Иветт приходила в себя, будто выныривая из глубокого забытья, чтобы вновь вдохнуть воздух — пусть и отравленный. Голова всё ещё кружилась, точно после долгого падения в бездну, и комната перед глазами расплывалась, теряя чёткость. Это ощущение было ей знакомо, как старый шрам, зудящий в непогоду — по первому дню в Альентаре, когда она проснулась, не зная, кто она и где находится, потерянная и одинокая. Всё тело ныло, словно после жестокой битвы, каждая мышца отзывалась болью, напоминая о пережитом ужасе. Голова гудела так, будто кто-то ударил её железной гирей, лишая последних остатков разума, оглушая и предвещая новые муки.

— Как ощущения? — Голос прорезал туман в голове, точно луч света. Иветт с трудом отыскала глазами его обладательницу: Нигма стояла у кровати, словно хищница, осматривающая свою добычу — потрясённую и беспомощную.

— Как я себя чувствую? — Голос сорвался, дрогнул, почти истеричный. — Ты… ты… что ты натворила?

Нигма раздражённо выдохнула, скрестила руки на груди.

— Да не моих это рук дело, успокойся, — бросила она небрежно, будто речь шла о сломанной вазе. Она подошла к окну, и там, на улице, Иветт заметила поразительно ясный, почти нереальный день, словно насмехающийся над её душевным состоянием. — Ты, кажется, выпила воду, в которую Иварт капнул экстракт красавки и психотрии. Вот и результат.

У Иветт расширились глаза от ужаса; ей казалось, она проваливается в бездну. Все слова застряли в горле, скованные шоком.

— Но признайся, всё казалось таким реальным? — спросила Нигма с усмешкой, наслаждаясь чужим отчаянием.

Её это веселит? Иветт всё ещё не могла поверить, что это происходит на самом деле. Ярость — слепая, обжигающая, словно кислота, — затопила её, лишая разума. Она вскочила с кровати и помчалась прочь из комнаты, убегая от самой себя, с грохотом захлопнув дверь, будто отрезая себя от правды.***

Ему бы сейчас чувствовать триумф. Удовлетворение от мести. Но вместо этого во рту лишь привкус пепла и разочарования.

Иварт сидел на троне, непроницаемый, как статуя, и слушал стук её туфель о мраморный пол — громкий, резкий, точно удары сердца, отсчитывающие секунды до неизбежного взрыва. Вот сейчас из её стеклянных глаз хлынут слёзы, выдавая слабость. Сейчас она закричит, как раненый зверь.

— Я ненавижу тебя! — кричит Иветт, вкладывая в эти слова всю свою боль и отчаяние.

— Неужели, сестрица? — Он поднимает бровь, изображая скуку. — Не останови я этот спектакль на самом интересном моменте, ты бы… А, впрочем, неважно. Утопилась бы в своих фантазиях?

Он даже не смотрит на неё, лишь презрительно ухмыляется — она для него жалкая букашка, недостойная внимания. Руки Иветт горят силой, что струится внутри, и она вспыхивает на пальцах обещанием возмездия, но тухнет, стоит ей выставить их вперёд, напоминая о бессилии.

— Иви-Иви… — с наигранной грустью произносит он, издеваясь.

— Не смей меня так называть! — взрывается она, не в силах сдержать гнев.

— Ты всерьёз подумала, что можешь навредить мне? — Он встал с трона с видом утомлённого её присутствием и отряхнул несуществующую пыль с одежды, демонстрируя превосходство. — Ты лишь усилитель своего драгоценного порядка, жалкий источник силы, но никак не боевая единица.

— Я найду способ уничтожить тебя! Не сомневайся, — бросает она, как клятву, надеясь, что он поверит.

— А ведь я показывал тебе, как хорошо мы могли бы проводить время, если бы подружились, если бы ты дала мне шанс, — он произносит это с таким искренним сожалением, что на долю секунды Иветт почти верит ему.

— Ложь! — почти кричит Иветт, захлёбываясь от гнева. — Ты разрушаешь всех, кто тебя окружает, Иварт, ты губишь их, делаешь несчастными, питаешься их страданиями! Ты — проклятие этого мира.

Иветт бьёт по больному, попадает в цель, и он сжимает кулаки так, что белеют костяшки, сдерживая внутреннего зверя; глаза его чернеют яростью, выдавая боль, которую он так тщательно скрывает. Она задела его. И это — единственная её победа на сегодня.

Ему до зуда в костяшках хочется её придушить. Задушить, придавить к стене так, чтобы раскрошился и мрамор, и её кости, чтобы она превратилась в пыль. Выпустить стрелу, смазанную ядом, и пусть мучительно умирает, пусть её ненаглядный видит, как из неё медленно утекает жизнь, капля за каплей. Вот только не может: рука не поднимается, парализованная чужой волей. Это было бы так легко — убить её за дерзость, за непокорность. Но ему хочется показать, доказать себе и ей, что он может быть милосердным, что в нём ещё осталось что-то человеческое. Или, скорее, продемонстрировать свою власть над собой, над тёмными желаниями.

Она разворачивается и поспешно уходит, как от чумы, оставляя его наедине с яростью.

— Если бы мне однажды сказали, что великий лорд Хаоса, сам Иварт, не убил кого-то за дерзость, я бы посмеялась над этим шутом, — послышался голос Нигмы позади, точно укол ядовитой иглы. — Ты умеешь удивлять.

Иварт раздражённо вздохнул, отмахнувшись, как от назойливой мухи.

— Ну, тебя же не убил. Вот и сейчас не убил.

Нигма засмеялась — коротко, безжизненно, как эхо.

— Разве? — Она не размыкала скрещённых на груди рук, защищаясь от невидимого врага. — Ты ломал мне кости, душил, засовывал мои руки в огонь, превращая в пепел. Ты давно меня убил, Иварт. Оболочка держится лишь на магии.

Его передёрнуло. Он ненавидел, когда она так говорит — правду в лицо, без обиняков, точно плещет помоями. Ей бы льстить, ползать в ногах, умолять о милости, как делали другие. Но Нигма — другая. Она его зеркало, в котором он видит всю свою уродливость.

— И всё равно ты здесь, — процедил он сквозь зубы, выплёвывая яд. — Значит, тебе это нужно. Значит, ты не можешь без меня.

Нигма склонила голову, будто соглашаясь, но в её глазах плескалось что-то другое — не покорность, а скорее жалость, и это злило его ещё больше.

— Возможно, — прошептала она, и голос её звучал, как тихий звон разбитого стекла. — Возможно, мне нужно смотреть, как ты разрушаешь сам себя. Возможно, это единственное, что мне осталось.

Иварт сделал шаг к ней, будто собираясь наброситься, но остановился, сдерживая себя.

— Ты думаешь, я разрушаю себя? — усмехнулся он, пытаясь скрыть волнение. — Я строю новый мир, Нигма. Мир, где не будет слабости, где будет только сила и власть.

— И где ты будешь править, сидя на горе трупов, в одиночестве и отчаянии, — закончила она за него, и в голосе её не было ни злорадства, ни сочувствия, лишь констатация факта.

Иварт снова сжал кулаки, чувствуя, как внутри поднимается волна ярости, готовая захлестнуть всё вокруг. Он хотел закричать, разбить что-нибудь, уничтожить, но вместо этого лишь отвернулся, глядя в окно на серый, безжизненный пейзаж за стенами поместья.

— Уходи, — процедил он, не глядя на неё. — Я не хочу тебя видеть.

Нигма молча развернулась и направилась к двери, скользя в тишине как призрак.

— Иварт, — заговорила она, останавливаясь у порога и не оборачиваясь. — Ты знаешь, что делаешь всё это зря. Что всё это закончится плохо. Для тебя.

Иварт промолчал. Он сам решит свою судьбу. Он сам создаст свой мир.

— Но ты всё равно продолжишь, — тихо закончила Нигма и вышла, оставив его одного в тишине.

* * *

Иветт металась по своей комнате, как дикий зверь в клетке. Каждое прикосновение, каждый взгляд Иварта, каждое его слово отдавались эхом в сознании, причиняя невыносимую боль. Его голос казался змеиным шипением, касания — смертельной ловушкой. Она чувствовала себя преданной, использованной, сломленной.

Она ненавидела его до дрожи в коленях, до спазмов в груди. Ненавидела его власть, его жестокость, его способность разрушать всё, к чему он прикасался. Ненавидела то, что он заставил её почувствовать, то, что отнял, то, что превратил её жизнь в один сплошной кошмар. Он был прав — ей не выбраться отсюда.

Но в глубине души таилась и другая эмоция — страх. Страх перед ним, перед тем, что он может сделать, перед тем, что уже сделал. Страх перед самой собой, перед той частью её, что подчинялась его воле. Она остановилась у зеркала, вглядываясь в своё отражение, пытаясь найти ответ на вопрос, мучивший её уже долгое время: кто она такая на самом деле? Жертва? Или соучастница? Спасётся ли она когда-нибудь от того, что сделала, от того, что позволяет делать с собой?

Взгляд её упал на браслет, который Кьеран подарил ей когда-то. А под ним, на запястье, — имя того, кого она так сильно любит. Она не знала, что делать, куда идти, как вырваться из этой ловушки. Чувствовала себя одинокой, потерянной, обречённой. Одна против него, против тьмы, поглотившей её мир. Так, может, стоит найти способ покинуть это логово змея? И, несмотря на всю ненависть, она знала одно: она не сдастся. Будет бороться до последнего вздоха, до последней капли крови. Вырвется на свободу или погибнет, пытаясь.

Она осела на пол, как сломанная кукла, сотрясаясь в рыданиях, пытаясь выплакать всю боль и отчаяние. Пальцы, дрожа, коснулись имени на запястье.

— Кир, прошу, услышь меня… — шептала она сквозь слёзы, взывая к нему из глубин отчаяния. — Умоляю.

В этот момент, как ответ на мольбу, она могла поклясться, что почувствовала тепло ладони на своём лице — такое нежное и знакомое, — и то, как кто-то вытирает ей слёзы.

— Прошу, не плачь, мой цветочек, — послышался тихий, призрачный голос, заставляющий сердце биться чаще. — Моё сердце разрывается без тебя, видеть твои слёзы невыносимо.

Ей ведь не послышалось? О, святые боги, это не плод воспалённого сознания, не галлюцинация, порождённая отчаянием. Она ощутила призрачное касание губ к своим — лёгкое дуновение ветра, обещание поцелуя.

Это Кьеран. Действительно он, его присутствие, пусть и эфемерное, но такое реальное, такое необходимое ей сейчас.

Связь натягивается сильнее, как нить, соединяющая две души, и вот она уже отчаянно цепляется за его плечи, пусть и невидимые, не в силах расстаться, не желая возвращаться в реальность.

— Забери меня, Кьеран, — прошептала она умоляюще, вверяя ему свою жизнь.

— Я ищу способ снять барьер над его поместьем, — ответил он, и в голосе слышалась решимость, непоколебимая вера. — Как только я это сделаю, я не раздумывая тебя заберу. Ничто меня не остановит.

По телу разлилось тепло, будто луч солнца пробился сквозь тёмные тучи, — тепло надежды, осознания, что скоро она будет с ним, что он придёт за ней, что она не останется одна в этом кошмаре. Скоро ведь? Или это всего лишь очередная иллюзия, призванная обмануть её чувства? Она отчаянно цеплялась за эту надежду, как утопающий за спасательный круг, боясь поверить, что мольбы были услышаны.

* * *

Стены тянутся ввысь, будто стремясь пронзить небеса, а не сдерживать бремя многовековой мудрости и напряжения. Приглядевшись, можно заметить паутину трещин, расползающуюся по каменной кладке, — шрамы времени, крошащиеся воспоминания, облетающие пылью предрассудков. Зал стар. Зал молод. Но так легко представить, как эти самые стены рухнут, погребая под собой Старейшин, разрывая их мантии на куски, рассыпая пепел надежд и амбиций. Так заманчиво думать, как весь Орден, весь Альентар уйдёт под землю. Глубже, чем все тайные ходы и потайные комнаты, чем все проклятия и обеты, чем даже сама тьма — в самое сердце земли, в саму суть магии, которая хранит память о минувших эпохах. Земля помнит, что когда-то было воздвигнуто и разрушено на этом самом месте. Всё чаще эта память отравляет душу. Морша помнит эти залы другими. Вместо строгих мантий — роскошные одежды, вместо шёпота — громкие споры, вместо холода — жар сражений.

Она видела, как рождались и умирали империи, как они — боги — вмешивались в дела смертных, как магия творила чудеса и обращалась в оружие разрушения. И теперь, глядя на нынешних обитателей этого зала, Морша чувствовала лишь разочарование и тоску. Старейшины, скованные страхом и предрассудками, не способные принять неизбежное, казались ей лишь бледными тенями своих великих предшественников. Они забыли о своей истинной силе, о связи с магией, о долге перед Альентаром. В их глазах она видела лишь отражение собственной усталости и разочарования. И ей хотелось, чтобы всё это закончилось. Чтобы стены рухнули, чтобы огонь поглотил все воспоминания, чтобы земля поглотила этот зал и всё, что он хранит. Но она знала, что не имеет права сдаваться. Она, как и земля, помнит всё. И помнит, что надежда умирает последней.

* * *

Кьеран нервно крутил карандаш в тонких пальцах, пытаясь выпустить наружу накопившееся напряжение. Подперев рукой голову, он старался отгородиться от оглушительного шума, царящего в зале, где велись переговоры, которые ему давно осточертели. Надоело. Как только это тягостное заседание закончится, он обязательно выпытает у Меланты и Конрада самые важные детали, а пока… Пока его мысли витали вдали, обращённые к Иветт, к той, что пленила его сердце, без которой его мир казался серым и безжизненным. Он сам себе удивлялся, что наконец смог увидеть её, услышать её голос, пусть и лишь призрачным отголоском, посредством их связи. Но он знал — скоро, очень скоро он заберёт её, вырвет из лап тьмы, чтобы больше никогда не отпускать.

— Сколько у нас времени? — донёсся до него её голос, будто она стояла рядом, касалась его плеча, чувствовала его дыхание. Будто она уже рядом, как он и желал.

— Я не знаю, — ответил он мысленно, голос его звучал хрипло, выдавая смятение. — Правда, не знаю. Но я хотел… Хотел побыть с тобой. Хоть немного.

— Это ты, — прошептала она, и в её голосе прозвучало неверие, смешанное с робкой надеждой. — Это правда ты.

Он коснулся её — не физическим прикосновением, а лишь эфемерным касанием, но при этом ощутил шелковистую гладкость её кожи, будто она была рядом, будто он мог почувствовать её запах, её тепло. Затем нежно провёл по щеке, стирая слёзы, которые она, быть может, прятала. Ей так не хватало его нежности, заботы, тепла…

— Я скучала по тебе, — выдохнула она, и эти простые слова, полные невысказанной тоски, пронзили его, как кинжал.

Кьеран закрыл глаза, словно её слова причинили ему физическую боль, напомнили о его беспомощности. Он взял её руку, будто она действительно была рядом, и поцеловал открытую ладонь, вдыхая её тонкий аромат, пытаясь удержать образ, чтобы не потерять окончательно.

— Иветт, я хочу тебя больше всего на свете, — прошептал он, и слова звучали как клятва, как мольба. — Но я… — Он сглотнул, с трудом сдерживая подступающие слёзы. — Клянусь богами, я себя за это ненавижу.

— За что? — услышал он её обеспокоенный голос, полный тревоги. Иветт в своей беспомощности всё равно умудрялась чувствовать его эмоции.

— Я просто… ревную, — пробормотал он, чувствуя, как щёки заливает краска стыда.

— Ревнуешь? К кому? — её голос был полон недоумения.

— К себе, — горько усмехнулся он, с трудом выдавливая слова. — Я не могу вынести мысли о том, что он был с тобой. Он. Тот, другой я, которого контролировал Иварт. — Он почувствовал, что его лицо горит, что он готов провалиться сквозь землю от стыда. — В клубе, в той иллюзии…

Кьеран опустил голову, не в силах смотреть ей в глаза, опасаясь увидеть осуждение. Иветт, та, которой он желал только добра, тоже залилась краской.

— Я помню всё, что было прошлой ночью, — сказал он, не в силах больше прятаться. — И это сводит меня с ума, потому что с тобой был и я, и не я. Я хотел тебя, но и другой я тоже. Когда мы вместе, я хочу, чтобы ты была самой собой. И я — тоже.

— Разве сейчас не так? — её вопрос был полон нежности и прощения.

— Да. — Он поднял голову, глядя ей прямо в глаза, и поцеловал в губы — мысленно, конечно, но это казалось таким реальным. — Но я бы предпочёл, чтобы ты была здесь, со мной. В реальности.

— Скоро, мой любимый Кьеран. Скоро… — прошептала она, и её дыхание коснулось его лица, как лёгкий ветерок, приносящий обещание скорой встречи.

Она прижалась лицом к его лицу, затем к шее, утопая в его запахе, пытаясь слиться с ним воедино, запомнить каждое прикосновение, каждую черту лица. Её пальцы, точно корни, проросли в его волосы, вызывая дрожь во всём теле.

О, Создатели. Он сходил с ума от всего, что она с ним делала. От тех чувств, что она пробуждала, от невидимой связи, которая соединяла их, несмотря на все преграды. Он выдохнул, издав тихий стон, не в силах сдержать нахлынувшие эмоции, и обмяк в кресле, будто лишённый костей, потерявший волю.

— Ты в порядке? — донёсся до него её голос, полный тревоги и нежности.

— Д-да… — с трудом выдавил он, сжимая губы в тонкую линию, пытаясь унять дрожь в голосе. — Ив, ты вообще понимаешь, что творишь со мной? Знаешь, что я хочу с тобой сделать? Что я представляю каждую ночь, когда не могу заснуть?

Она смущённо засмеялась, и этот звук, как колокольчик, разнёсся в его сознании, рассеивая тьму.

— Забрать меня из логова зверя, — прошептала она, читая его мысли, — и никогда-никогда не отпускать. Защищать от всех невзгод, любить до конца жизни.

— Да, — выдохнул он, — именно это, мой цветочек. Именно это. И даже больше.

Но когда двери в святая святых, казалось, пропитанные запахом ладана, страха и лжи, с тихим скрипом отворились, впуская Нигму Дуате в обитель мудрости, Кьеран выпрямился в кресле, как струна, натянутая до предела. В удивлении его бровь изогнулась, и он медленно перевёл взгляд на своего дядю, Арвена, чей непроницаемый взгляд, казалось, скрывал целую бурю. Тот, ничуть не удивлённый, лишь печально вздохнул, давно смирившись с неизбежным. Кьеран с горечью осознал — без грязных компромиссов не обойтись, ведь Нигма своими глазами видит, как их уверенность, тщательно выстраиваемая годами, рассыпается в прах под натиском надвигающейся тьмы.

— Что она здесь делает? — слышит он чей-то приглушённый шёпот, тут же заглушённый нарастающим гулом возмущения и недоверия: какими бы мудрыми и просвещёнными ни казались Старейшины, присутствие ведьмы, чьё имя стало синонимом опасности, вызывало закономерное отвращение и ужас.

— О, Создатели… — беззвучно шепчет Кьеран, чувствуя, как холодная волна прокатывается по спине.

— Вот вам и союзник из преисподней, — ядовито отзывается кто-то рядом и тут же осекается, испугавшись собственных крамольных мыслей.

Арвен повысил голос, пытаясь перекрыть шум:

— Собрались! Выслушаем предложение Нигмы, взвесим все риски, а потом решим, готовы ли мы продать душу дьяволу, чтобы спасти Альентар!

Его голос, хоть и пытается звучать твёрдо и уверенно, дрожит от напряжения, тонет в поднявшемся шуме, как хрупкая лодка в бушующем океане. Кьеран, скользнув взглядом по испуганным лицам Старейшин, с ужасом осознал: страх сковал их волю, а многовековой опыт оказался бессилен перед надвигающейся тьмой. Древние знания и мудрые советы не могли здесь помочь. Только если…

Кто бы мог подумать, что Нигма Дуате, ярчайшая и могущественнейшая из ведьм, познает хоть тень волнения? Та, чьё имя на Альентаре шептали с благоговейным ужасом, а порой и с завистью, примешанной к трепету перед её необузданной силой. Та, чьи одеяния цвета спелого граната, с чёрными вставками, точно зловещие знамения, выделяли её из любой толпы. Могла ли она, одним взглядом останавливающая сердца, а в следующее мгновение уплетающая вафли, политые карамельным сиропом, с невинностью дитя, искренне о чём-то тревожиться?

В любом другом случае Нигма лишь презрительно фыркнула бы, заявив, что «волнение» — слишком громкое слово для описания её состояния. Но сейчас, в преддверии этой встречи, некая смутная тревога царапала её изнутри, точно когтистая лапа сжимала сердце. Она коснулась дверной ручки из чёрного дерева, и вырезанные на ней затмения, как бесстрастные свидетели её падения, взирали с невозмутимым спокойствием, не разделяя внезапной растерянности, дрожи, охватившей её. Смех, да и только. Ведьма знала, что улыбается, и этот факт отнюдь не радовал её.

В конце концов, она пришла вовсе не с дурными вестями. Отчасти. Всё зависит от того, как на это посмотреть.

Двери за Нигмой закрылись бесшумно, точно по воле призрака. Иной бы счёл это колдовством, но всё дело было лишь в науке и тщательно продуманных петлях. Однако осознание этого факта не приносило успокоения, лишь усиливая ощущение зловещей предопределённости. Кьеран не удостоил её взглядом, будто она призрак. И Нигма, отнюдь не испытывавшая дискомфорта от подобного пренебрежения, лишь усмехнулась про себя, оценивая обстановку. Зал, несмотря на кажущееся величие, казался ей тесным и душным, как ловушка, готовая захлопнуться в любой момент. Впрочем, это лишь подстёгивало её азарт.

Выдержав паузу, Нигма грациозно, как хищница, готовящаяся к прыжку, сделала шаг вперёд, нарушая тягостную тишину мелодичным голосом, что прозвучал в зале ударом хлыста.

— Добрый день, Старейшины, — произнесла она с нарочитой вежливостью, вкладывая в каждое слово яд и насмешку. — Надеюсь, моё скромное присутствие не слишком омрачит ваше столь… важное собрание.

Она обвела взглядом собравшихся, задерживаясь на каждом лице, пытаясь прочитать мысли, разгадать тайны. Встретившись взглядом с Арвеном, Нигма слегка склонила голову в знак приветствия, и в её глазах промелькнул едва заметный огонёк, как намёк на некую тайную договорённость.

Её появление стало неожиданностью, точно в размеренную симфонию вплели диссонирующую ноту. Она, воплощение порока, пришла предлагать помощь, как демон, протягивающий руку падшему ангелу.

— Ты всё же пришла, — произнесла Морша, констатируя неизбежное.

Кьеран невольно вздрогнул, вновь поражаясь проницательности богини. Значит, не один Арвен был в курсе её визита. В голосе Морши, холодном и бесстрастном, было невозможно различить: раздосадована она или, напротив, рада. В конце концов, каждому в этом зале было известно, что Нигма Дуате — доверенное лицо Альентарского Лорда Хаоса, коварная ведьма, чья лояльность оставалась под вопросом. Пускай всё ещё юная, Нигма уже успела стать для многих костью в горле, не дающей дышать. И училась она быстро, впитывая знания, как губка воду, превосходя в этом даже самых опытных магов. После событий, произошедших сто двадцать два года назад, всему Ордену пришлось быстро учиться, адаптироваться к новой реальности, где тьма стала сильнее света. А Иварт, как известно, всегда делает ставку на свежую кровь, на тех, кто готов пойти на всё ради достижения цели, — так говорила ей Верховная когда-то, то ли успокаивая, то ли угрожая, напоминая о её шатком положении. С наставниками ей однозначно повезло, она выросла в теплице знаний и коварства.

— Я готова снять барьер, чтобы вы могли проникнуть в поместье, — выпалила Нигма, как отрубила. Любезности, учтивость — это не её стиль. Да и забывать о том, кто перед ней сидит, — о богине и Верховном, — не стоило. Она знала, с кем имеет дело, и была готова играть по их правилам. — Два дня вам достаточно?

— Более чем достаточно, — ответила Морша; её голос, как всегда, был лишён всякой эмоциональной окраски.

Нигма сложила руки за спиной, принимая вызывающую позу. Её одеяние, сшитое из плотной ткани цвета черешни, украшенное чёрными вставками, более походило на военную форму, подчёркивая хрупкую фигуру и придавая ей воинственный вид. И, вопреки всей своей любви к свободе и бунтарскому духу, Нигме эти одежды нравились больше обычных, вычурных облачений. Но надевать их удавалось редко, поскольку доверенное лицо Иварта — скорее шпион и разведчик, нежели тот, кто всегда стоит за его спиной, принимая парады и раздавая указания. Она была его глазами и ушами, его руками во тьме.

Арвен откинулся на спинку кресла, утопая в его глубине, и задумчиво потёр подбородок, пытаясь разгадать сложный ребус. Шрамы, покрывающие его лицо, в какой-то миг стали заметнее, проступили ярче, как карта сложного, извилистого, но пройденного пути, рассказывая истории о битвах и потерях. Нигма почувствовала, как бессознательно перенимает эти черты, как и многие другие альентарцы, сражающиеся под знаменем Ордена, впитывая их манеры, жесты, взгляды. Но она всё же стояла немногим ближе к краю, впитывала в себя немногим больше.

Возможно, тьма, что живёт в её сердце, заразна, как смертельная болезнь, передающаяся воздушно-капельным путём. Возможно, она уже заразила их всех. Возможно, стоило сделать иной выбор, пойти другим путём, стать другой. Возможно.

— Через два дня, перед самым рассветом, ты снимешь барьер. Кое-что грядёт, и я намерена лично контролировать ход событий, — произнесла Морша, точно вынося приговор. Она подпёрла голову кулаком, и в этом жесте сквозила не только усталость, но и непоколебимая воля. — Готова ли ты идти с Орденом до конца?

В этом вопросе, как в тёмном омуте, таилось ложное дно, скрытый подтекст, который Нигма прекрасно осознавала. Готова ли она снова нырнуть в самую гущу хаоса, в самое пекло битвы, где шансы на выживание стремились к нулю? Даже если нет, придётся расшибиться в лепёшку, доказать свою преданность, иначе её сотрут в порошок, и никто даже не вспомнит о её существовании.

— Готова. — Без колебаний ответила Нигма, чеканя слово, будто высекая его на камне. Пускай все её мысли сейчас были о мягкой постели, усыпанной лепестками роз. О тающих во рту вафлях с карамельной начинкой и о ночных прогулках по освещённой лунным светом Поарта-де-Пятре, где воздух наполнен ароматом магнолий и шёпотом влюблённых. Она соскучилась по этой простой, человеческой жизни, по тем мелочам, которые когда-то казались неважными, но теперь, после долгого прозябания в Тёмных Топях и на границах враждебного Оникса, приобрели особую ценность. Хотя и там, среди льда и стали, находилось место для тепла и света…

— Я ценю оказанное доверие, — добавила она, стараясь придать голосу искренность.

Арвен лишь коротко кивнул, принимая её ответ как должное.

— Можешь идти, — отрезал он, не удостоив её даже взглядом.

Наверное, любого другого это равнодушие обидело бы, заставило бы усомниться в правильности своего выбора, но Нигма умела читать между строк, видеть то, что скрыто от посторонних глаз. И всё же она замерла на пороге, как пригвождённая к месту, когда Морша окликнула её у самых дверей.

— Да? — обернулась Нигма, крепко сжав дверные ручки. Холодный металл, как лёд, обжёг ладони, напомнив о той тьме, что живёт внутри неё.

Первая Богиня Альентара окидывает её долгим, пронизывающим взглядом, будто сканируя душу, выискивая там ложь и предательство. Вечность проезжается сталью по костям, заставляя Нигму затаить дыхание.

— Ты отлично справилась, — произнесла Морша, и в её голосе, впервые за долгое время, прозвучала нотка… похвалы?

Пожалуй, именно за этим — за признанием, за уверенностью в своих силах, за чувством безопасности — альентарцы и стекаются в столицу, ища защиты у Ордена. За верой в себя, за надеждой на лучшее будущее.

Нигма лишь кивнула в ответ, стараясь не думать о собственных руках, испачканных кровью, о криках боли, которые до сих пор звучали в ушах, о той жестокости, которую ей пришлось совершить во имя Лорда.

Они строят новый мир. Мир, в котором, возможно, не будет места для таких, как она.

Возможно, когда-то стоило сделать иной выбор, пойти другой дорогой. Но Нигма ни о чём не жалеет.