дрожат, сердце бешено колотится, обнажая то, чего ему видеть не следовало, — прежде всего, его собственное торжество. Девятнадцатилетняя Нигма Дуате. Неопытная юная ведьма с сердцем, полным наивных грёз, отдавшая его юному принцу Хаоса, — ей казалось это верхом романтики, запретным плодом, сорвав который, она познает истинную любовь. Деля с ним ложе, отдавая последнее, что у неё было, — свою душу, наивно полагая, что это укрепит их связь, она совершенно не осознавала, что подписывает себе смертный приговор, заключает сделку с дьяволом, расплатой за которую станет разбитое сердце и сломленная жизнь. Думала, глупая, что сумеет изменить его, вытащить из тьмы, согреть своим теплом. Нет, это сделает он. Растопчет её чувства, использует слабость, заставит служить своим коварным целям. Жестоко и вероломно, словно безжалостный палач, отрубающий голову невинной жертве. А в награду за преданность и любовь одарит жалкой подачкой — частичкой хаоса, которая должна была сделать её сильнее, но лишь отравила изнутри, разъедая душу, как кислота. — Нигма, моё милое создание, — прошептал он, будто лаская бархатом, а она таяла в его руках, как воск на огне, теряя форму, сущность, превращаясь в послушную тень. — Я ведь ни с кем не делился своим могуществом, только с тобой. А ещё… со своей сестрой, когда придёт её время служить мне. Но ты, Нигма, для меня особенная, — солгал он, глядя ей прямо в глаза. Холода больше не было. Он отступил перед всепоглощающей, обжигающей тьмой, которая проникла в каждую клетку тела, отравила разум, осквернила душу. Тьма и страдания, точно верные псы, стали её постоянными спутниками, преследуя повсюду, напоминая о наивности, о предательстве самой себя, о сломленной судьбе, навеки обречённой скитаться во тьме, без надежды на спасение.

— Сейчас, — командует Иварт, накрывая её пальцы своими. И этого касания, этой искры, проскользнувшей между ними, достаточно, чтобы Нигма воззвала к Хаосу, выпустив его на волю. Тьма, сковывавшая их со всех сторон, вмиг раскололась на куски, разлетелась вдребезги, опалённая вспыхнувшим пламенем Хаоса, выжигающим всё на своём пути. Как только глаза перестало резать от нестерпимого света, ослепившего на мгновение, они ринулись в самую гущу битвы, словно в омут с головой, не раздумывая о последствиях. Нигма, точно вихрь, отбрасывала противников, не позволяя им даже приблизиться: сжимала их кости, ломала о каменные стены, выбивала дух, как пыль из старого ковра. Краем глаза она заметила, что в неё целится один из Ифритов, засевших в окне разрушенного дома, и бросилась вперёд, навстречу опасности, одновременно с громом грянувшего выстрела, бросая вызов самой смерти. Но пуля, будто заколдованная, так и не достигла цели — застыла в воздухе, точно увязла в вязком киселе времени, навеки обречённая парить в пространстве. Даже издалека было видно, как она рябит, искажается, сдерживаемая чьей-то могучей, невидимой силой. Нигма, хрипло выдыхая, оглянулась, пытаясь понять, кто её спас. Один из приближённых Иварта — Раук, чей взгляд был холоден и непроницаем, — едва заметно кивнул ей в знак приветствия, а после резко развёл руки в стороны, словно дирижёр, управляющий оркестром, создавая плотную воздушную завесу, непробиваемый щит, способный защитить от смертоносного свинца. Его воля была сильна, а магия крепка. — Испугалась, Дуате? — донёсся до неё язвительный голос. Илина — ещё одна хаоситка — возникла рядом, как бушующий шторм, сметающий всё на своём пути, но Нигма смотрела только ей за спину, на несущегося на них с диким криком мужчину, чьи глаза горели безумной ненавистью. — Сзади, — командует она не раздумывая и направляет мощный столп ослепительного света прямо в глаза противнику. Ослепляя, дезориентируя, лишая его возможности видеть, после чего Илина, не теряя времени, взмахом руки отбрасывает мужчину в руины, как надоедливую муху. Несмотря на царящий вокруг гвалт, рёв битвы, звук, с которым сломанная деревянная балка, будто копьё, пронзает острыми краями чужую плоть, оказывается ошеломительно громким, пронзающим тишину криком отчаяния. Как и последовавший за этим предсмертный вопль. — Прикрываю твою задницу, — наконец отзывается Нигма, усмехнувшись краешком губ, и быстро оглядывается на странные булькающие звуки, доносящиеся откуда-то из-за спины. Хаоситка Анка, с виду хрупкая и безобидная, удерживала двоих, нет, троих мужчин, плотно стиснув кулаки, будто выжимая из них жизнь. Мужчины, корчась от нестерпимой боли, хватались за сердце, выплёвывая кровавую слюну на густые бороды, но не оставляли отчаянных попыток доползти до неё, точно одержимые. Один буквально полз по земле, извиваясь, как червь, и тянулся к ней рукой, загребая пальцами комья грязной земли. Анка, с презрением глядя на мучителя, наступила сапогом ему на запястье, ломая кости с тихим хрустом. — Не того противника ты выбрал, дружок, — произнесла она холодно, как лёд, и резко разжала кулаки. Мужчины замертво рухнули на землю, подкошенные. Нигма отвернулась, стараясь не смотреть на эту жестокую сцену. Илины уже не было рядом, но ей и не нужны телохранители — она и сама прекрасно могла позаботиться о себе. Да только… Врагов не становилось меньше; они пёрли, как тараканы из щелей. А она этому… совсем не помогала, словно застыла на месте, наблюдая за происходящим со стороны. Кинжал, точно предатель, едва не выскользнул из вспотевших пальцев, но Нигма лишь крепче в него впилась, чувствуя, как холодок пробегает по спине при виде зловещей тени, скользящей на периферии. Хаоситы, будто оголодавшие шакалы, бросались на Ифритов — орденских воинов, пытаясь разорвать на части, но те были слишком сильны, слишком быстры. На их стороне был Порядок… Иварт, точно искусный дирижёр, неустанно взмахивал руками, и столпы энергии рассекали воздух с грохотом, подобным раскатам грома, безжалостно обрывая жизни врагов. Но противники, словно одержимые, неумолимо стремились окружить его, сжать кольцо, лишить свободы манёвра. Нигма едва сдержала крик ужаса, когда Иварт внезапно замер посреди боя, будто не ведал страха. Непозволительное спокойствие для того, на кого нацелился десяток смертоносных орудий, готовых в любой момент извергнуть град свинца. Его слова тонули в какофонии битвы, но Нигма отчётливо видела, как тронула уголки его губ холодная, презрительная усмешка, когда он плавно отвёл руку в сторону. Так аристократы ожидают, когда им вложат в пальцы смычок или изящный столовый нож. Иварт сомкнул пальцы в пустоте, и в этот миг свершилось невообразимое. Он извлёк из пустоты теневые клинки, сотканные из самой тьмы. Сзади раздались грубые окрики, и Нигма, улавливая запах опасности, отпрянула в сторону прежде, чем чужие мозолистые пальцы успели сомкнуться на её плече, сминая хрупкие кости. Широкоплечий, будто выкованный изо льда, дышащий одной лишь обледенелой яростью Ифрит развернулся, бросая на неё взгляд ледяных глаз цвета айсбергов в тёмной, штормовой воде. Когда-то Нигма находила в них воплощение красоты, идеальное сочетание холода и чистоты, но теперь вся эта мнимость, показная святость в чужом облике вызывала лишь жгучее отвращение, желание разрушить, уничтожить, развеять в прах. — Ведьма, — прорычал он, и голос его звучал, как треск льда; он вынул из-за спины нож, которым, казалось, можно резать не только плоть, но и саму душу. Говорил он невнятно, глотая половину слов, но Нигма, привыкшая понимать полунамёки, расшифровывать скрытый смысл, всё равно уловила главное: — Ты идёшь с нами. — Размечтался, — с презрением сплюнула она, и в голосе зазвучала ярость, готовая вырваться наружу. Он бросился на неё, как голодный зверь, рыча и воя от злости, желая лишь одного — уничтожить. Нигма уворачивалась от его смертоносных выпадов, уклонялась от колючих, точно льдины, ударов, пока не почувствовала, как грубые пальцы вцепились в волосы, с силой дёргая их. Она вскрикнула от боли, оступилась, потеряла равновесие и рухнула на колени, ощущая, как земля уходит из-под ног. — Ведьма, — прорычал он ей в самое ухо, и Нигма, собрав всю волю в кулак, лишь пуще завертела головой, пытаясь вырваться из цепких лап. — Идёшь с нами! Он что-то бормотал на румынском, требуя подчинения, тянул её за собой, но Нигма, чувствуя, как рушится её мир, с отчаянной дерзостью вывернулась, рискуя собственной шкурой, одержимая лишь одним — жаждой свободы. Что-то в её глазах, в непоколебимой решимости, заставило мужчину замереть на мгновение, поражённого. — Нет, — прошипела она, выкручивая запястье, ломая все преграды, и вонзила кинжал ему под рёбра, сквозь слои грубой одежды, пробивая броню. Сталь Ифритов, острейшая в их жестоком мире, легко рассекла плоть и кости, не оставив ни единого шанса на выживание. — Это ты останешься здесь. Навсегда. Нигме никогда не постичь, что за демон направлял её руку в тот миг, когда клинок под хруст ломающихся костей и сдавленный крик провернулся в чужой плоти. Горячая кровь, багряная и алая, залила руки, залила её саму. К горлу подступила тошнота, нутро сжалось в спазме рвотных позывов, но собственная кровь слишком яростно кипела, бурлила в жилах, подстёгиваемая разгорающимся пламенем хаоса, чтобы позволить себе слабость, показать хоть малейший признак страха. — Навечно, — повторила Нигма, и голос её звучал твёрдо и холодно, как воронёная сталь, когда она поднялась, оттолкнув от себя мужчину, точно отброшенную куклу. Тот покачнулся, отступая, не веря своим глазам, глядя на клинок, торчащий из окровавленного живота, как на воплощение самой смерти. Нигма тяжело дышала, пытаясь прийти в себя, восстановить дыхание, собрать осколки рассыпающейся воли. Вытащить застрявший в ране кинжал она уже не надеялась, а потому стремилась убраться отсюда как можно скорее, спастись бегством. — Дуате, осторожно! — крик Анки, словно хлёсткий удар бича, стеганул по спине, заставляя мгновенно броситься в сторону, ускользнув от неминуемой гибели. Мимо пролетел снаряд, оставив за собой лишь рвущий тишину свист ветра. О, Создатели, они сюда и пушку притащили?! — Ты цела? — Анка, как тень, возникла рядом, ощупывая руки и бока, ища повреждения. Нигма отстранилась, пытаясь сохранить хладнокровие. — Всё в порядке. Помогай остальным. Нечего тратить время на меня, есть дела поважнее. Анка покачала головой, возражая, но голос её звучал тихо и преданно. — Твоя безопасность… — Моя жизнь никогда не была и не будет на чаше весов, — отрезала Нигма, и голос прозвучал твёрдо и бескомпромиссно, не терпя возражений. — Наш приоритет — их полное уничтожение. Выполнять. Возможно, она слишком жестока. Возможно, она, несомненно, жестока — Анка, несмотря на всю преданность, не заслуживала такого тона, такого обращения. Но у них не было времени на долгие дискуссии, на проявление слабостей. Времени вообще не было. Ещё один выстрел громыхнул совсем близко, и ударная волна, точно сокрушительный молот, сшибла её с ног, отправив в бесславный полёт. Нигма упёрлась ладонями в сырую, окроплённую кровью и пеплом землю, пытаясь подняться, но тело взбунтовалось, отказываясь повиноваться. Яростно зарычала, вскинув голову, подобно загнанному зверю, готовящемуся к последнему, отчаянному прыжку. Спутавшиеся волосы застилали взгляд, и она отбросила их от лица с раздражением, силясь хоть что-то разглядеть. Волна той самой ненависти, столь желанной и необходимой, захлестнула её, стоило лишь ужасу отступить, оставив позади некогда испуганную зверушку, запертую в клетке. Пули отскакивали от одежды, как от прочной брони, и Нигма, не зная, что предпринять, закрыла руками лицо, отчаянно пытаясь хоть как-то защитить голову от смертоносного свинца. Колени ныли, но она отмахнулась от боли, силой воли поднимаясь на ноги. Столп чернеющей тьмы, будто предвестник апокалипсиса, накрыл половину разрушенного дома, поглощая всё на своём пути. Раздались крики ослеплённых врагов, крики, полные боли и отчаяния. Это должно было помочь остальным добить их, уничтожить всех, кто посмел встать у них на пути. Она обернулась ровно в ту самую, ужасающе правильную секунду, чтобы увидеть, как засевший в руинах обваленного крыльца Ифрит, всё ещё дышащий и готовый к бою, намеревается выстрелить в спину Иварту, пока тот отвлечён. И Нигма, объятая предчувствием неминуемой гибели, не сомневалась, что выстрел придётся прямо в голову, несмотря на то, что Иварт двигался с невероятной скоростью, нанося удары, от которых не всегда умирали. Чёрная сталь в его руках пела смертельную песнь, приветствующую смерть. Нигма дышала, как загнанная лошадь, осознавая, что не успеет добежать, не успеет помешать, не успеет сбить прицел. Ведь каким бы ни был Иварт, хоть трижды бессмертным, пуля, разворотившая половину черепа, станет серьёзной проблемой для любого. Он был слишком далеко, чтобы кричать, а крики всё равно терялись в оглушительном рёве битвы. Но, чёрт возьми… Это была не тренировка, где она изо всех сил сдерживала себя, не поддаваясь неясному беспокойству, лишь выполняя приказ. Нигма неосознанно потянулась к неведомым нитям внутри, взмахнула рукой, повинуясь инстинкту. Не позволяя себе задумываться о правильности действий, о том, правильно ли она поступает. Она ведьма с Хаосом внутри. Пускай не смогла убить ещё недавнего принца Иварта, и где-то её слабое, мягкое сердце подводило, её внутреннее солнце всё ещё оставалось чем-то большим. Грохот тёмных столпов сотрясал землю, как ярость богов, заставляя её дрожать в такт лихорадочной пульсации, — или это она сама дрожала, захлёбываясь от восторга, когда чистейшая, концентрированная сила подчинялась её воле, исполняя приказ. Вакуумная тишина, наступившая после этого разрушительного удара, длилась и слишком долго, и слишком мало, — миг, застывший во времени, один вдох и один выдох, прежде чем пространство вновь наполнилось криками, стонами, лязгом оружия и пропитанными ненавистью проклятиями. Пыль, как пепел, медленно оседала, постепенно обнажая последствия. Всё ещё слишком медленно, всё ещё недостаточно быстро, но, может быть, это её внутренние часы замедлили ход, споткнулись стрелкой о стрелку, застыв в вечном мгновении? Минута? Час? Вечность? Прежде чем удалось осознать, что от крыльца, за которым укрылся стрелок, не осталось ровным счётом ничего — лишь груда обломков, щепок и кровавых пятен. Половина чужого тела, срезанная ювелирно ровно, наискось, одним взмахом невидимого клинка, покосилась, прежде чем рухнуть в щепки, камни и кровавую грязь, окропляя их кровью и вываливающимися внутренностями. Нигма, потрясённая увиденным, зажала рот рукой, задерживая дыхание, пытаясь справиться с подкатившей тошнотой. Собственная кожа на вкус — железо, горечь, пепел, вкус смерти, пока происходящее скручивало нервы, сжимало сердце, словно в тисках. Она развернулась, ища глазами Иварта, будто в нём была надежда, в нём — спасение. Тот же, что и секунду назад, неподвижно стоял в окружении мёртвых тел, словно вершитель правосудия, и смотрел прямо на неё, в самую душу. Клинки, как чёрные иглы, упирались в землю, становясь продолжением его рук, его воли. Смерть пришла в эти земли без предупреждения, сея ужас и разрушение. А она прикрыла ей спину. Нигма сделала шаг навстречу Иварту, навстречу тьме, готовая принять свою судьбу, когда внезапно затылок пронзила острая, оглушающая боль, точно удар молнии, выжигающий разум. Она рухнула на колени, подкошенная, теряя опору, чувствуя, как мир вокруг рассыпается карточным домиком. Развернулась инстинктивно, как зверь, загнанный в угол, и чудом успела увернуться от удара прикладом в лицо — иначе её изуродованное лицо навсегда осталось бы в памяти всех. Атаковавший Ифрит, чьё лицо исказила гримаса ненависти, не дал ей взмахнуть рукой, чтобы воспользоваться спасительной энергией. Развернувшись, он нацелил острие штыка прямо в грудь, намереваясь пронзить сердце, лишить жизни в одно мгновение. — Вставай, ведьма, — прошипел он сквозь зубы, и голос его звучал безумным шёпотом. Кровь, словно чернила, залила ему половину лица, превращая в одержимого демоном. — Вставай, иначе мы доставим тебя в Сент-Эмерод по част… Слова оборвались, точно лопнула струна, когда мужчина внезапно замер, будто поражённый невидимым разрядом, а затем схватился за грудь, роняя из ослабевших рук оружие. Пальцы сжались в отчаянном усилии, пока он судорожно глотал воздух, но с побелевших губ сорвалось лишь тонкое, предсмертное сипение. Вены на могучей шее вздулись толстыми канатами, и это было заметно даже за высоким воротом шарфа и плотной курткой. Будь на нём меньше слоёв одежды, Нигма уверена, что услышала бы неестественно учащённое биение его сердца, отсчитывающее последние секунды жизни. — Какую-то часть тебя он заберёт себе, — пронеслась в голове мысль, пропитанная горечью и тоской. Собрав последние силы, она отпихнула от себя окровавленный штык, поднимаясь на дрожащие от слабости ноги. В голове всё кружилось, как в водовороте, и Нигма раздражённо отмахнулась, стараясь прогнать наваждение. Найдя взглядом Анку, свою спасительницу, благодарно кивнула ей, посылая безмолвное «спасибо». Та, словно эхо, вернула кивок, прежде чем сражение вновь разлучило их, разбросав, как шахматные фигуры по доске. Сжав зубы, Нигма вновь бежала, атакуя и уворачиваясь от смертоносных ударов, чувствуя, как ноги предательски подкашиваются от усталости, а в затылке пульсирует острая боль от полученного удара, точно вбили гвоздь. Подняв руку, она нащупала на затылке мокрое и противно тёплое — где-то уже застывшее. Ей хотелось швыряться тьмой, извергать хаос, не глядя на последствия, но велик был риск задеть своих. Среди тел противников Нигма искала знакомые лица, цеплялась глазами за серые пятна формы Хаоситов, тех, с кем совсем недавно делила хлеб и кров. С развороченными грудными клетками, простреленными головами, безжизненно уставившимися в равнодушное небо взглядами, словно вопрошая: «За что?». Их лица походили на восковые маски, безжизненные и бесстрастные. Среди прочих изуродованных тел Нигма с ужасом заметила Тиберия, того самого бородача, что когда-то клялся защищать её до самой смерти — от её же друзей, от врагов и от самого себя. В сердце разлилась кипящим маслом одна лишь нестерпимая боль, сжигающая изнутри, не оставляя ничего, кроме пепла. — Ненавижу, — прохрипела Нигма, не в силах сдержать подступающие слёзы отчаяния. — Ненавижу эту войну, эту жестокость, эту бессмысленную смерть. Мимо с оглушительным свистом пронёсся снаряд, взметнув в воздух огромный столб земли, разбрасывая вокруг комья, как бомбы, обрушивающие на неё всю ярость мироздания. Следом полетели осколки камней, шрапнель, куски развороченных деревьев — словно копья, готовые пронзить тело. Нигма, повинуясь инстинкту, укрылась за разрушенной стеной и заставила себя бежать, уносить ноги от надвигающейся смерти. Воздух в лёгких с каждым мгновением раскалялся всё сильнее, жар обжигал, будто она дышала огнём; казалось, в следующий миг она не сможет вдохнуть, задохнётся от боли, отчаяния, бессилия. Сколько же ещё воинов Орден прислал сюда, на эту проклятую землю, чтобы Оникс стал могилой для сильнейших Ифритов, чтобы утопить их в крови? Стоила ли эта победа таких жертв? Призыв тварей, сотканных из самого хаоса, уже не казался ей такой уж плохой идеей — ведь он мог положить конец бойне, — но Иварт, словно чего-то опасаясь, не торопился использовать скверну. Это должно было радовать? Всё не так плохо, как казалось? О, Создатели, она не знала, живы ли ещё её соратники, целы ли друзья, она не знала… Нигма больше всего на свете хотела, чтобы всё это закончилось. Прямо сейчас. В сию же минуту. Чтобы она могла выдохнуть и увидеть солнце. Мироздание, будто насмехаясь над её желанием, не изменило себе и здесь, и Нигма, уставшая от борьбы, совершенно не удивилась — у неё просто не было сил, — когда оказалась прямо перед Ивартом, словно неведомая сила притянула её к нему. Нить между ними, как натянутая струна, уплотнилась, зазвенела зовом тьмы, зовом хаоса, зовом судьбы. Иварт, оттолкнув от себя ногой очередного убитого врага, словно избавляясь от ненужного хлама, поднял голову, безошибочно находя её взглядом в этом хаосе. И то, что по определению призвано быть противоположностями — когда-то свет и тьма, когда-то добро и зло, — переплелось в один крепкий, неразрывный узел, притягивая их друг к другу шагами навстречу. «Ты перемешал наши сущности». Тьма, точно ненасытное море, затопила всё вокруг огненным маревом, заставляя мир плясать в безумном танце, стирая границы реальности, превращая всё в сплошной хаос. Не ослепляя — выжигая всё на своём пути, оставляя после себя лишь пепел и руины, безмолвие и вечную тьму.

Она дышала глубоко, шумно, с трудом проталкивая воздух в измученную глотку, отчаянно пытаясь урвать хоть немного ночной прохлады, но в лёгкие проникала лишь едкая гарь, разъедающая изнутри, а на языке оставался горький привкус пепла — напоминание о сожжённых мостах и разрушенных надеждах. Не стоило закрывать глаза: за сомкнутыми веками таились худшие кошмары, но веки жгло, как раскалённым железом, а голова кружилась в безумном танце, унося прочь от реальности. Нигме казалось, она так и не смогла вернуться с того побоища, которым стал её дом, — место, которое она когда-то считала раем; словно призрак, навеки застрявший между мирами. Сто двадцать два года назад. Она всё ещё там, лежала поломанной куклой среди таких же мёртвых тел, забытая игрушка в руках жестокого ребёнка. Убитых ею — её собственной волей, подпитываемой злостью, ненавистью и жаждой мести, что давно превратили её в монстра. Не нужно было и закрывать глаза, чтобы вновь перенестись туда, к изломанному дому, где ветер зловеще выл в разбитых окнах, а вокруг, как разбросанные игрушки, рассыпались трупы противников с неестественно вывернутыми конечностями, застывшими в предсмертной гримасе, — словно они просто прилегли отдохнуть, устав от вечной борьбы. Но Нигма знала: с выжженными насквозь глазами, полными ужаса, уже не подняться, уже не увидеть света. Снова накатывала тошнота, как цунами, грозясь поглотить целиком, и она наклонилась, опираясь ладонями в дрожащие колени, пытаясь удержать равновесие, не упасть в эту бездну отчаяния. Рвать было уже нечем — только собственными внутренностями, выплёскивая наружу всю боль и тоску, но и этого было мало, чтобы очиститься, смыть с себя кровь и грехи. Кожу сдерёшь — но сути не изменишь, ты всегда будешь тем, кто ты есть. Монстр. Монстр. Монстр, — эхом разносилось в голове, преследуя её, словно проклятие, навеки приклеившееся к имени. Слёзы, как жемчужины, катились по щекам, оставляя мокрые дорожки, и беззвучно капали в непроглядную темноту, растворяясь в бездне. Она смыла с себя следы чужой крови, насколько позволяли обстоятельства, но ощущение налипшего, въевшегося в кожу слоя — этой липкой, мерзкой субстанции, напоминающей о смерти и насилии, — никуда не делось, точно проклятие. Кровь, чужая, ею пролитая, висела на изорванной одежде тяжким грузом, свинцовыми гирями, тянущими на дно, — грузом, что вот-вот переломит хрупкие шейные позвонки. Нигма выдохнула, словно из последних сил, исторгая из себя всю боль и отчаяние. И этот звук, вырвавшийся из горла, больше походил на тихий скулёж раненого животного, загнанного в угол и готового к смерти. Пальцы дрожали, как тонкие оголённые ветви на осеннем ветру, пока она отчаянно пыталась убрать спутанные волосы от лица и избавиться от всех тех ужасных картин, что навязчиво всплывали перед внутренним взором, словно кадры из фильма ужасов. Усеянный трупами Оникс, превратившийся в безжизненную пустыню. Растерянные, испуганные взгляды их людей, хаоситов, заглядывающих в бездну отчаяния. Крики выживших Ифритов, благоразумно отступивших, спасая свои жизни. Нигме хотелось растерзать себя, кусать локти, проклинать за то, что внутри вся содрогалась, сжималась в комок, как испуганный зверёк, когда вспоминала, как рядом с ней, точно мраморная статуя, выпрямился Иварт, до этого закрывавший лицо рукой, пытаясь скрыть эмоции. И эта самая рука, обожжённая магией, чудом уцелевшая, сохранившая форму, но покрытая ожогами. Вонь горелой плоти, въевшаяся в память, преследовала её даже спустя много лет, отравляя существование. Нигма, как безвольная кукла, уселась у старого замшелого ствола, наплевав на стылую землю, пропитанную кровью и пеплом, и обняла себя за колени, пытаясь согреться, найти хоть немного утешения. Во рту разливался мерзкий, тошнотворный привкус от многочисленных приступов рвоты, сотрясавших тело. Она сглотнула с трудом, тяжело, со всхлипом, пытаясь выплюнуть всю эту боль, всё это отчаяние, — так же, как отшатнулась в ту роковую минуту, заикаясь и тщетно пытаясь произнести одну-единственную, такую простую фразу, оправдываясь перед самой собой. «Я не хотела… Я не хотела, чтобы это всё случилось…» Прохлада ночи пробирала до костей, сковывая их льдом, но не было ни малейшего желания призывать магию изнутри, чтобы согреться, особенно зная, на что она способна, какую цену придётся заплатить за мимолётное облегчение. На что она, Нигмаруэтт Дуате, безжалостная Дуате, способна. Она — воплощение силы, способной не только созидать, но и разрушать, как безжалостный ураган, сметающий всё на своём пути. От ведьм не стоило ждать милосердия, твердила она себе, пытаясь заглушить голос совести, пускай Иварт, с презрением относившийся к людским слабостям, говорил иное и насмехался над верой простых смертных в благодать тех, кто зачастую умирал по их же милости, становясь жертвами тёмных ритуалов. И было бы лучше, если бы в его взгляде в тот роковой миг промелькнула злость, если бы он возненавидел её всей душой — она бы это заслужила, едва не изувечив его, не лишив зрения. Ведь кожа вокруг его глаз тоже покраснела, вздулась, как ошпаренная кипятком, — словно Нигма, ослеплённая яростью, вознамерилась выжечь и ему глаза, погрузив во тьму, подобную её собственной. Она была на это способна. И когда-то, в порыве гнева, дала подобное обещание, от которого до сих пор стыла кровь в жилах. «Я не хотела», — беззвучно прошептала она, оправдываясь перед самой собой, но это была лишь ложь. Но ей хотелось, чтобы о ней забыли, будто она и не существовала вовсе. Даже после того, как отступившие Ифриты, словно озлобленные звери, наслали на них заколдованную магичку под действием лазуритового хризалиса. Магичку, способную разорвать их одним щелчком пальцев, лишить воздуха, оставив задыхаться в муках, или управлять их костями. Но даже она не сравнится с той тьмой, что жила в её душе, — она всё равно была чудовищнее, ибо её хаос не имел границ. Нигма, точно в кошмарном сне, вспоминала глаза того парня, которого Хаоситы превратили в орудие убийства. Заплывшие, больные, потухшие, потерявшие яркость и осмысленность, словно растоптанные в нескончаемой лихорадке, — в них отражалась вся боль мира. Посеревшая кожа на лице казалась тонкой, как пергамент, готовой вот-вот порваться, и одно зрелище этой измождённости, этой сломленности ломало что-то внутри неё, терзало душу. Казалось бы, подует лёгкий ветер — и он переломится, рассыплется в прах, но на ногах он всё же стоял твёрдо, как солдат, готовый выполнить любой приказ. И так же твёрдо сжал бы кулак под команду проклятого ифритского командира, смотревшего на них свысока со своей, несомненно, недосягаемой вершины. «Сдавайтесь! Одно неверное движение — и вы все трупы! Так что придержи руку, ведьма, второй раз такую мерзость ты сотворить не сможешь! Ведь даже такому чудовищу, как ты, Винсент, с этой силой не совладать», — прозвучал тогда его голос, насмешливый и уверенный в своей безнаказанности. Его акцент так и резал воздух, словно лезвие ножа, пока Нигма не знала, как им поступить: застыть под прицелом чужой силы, в любой момент готовой сорваться с поводка и уничтожить всё живое. Она помнит, как Раук, предчувствуя беду, схватил Анку, не давая ей ринуться ни к Ифриту, ни к тому, чьи команды тот выполнял, зная, что любая её попытка спасти их будет лишь самоубийством. И даже сейчас, в тишине ночи, она могла вообразить, как неистово рычала Илина, готовая разорвать всех на части; как скрежетали лезвия топоров Нади, готовой ринуться в бой. «Даже тебе, чудовище, с этой силой не совладать», — сказал им тот мужчина, бросая вызов. Сказал Иварту, зная, что этими словами заденет его самолюбие. В иной раз каждый из них бы расхохотался ему в лицо, посчитав его слова пустой бравадой. А если Нигма страшилась собственной магии, что была призвана разгонять тьму, то что могла стоить эта тьма, заключённая в самой сути вечности, — сила, способная превратить свет в кромешную мглу, а жизнь — в небытие? Иварт стоял неподвижно, свесив пострадавшую руку безвольной плетью, расправив плечи, и смотрел прямо перед собой, вглядываясь в саму бездну. Тем временем Нигма, загнанная в угол, металась мыслями между Ивартом и этим проклятым Ифритом. Воздух вокруг вибрировал от разливающейся силы — извращённой, выкрученной, насильственно выдавленной, точно пытались запихнуть необъятное в тесное, непригодное для него пространство. — Мы можем… — прохрипела Нигма Иварту, отчаянно пытаясь предложить хоть какой-то выход, но тот лишь качнул головой, не отрывая взгляда, пригвождённый к месту. Прищурился, и лишь крепко сжатые челюсти предательски выдавали его, доказывая, что ему, о, милостивые боги, нестерпимо больно. В сторону его повреждённой руки Нигма и вовсе старалась не смотреть. — Нет, не можем, — ответил он твёрдо, холодно и отстранённо, словно вынося приговор. — Он потерян для нас. Мы не можем ему помочь. — Но хоть что-нибудь! Мы должны что-то сделать! — Мне жаль, — произнёс Иварт, и в этих словах прозвучало столько горечи и сожаления, что у Нигмы сжалось сердце. И только спустя часы, когда битва закончилась, когда всё было кончено, Нигма поняла, что последние два слова предназначались вовсе не ей, не его соратникам, а тому бедному ифриту, пареньку с посеревшей кожей и впалыми щеками, ставшему жертвой чужой жестокости. В лучшие времена оттенок его кожи наверняка был оливковым, искрящимся на солнце молодостью. Нигма старалась не думать о том, что ждало похищенных этими монстрами детей, какие зверства они творили с ними. Кому они уже не успеют помочь, чьи души обречены вечно скитаться во тьме. В этих двух словах — «Мне жаль» — Иварт сумел уместить всю горечь сожаления о несбыточном спасении, об ещё одной утраченной искре среди ифритов, ещё одной погубленной душе. Она не могла плакать — слёзы иссякли, но водопад сожаления, бессилия и горечи всё ещё лился и лился из истерзанной души, подобно потоку лавы, разрушающему всё на своём пути. Сил утереть их не было. Она была опустошена, лишена всякой воли к жизни. Они остались там, в проклятом Ониксе, где Нигма Дуате, собрав последние крохи воли в той выжженной пустоши, что представляло собой её истерзанное сердце, подняла голову, выпрямилась во весь рост и, глядя в лицо ифритского командира, произнесла слова, полные гнева — Он не чудовище! Нить между ними, как гитарная струна, дрогнула, издавая жалобный звук. Края её сознания омыло волной тьмы, осыпая ледяными искрами, и по спине пробежали мурашки, точно острые когти провели по позвоночнику. — Он отец чудовищ.