Иветт стояла перед огромным зеркалом, словно безвольная кукла, позволяя служанкам облачать себя в роскошное, но тяжёлое платье. Её взгляд, пустой и отрешённый, уходил куда-то за окно, за пределы мрачных стен. Она не видела своего отражения, не чувствовала прикосновения шёлка и кружев, не замечала суетливых служанок, кружащих вокруг, точно мотыльки. Туго затянутый корсет сдавливал рёбра, не позволяя вдохнуть полной грудью. Иветт ощущала, как воздух покидает лёгкие, как мир вокруг начинает плыть, но даже это физическое недомогание не могло отвлечь от пустоты, заполнившей всю её сущность. Она стояла неподвижно, словно восковая фигура, позволяя превратить себя в красивую, но бездушную оболочку, в игрушку в чужих руках. В окне далеко на горизонте виднелась полоска леса — напоминание о свободе, о жизни, о мире, который она потеряла.

— Иветт!

Имя, словно эхо из давно забытого прошлого, коснулось её сознания. Кто звал? Она не знала. Не помнила. Слова, образы, воспоминания — всё казалось далёким, чужим, будто принадлежало не ей. Её окружала роскошь: паркет поскрипывал под ногами многочисленных гостей, голоса звенели в воздухе, смешиваясь с тихой музыкой, зал был залит золотистым светом, от которого рябило в глазах. Нарядные дамы смеялись, их драгоценности сверкали, но всё это великолепие казалось Иветт чуждым, пугающим. Она боялась больше всего на свете снова погрузиться во тьму, поэтому жадно вглядывалась в окружающий мир, пытаясь ухватить хоть что-то знакомое. Вокруг была красота: золотистый флёр света, нежные переплетения ароматов цветов и дорогих духов.

— Иветт!

Гулкое эхо замерло где-то вдали, вырвавшись на свободу через распахнутые балконные двери. Словно зачарованная, повинуясь невидимой силе, она заскользила по залу, стараясь держаться подальше от весело танцующих пар. Он стоял в другом конце зала, возле огромной вазы, наполненной цветами. От их лепестков веяло чем-то неуловимым, призрачным, но тяжёлые головы цветов грустно клонились к полу. Как его зовут? Наверняка его имя — бабочка на булавке: прекрасное и хрупкое, но она не знает его.

Он вышел на балкон, и Иветт последовала за ним, точно тень, точно аромат духов, точно призрак.

У ограды курили юноши. Холодный ветер, казалось, не тревожил их. Беседа их была пуста, голоса скучны и серы, точно табачный дым. Вдалеке, залитый лунным светом, застыл лес.

— Стрелки часов перешагнули полночь. Сегодняшний день сладок. Сегодняшний день — бархат, лиловый или, быть может, подобен цветкам шафрана. Волшебство его — два счастливых числа, — раздался из зала глубокий женский голос. Иветт обернулась, но никого не увидела.

Всё оставалось по-прежнему. Но его не было. На балюстраде лежала стрела с белым оперением.

— Кьеран!

Имя вырвалось из груди, словно крик отчаяния. Ароматы таяли в холодном и медленном ветру. Музыка осыпалась множеством осколков, стуча по старому паркету.

Осталась только она.

Её сердце замерло.

* * *

Кьеран лежал в постели, скованный тяжёлым, тревожным сном. Его широкая грудь медленно вздымалась и опускалась в такт беспокойному дыханию. Голова слегка запрокинулась, открывая изящную линию крепкой шеи. Он вытянул правую руку перед собой, словно слепой, и кончики пальцев, напряжённые и дрожащие, едва касаясь, скользили по пустоте, тщетно пытаясь нащупать что-то неуловимое, знакомое, но безвозвратно потерянное. Губы едва заметно шевелились, беззвучно шепча имя, словно тайное заклинание, способное вернуть ускользающее видение.

Внезапно глаза его распахнулись, вырывая из цепких объятий сна. Он резко сел в кровати, точно от удара током, и устремил взгляд в непроглядную темноту комнаты, пытаясь разглядеть нечто, ускользнувшее от него в сновидении. Сердце колотилось в груди бешеным, оглушительным темпом, словно птица, бьющаяся в клетке, дыхание было тяжёлым и прерывистым, как после долгого, изнурительного бега. Сильные руки слегка тряслись, а лоб покрыла испарина.

Кьеран устало провёл рукой по спутанным волосам, отгоняя остатки сна. Не медля ни секунды, он встал с кровати, опуская босые ноги на холодный, неприятно скользкий деревянный пол. Каждый шаг отдавался эхом в тишине комнаты, подчёркивая его одиночество. Шагнув ближе к тёмному окну, он распахнул его настежь, впуская свежий ночной воздух. Лёгкий ветерок, словно призрак, ворвался в комнату и коснулся лица прохладными, успокаивающими прикосновениями, безмолвно утешая.

Она играла свою роль безупречно, скрывая истинную сущность под маской покорности и отрешённости. Притворялась, что почти забыла всё, что было до того, как стала пленницей Иварта, до того, как её разум начали отравлять зельями и кошмарами. К счастью, Иварт, уверенный в своей победе, больше не приказывал опаивать её ядовитой жидкостью.

Он вошёл без стука, словно владел не комнатой, а ею самой. Иветт стояла у окна, как всегда, вглядываясь в далёкий лес, будто ждала спасения из чащи. Она даже не обернулась на его шаги.

— Ты сегодня особенно красива, — прозвучал за спиной его мягкий, льстивый голос. — Тебе очень идёт это платье.

Она промолчала. Она знала, каких слов он жаждет, но не собиралась дарить ему эту победу. Будет играть до конца, выжидая свой шанс.

— Я знаю, тебе нелегко, — продолжил Иварт, приближаясь. — Я понимаю, ты скучаешь по прошлому, по друзьям… по нему.

Он намеренно выделил последнее слово, выискивая на её лице признаки слабости. Иветт почувствовала, как сердце болезненно сжимается, но осталась неподвижной, как ледяная статуя.

— Но ты должна понять, Иветт, — сказал Иварт, кладя руку ей на плечо. — Твоё прошлое — ложь. Тебя обманывали.

Иветт сбросила его руку и медленно обернулась. Её глаза были пусты, как зеркала, отражающие бесконечную тьму.

— Что тебе нужно, Иварт? — спросила она ровным, безжизненным голосом.

Иварт усмехнулся, словно это был нужный ответ.

— Я хочу, чтобы ты осознала своё истинное предназначение, — ответил он, и глаза его загорелись безумным пламенем. — Хочу, чтобы ты стала моей союзницей. Поделилась своей силой.

Иветт нахмурилась, будто не понимая.

— Моей силой? Какой?

— Силой Баланса, — ответил Иварт, сокращая расстояние между ними. — Силой, что принадлежит тебе по праву рождения. Силой, способной создать новый мир, где Хаос и Порядок танцуют в гармонии.

— Ты хочешь использовать меня, — констатировала Иветт.

— Я хочу помочь тебе, — возразил Иварт с напускной искренностью. — Помочь раскрыть твой потенциал, стать той, кем ты должна быть. Пойми, ты — моя сестра, моя кровь. Мы должны быть вместе, править этим миром!

— Я не твоя сестра, забыл? — повторила Иветт, и голос её стал твёрже. — Я Иветт. И я хочу домой.

— Домой? — Иварт рассмеялся резко и злобно. — Твой дом здесь, со мной. Ты никогда не вернёшься в свой жалкий Орден. Ты принадлежишь мне!

— Я никогда тебе не буду принадлежать, — ответила Иветт, и взгляд её наполнился решимостью. Иварт нахмурился, его лицо исказила гримаса гнева. Он сделал шаг назад, словно отшатнувшись.

— Ты ошибаешься, Иветт, — сказал он холодно. — Ты не знаешь, на что я способен. Не знаешь, что могу сделать с твоими друзьями… с Кьераном.

Иветт вздрогнула, и Иварт заметил это. В его глазах вспыхнул торжествующий огонёк.

— Я могу заставить его страдать, — прошептал он, наслаждаясь её мукой. — Сломать, уничтожить. И всё это — из-за тебя.

Иветт зажмурилась, пытаясь сдержать слёзы.

— Не трогай его, — прошептала она умоляюще. — Прошу, не трогай Кьерана.

— Тогда отдай мне свою силу, — потребовал Иварт, и голос его затвердел, как камень. — Стань моей союзницей. Стань моей сестрой. И я пощажу его. Пощажу всех твоих друзей.

Иветт открыла глаза, и в них вспыхнуло пламя.

— Я никогда не отдам тебе свою силу, — ответила она, и голос её зазвенел сталью. — И никогда не стану твоей союзницей.

В ярости Иварт схватил её за руку, сжимая запястье до боли, до хруста костей.

— Ты пожалеешь об этом, Иветт, — прорычал он, его глаза метали молнии. — Тысячу раз пожалеешь, что не подчинилась мне.

Он отпустил её руку и вышел из комнаты, захлопнув дверь с такой силой, что задрожали стёкла в окнах.

Руки дрожали, предательски выдавая её страх. Хотелось лишиться чувствительности, не чувствовать ничего, никогда. Лучше исчезнуть, чем вновь встретиться взглядом с этими глазами. Глазами, которые её не видели.

— Я слышу, как бьётся твоё сердце, — Иварт скривил губы, наслаждаясь её мучениями.

Иветт с трудом подавила всхлип. Не её вина. Он заточил её в своём проклятом поместье. Ненависть, колючая и острая, подступала к горлу, словно пыталась вырваться наружу, раздирая всё на своём пути. Дышать было невыносимо тяжело в этой душной комнате; дешёвая ткань платья будто стягивала тело, высасывая остатки кислорода.

Почему она не развернётся, не вырвется на свободу, а вместо этого стоит на коленях у его кресла, не в силах вымолвить ни слова? В ушах звенел белый шум, заглушая остатки разума.

Чернота в когда-то турмалиновых глазах, как кинжал, вонзалась в её лицо, парализуя волю.

— Я чувствую твоё сожаление, — прошептал Иварт, наклоняя голову, и его губы изогнулись в жестокой усмешке. — Не стоит, Иветт. Это твой подарок для меня.

Она не хотела. Лучше бы он сгинул в адском пламени.

— Почему же ты не убегаешь? — голос Иварта звучал насмешкой.

Суставы свело судорогой, слёзы, солёные и горькие, градом катились по щекам. Иветт всхлипнула, делая жалкий вдох.

— Издеваешься?! — она рывком поднялась, сжимая кулаки до побелевших костяшек, и обрушила на него весь свой гнев. — Нравится моя слабость?

Иварт оскалился, его облик в этот миг казался воплощением самого ада.

— Меня называют чудовищем, — произнёс он, и взгляд его пронизывал насквозь. — Но ты, моя милая, моя прекрасная Ивэлль… куда чудовищнее. И ты можешь бежать от этого…

— Я не твоя сестра. Я не Ивэлль.

Он сделал шаг вперёд, и его тень, зловещая и непроницаемая, словно саван, накрыла её, поглощая последние лучи света. В душной комнате, казалось, стало ещё темнее.

— Врёшь, — прорычал Иварт, и голос его сочился ядом. — Ты — моя плоть и кровь. Моё отражение в кривом зеркале, искажённое и порочное. Но всё же моё.

— Ты сошёл с ума, — прошептала Иветт, пятясь, пока спина не коснулась холодной стены. Расстояния между ними всё равно было недостаточно, чтобы сдержать его безумие.

— Не вынуждай меня опаивать тебя зельем снова, — мрачно произнёс он, и в его глазах вспыхнул нездоровый огонь. — Моя сестра — заложница твоего тела. Разбуди её. Верни её мне.

Паника, хищным зверем вцепившаяся в сознание Иветт, металась в голове, нашёптывая самые ужасные сценарии. «Он тебя раздавит, он сожрёт тебя», — пульсировала мысль, вторя бешеному ритму сердца, готового выскочить из груди. Она ощущала, как страх липким холодом сковывает конечности, но в этом ледяном плену закипала ярость.

— Её больше нет. Ты её убил, — выплюнула Иветт, и каждое слово, словно отточенный клинок, вонзалось в воздух. Голос, хриплый от напряжения и сдерживаемых рыданий, неожиданно обрёл стальную твёрдость. Ненависть накачивала силы, выталкивая слова наружу, подобно пузырькам, поднимающимся к поверхности из тёмных глубин. В это мгновение она не видела перед собой человека — лишь чудовище, забравшее у неё всё.

Иварт, казалось, получил физический удар. Он резко отшатнулся, словно его опалили огнём, отпрянул от ослепляющей правды, что она выплеснула в лицо. Он жадно хватал воздух, его лёгкие разрывало судорожное дыхание, точно он только что вынырнул из ледяной пучины. Лицо, мгновение назад сиявшее безумной решимостью, исказилось гримасой ярости, граничащей с животным остервенением. В глубине его глаз, цвета бури, заплясали дикие искры, предвещающие неминуемую катастрофу.

— Нигма! — рявкнул он, и голос, мощный, пронзительный, подобный удару грома, эхом разнёсся по залам, отбиваясь от холодных мраморных стен. Мелкая пыль, веками копившаяся на потолке, дрогнула и осыпалась вниз, словно слёзы небес. — Нигма, чёрт тебя дери, забери эту дрянь! Запри и опои её как следует!

«Это станет концом».

* * *

Меланта, словно запертая в клетке хищница, слонялась у входа, бросая скучающие взгляды на неподвижных, как изваяния, стражников. Их каменные лица не выражали ничего, кроме неумолимой бдительности. Стоило Кьерану показаться в дверном проёме, как хватка на древках алебард, казалось, становилась ещё крепче. Слишком много охотников, загнанных в тесные рамки дворцовой рутины, — оттого в воздухе висело напряжение, подобное туго натянутой струне. Порой Кьерана всё сильнее захлёстывало убеждение, что главная проблема Альентара не в кровожадных тварях, рыщущих во тьме, а в тех, кто прячется за стенами, в страхе и недоверии.

— Идём, — коротко кивнул Кьеран и устремился вглубь дворцовых коридоров, оставляя за спиной легковерных стражников, чья бдительность, казалось, была направлена на него больше, чем на реальную угрозу.

— Иногда мне кажется, что они боятся нас сильнее хаоса, — с едкой усмешкой заметила Меланта, шагая чуть позади, словно тень. Будто улавливая мрак его мыслей, она озвучивала то, что Кьеран предпочитал держать при себе. — Хотя это мы защищаем их сонные артерии от вполне реальной возможности быть разорванными на части.

Она не особенно заботилась о том, чтобы говорить тише, и её слова, словно брошенный камень, нарушали чопорную тишину коридоров. Неудивительно, что взгляды встречных обитателей Ордена жгли спины. Кьеран лишь хмыкнул. Время тревог о чужом мнении давно миновало.

Оказавшись в кабинете Верховной, Кьеран привычно опустился в глубокое кресло напротив массивного стола, за которым обычно восседала Элеанор. Немногим была доступна подобная вольность в святая святых Ордена, но для Кьерана, заслуженного ветерана и верного соратника, всюду предусматривались исключения. Привилегия, оплаченная кровью и потом.

Дверь вновь отворилась, и в кабинет вошёл Арвен в компании незнакомки, чьё лицо всё ещё скрывал капюшон плаща. Словно по негласному сигналу, следом вереницей вошли остальные старейшины Ордена — лица их, как обычно, выражали непроницаемое спокойствие, за которым, Кьеран знал, скрывались бурные потоки мыслей и страхов. Каждый занял своё место за массивным дубовым столом, столешница которого хранила отпечатки сотен важных совещаний. С прибытием старейшин атмосфера стала ещё напряжённее. Молчание давило на уши, воздух загустел от ожидания, словно перед бурей.

— К нам наконец-то пожаловала самая первая из Легиона — Морша, — торжественно провозгласил Арвен, нарушая напряжённое молчание.

Фигура, скрытая до этого под глубоким капюшоном, медленно подняла руку и плавным движением откинула тёмный покров, открывая лицо. На её губах мелькнула лёгкая, едва заметная улыбка — намёк на скрытую силу. Перед собравшимися предстала Морша, Первая Богиня Легиона, одна из древнейших сущностей Альентара, чьё имя шепталось лишь в самых тёмных и укромных уголках мира, словно проклятие. Её облик, как и безграничная сила, был создан из самой тьмы и древности, вызывая ассоциации скорее с жуткими легендами о вампирах и колдунах, чем с привычными представлениями о светлых божествах.

Вместо привычного сияния Морша источала холодный, словно прикосновение смерти, лунный свет, который плотным туманом окутывал её изящную фигуру, создавая ощущение нереальности. Кожа — бледная, как осенний увядающий лист, — казалась отполированной самими веками, холодной, точно мрамор. Глаза цвета глубокой ночи, бездонные и тёмные, сверкали в полумраке мистическим огнём, в котором плясали отблески далёких, неведомых звёзд. Волосы, чёрные как ночной мрак, словно сотканные из теней, тяжёлыми волнами ниспадали на хрупкие плечи, обрамляя лицо невероятно изящное, но с острыми, хищными чертами, напоминающими о суровых, неприступных горных вершинах.

— Я рада познакомиться с тобой лично, Кьеран, — произнесла Морша, и её пронзительный, холодный, как лунный луч, взгляд на мгновение задержался на лице мага. — Ты — та нить, что связывает этот мир с надеждой.

Затем она перевела взгляд на Меланту, и в её глазах мелькнула едва уловимая тень.

— И ты, Меланта. Твоя мудрость и преданность Ордену — неоценимый дар.

Арвен, стараясь не упустить ни одной детали, внимательно наблюдал за каждым движением Морши, за каждым оттенком её голоса.

— Надеюсь, вы принесли нам ответы, госпожа Морша, — произнёс он, стараясь сохранить спокойствие. — Мы отчаянно нуждаемся в совете и помощи.

Морша кивнула.

— У меня есть информация, которая может изменить всё. Но прежде вы должны понять одну важную вещь… Первозданный Хаос нельзя убить. Это правда.

В зале воцарилось напряжённое молчание. Все взгляды были прикованы к Морше.

— А вот его сосуд, — произнесла она, выдержав паузу и одарив всех загадочной усмешкой, — даже истинный сосуд, можно. С недавних пор.

Недоумение и тревога отразились на лицах старейшин. Подобное заявление противоречило всем известным законам мироздания. Меланта открыла рот, чтобы задать вопрос, но слова застряли в горле.

Видя всеобщее замешательство, Морша продолжила:

— Сто лет назад Иварт убил свою сестру Ивэль, истинный сосуд Первозданного Баланса. Одержимый безумием, он наивно полагал, что, убив её, тут же откроет врата к Хаосу и навсегда нарушит хрупкое равновесие. Да, он пошатнул его, погрузив мир в хаос и смуту, но окончательно разрушить Баланс не смог. — Она принялась медленно мерить шагами комнату. — Он не знал, что существует закон: когда сосуд Баланса, Хаоса или Порядка преждевременно умирает — в данном случае его сестра, — то в течение ста лет новый сосуд не может переродиться. Это защита, дающая миру время для восстановления. Но Иварт узнал об этом. И терпеливо ждал сто лет, пока не родится Иветт. Она родилась ровно через век, в тот же самый день, когда погибла Ивэль, восстановив нарушенный Баланс.

— Если он смог убить сосуд Баланса, значит, и его можно убить? — с надеждой в голосе спросил Арвен. — Почему же тогда за сто лет никто так и не нашёл способа остановить его?

— Таков закон этого мира, — ответила Морша. — Убить сосуд Хаоса или Порядка может только сосуд Баланса. Своеобразное ограничение, установленное самими богами. — Она слабо улыбнулась, и в глазах мелькнул странный огонёк. — Так уж вышло, что она сто лет не перерождалась, и теперь, когда Иветт появилась на свет, у нас есть шанс положить конец этому безумию.

— Что же получается, — вновь спросил Арвен, и голос его дрожал от волнения, — сосуд Баланса может убить и сосуд Порядка, и сосуд Хаоса, а их двоих может убить только сосуд Баланса?

— Именно так, — подтвердила Морша. — Сосуд Хаоса не может убить сосуд Порядка, и наоборот. Это необходимо для поддержания равновесия. За исключением одной маленькой, но важной детали.

В зале вновь повисла тягостная тишина.

— Есть одно забытое пророчество, — Морша устремила взгляд в потолок, словно читая древние письмена на невидимых скрижалях. — В нём говорится, что только руками Порядка Баланс может сделать сосуд Хаоса смертным. И раз уж Иварт добровольно слился с Первозданным Хаосом, теоретически их можно разъединить, лишив его бессмертия и уязвимости.

— Как же это сделать? — с отчаянием спросил Арвен. — Какое оружие использовать? Какие заклинания сотворить?

— Орудие весьма нестандартное, — загадочно произнесла Морша, и её тихий голос, словно шёпот ветра, коснулся каждого присутствующего. — Его нельзя найти в пыльных архивах или среди древних артефактов. Его нужно создать, выковать из самой ткани мироздания. Но для этого потребуются определённые компоненты… — она сделала паузу, испытывая их терпение. — Минерал, пропитанный самой сутью лунной магии, кристаллизованным светом, отражением божественной силы. И ваша с Иветт божественная сила, заключённая в ваших метках. — Она перевела пронзительный взгляд на Кьерана. — Этот клинок, сотканный из лунного света и вашей любви, нужно будет всадить ему прямо в сердце. Пронзить не только физическую оболочку, но и саму душу. С Первозданным Хаосом же… — она многозначительно повела рукой, — мы, Легион, разберёмся сами. Это наша забота.

— Ладно, — произнёс Кьеран, стараясь скрыть под маской спокойствия нарастающее беспокойство. — Что за минерал? И что вы имеете в виду под лунной магией? Говорите прямо, времени у нас немного.

Морша медленно обнажила ровные, словно жемчужины, зубы в лёгкой, загадочной улыбке, больше походившей на оскал хищника.

— Иветт знает, — ответила она, словно раскрывая древний секрет.

— А что будет с Ивартом? — не унимался Арвен. — Просто умрёт? Исчезнет? Или…

— Мы решим и эту проблему, — отрезала Морша непреклонно. — Уверяю вас, он получит то, что заслужил.***

Иветт проснулась. Комната, лишённая всякой индивидуальности, могла бы быть любой другой в этом замке, если бы не постоянный конвой у двери. Заточение — слово резало слух так же, как и цепи, которых ей чудом удалось избежать. К удивлению, голова была ясной. Ни намёка на тошноту от мерзкой ведьминской настойки. Более того, в кончиках пальцев покалывала, словно просыпаясь, её сила. Неужели зелье не сработало? Или, что страшнее, сработало иначе?

— Просыпайся, спящая красавица.

Голос сочился в сознание Иветт, словно густая, тёмная патока, опьяняющая и тошнотворная одновременно. Голос Нигмы. Ведьмы. С каждой секундой он вытравливал из неё остатки покоя, заменяя ледяным, пронизывающим до костей страхом. Он звучал слишком мягко, слишком ласково, чтобы не предвещать беды.

— О, да ты побелела от страха, — с напускной обидой протянула Нигма. В её глазах мелькнул опасный огонёк. — Неужели я такая страшная?

Иветт нервно усмехнулась, приподнимая бровь.

— Ты поила меня настойками, чтобы подавить мою силу, чтобы свести с ума. Закрыла поместье барьером, который невозможно покинуть, чтобы никто не мог меня найти и спасти. И ещё спрашиваешь…

— Ты хоть знаешь, почему ты сейчас так хорошо себя чувствуешь? — Нигма скрестила руки на груди, играя роль заботливой сиделки. — Потому что я опоила тебя обычной успокаивающей настойкой. Ты спала как младенец.

— Как любезно с твоей стороны, ведьма, — Иветт отбросила одеяло, чувствуя, как под ним взмокла кожа. Она подошла к окну, прикрытому тяжёлыми бархатными шторами. На пальцах потрескивала магия, словно пойманные в ловушку искры. — Уж не подменили тебя часом? Или это новый метод пыток — приторная забота?

Нигма выдохнула, словно теряя терпение.

— Если ты планируешь сбежать, мой совет — не торопись. Твоих сил не хватит, чтобы создать брешь в пространстве.

— Тогда убери барьер, — Иветт смотрела в окно, на кажущуюся такой близкой свободу, и голос её оставался обманчиво спокойным. В руке магия вспыхнула с новой силой, обжигая кожу, но она не отдёрнула руку. — Иначе тебе и твоему хозяину не поздоровится.

— Угрожаешь, милая маленькая Иветт? — усмехнулась Нигма, подходя ближе. Её взгляд изучал Иветт, словно оценивая стоимость редкого артефакта. — Не уберу. Ты должна остаться здесь.

— Я уйду. Всё равно найду способ, — упрямо стояла на своём Иветт, сжимая кулаки, в которых магия клокотала, словно буря. — Зачем ты вообще это делаешь? Зачем пришла? Почему не опоила меня той дрянью, как он велел?

Нигма хмыкнула, отводя взгляд. В глубине её глаз мелькнула тень сомнения.

— В тебе нет его сестры, как он думает. Ты — лишь тень её прошлого. Он верил, что настойка поможет ей проснуться, вернуть память, но… на самом деле она только сведёт тебя с ума. Он был уверен, что ты — ключ к его безумным замыслам, а я лишь хотела оттянуть этот момент. Поверь, лучше остаться в здравом уме, чем потерять себя в кошмаре. Он бы использовал тебя, словно куклу, а мне этого не хотелось.

— Ты жалеешь меня, что ли? — Иветт не поверила своим ушам. Это казалось абсурдным. Ведьма, похитительница, жалеет её?

— Считай, как хочешь, — Нигма отвернулась, шагая к выходу. Её плечи были напряжены, словно она несла непосильную ношу. — Но каким бы монстром ты меня ни считала, мне совсем не хочется, чтобы ты стала его оружием. У него и так достаточно власти. И, поверь, его планы касаются не только тебя. В этом замешан весь мир.

Дверь за Нигмой закрылась с тихим щелчком, оставив Иветт в тишине, полной вопросов и сомнений. Жалость? Возможно. Но в словах Нигмы звучало нечто большее — страх, отчаяние и, возможно, даже искупление. Но почему?

Бессонница, словно хищный зверь, вонзила когти в её разум, не давая сомкнуть глаз. Иветт металась на постели, словно на раскалённых углях, каждое движение приносило лишь новое страдание. Кошмары, рождённые из глубин подсознания, изъедали её изнутри, сжирали остатки здравомыслия, копошились в висках, точно ядовитые насекомые. Хотелось разломать черепную коробку, эту костяную темницу, и вытащить наружу пульсирующую, едкую боль, терзавшую изнутри.

Можно было бы назвать это совестью, угрызениями, чувством вины за совершённые ошибки. А может, её внутренние демоны, выпущенные на свободу, устраивали безумный шабаш в голове, бились в диком, неудержимом танце, исполненном святого бешенства. Это пугало. Пугала бездна внутри, готовая поглотить её целиком.

Иветт отчаянно желала научиться справляться со своей внутренней агонией, с этим мучительным спектаклем, который разворачивался в сознании и, словно проклятие, перетекал в физическую боль. Затылок ломило так сильно, что боль отдавала в зубы, каждый вдох казался мучением.

Она мечтала найти целителя, выпить литры настоек и чудо-эликсиров, надеясь на мгновенное исцеление. Но Иветт знала правду: это пройдёт только само, утихнет со временем, оставив лишь шрамы на душе. Сейчас же ей хотелось лишь одного: заскулить, как раненый зверь, свернувшись калачиком на своей половине кровати, пытаясь спрятаться от кошмаров.

А ещё ей безумно хотелось подползти под бок Кьерана, уткнуться холодным, шмыгающим носом в его тёплую шею, утонуть в его тепле и запахе, задохнуться в нём, забыть обо всём. Она провела пальцами по его имени на запястье, словно повторяя молитву, надеясь, что его присутствие — пусть даже мысленное — принесёт облегчение. Закрыла глаза и провалилась куда-то, на зыбкую границу между сном и реальностью, где кошмары преследовали её с удвоенной силой. Иветт крепче сжала края одеяла, словно пытаясь удержать себя на краю пропасти, опасаясь сорваться в бездну безумия.

Она едва не подскочила, сердце бешено заколотилось в груди, когда её резко, но бережно притянули к себе со спины. Иветт вздрогнула, словно от удара током, но тут же узнала знакомое прикосновение.

— Я скучал по тебе, — Кьеран выдохнул шумно, обнял и обжёг всю — спасительным, исцеляющим теплом, совершенно не тем, от которого хотелось выть и прятаться в темноте. Это было тепло дома. Тепло его защиты и любви.

Связь между ними, словно невидимая нить, натянулась, соединяя души в единое целое, и Иветт тихо охнула, ощутив его пальцы на своём затылке. Знакомое, успокаивающее прикосновение, напоминавшее о тех счастливых днях, когда они были вместе, до того, как мир рухнул. Как когда-то давно, когда она находила покой в его объятиях.

В этот миг Иветт показалось, что из глаз вот-вот хлынут слёзы облегчения.

— Я снова звала тебя неосознанно? — тихо спросила она, боясь спугнуть тишину, сотканную из их дыхания. Её пальцы нашли его руку, ту, что обнимает, обвивает теплом. Огладили костяшки.

— Всегда зовёшь. Каждую ночь, — ответил он, и в голосе его слышалось эхо ночи, эхо снов, зовущих друг к другу.

Иветт ворочается рядом, словно кошка, ищущая укрытие. Прижимается, прячет лицо в изгибе его шеи, точно в тени, где можно скрыться от невысказанных слов. Его пальцы зарываются в её волосы, перебирают пряди, словно нити судьбы, связывающие их воедино. Кьеран переворачивает её к себе, укладывает на подушку, как драгоценность в бархатную шкатулку. Нависает над ней, заслоняя собой остатки ускользающей ночи. Его пальцы касаются лица, невесомо скользят подушечками, пытаясь запечатлеть её образ в памяти навечно. Зная, что она уже давно там, в самой глубине его сердца, в каждом ударе пульса. Он касается её губ — едва ощутимо, — и чувствует, как она судорожно выдыхает, выпуская вместе с воздухом часть души, доверяя её ему.

Её губы дрожат под невесомым прикосновением, словно лепестки цветка, тронутые утренней росой. Она тихо всхлипывает, сдавленно хнычет, выдавая тайну, которую так долго хранила в глубине души.

Кьеран крепко обнимает Иветт, будто боясь, что она исчезнет, растает, как сон. Запускает ладонь в её волосы, перебирает шелковистые пряди, словно струны арфы, и целует, пытаясь передать всей силой этого поцелуя те слова, что обжигают горло, но никак не могут сорваться с губ.

— Я люблю тебя. Люблю.

В каждом прикосновении, в каждом вздохе, в каждой искре, промелькнувшей между ними, звучит отчаянная мольба: «Будь со мной. Желай меня. Останься со мной».

Безмолвный крик, вырвавшийся из самой глубины его сердца: «Я не знаю, как быть без тебя».

Он отстраняется, словно разрывая невидимую нить, чтобы заглянуть в её глаза. В глубине зрачков, в бездонной черноте, бьётся робкий отблеск ночника — тонкий, еле заметный, как заблудшая звезда. Он не может отвести взгляд, тонет в этом омуте, слишком сильно нуждаясь в ней, словно путник в глотке воды после долгой засухи. Слишком сильно скучая, будто утратив часть себя. Желая заполучить её целиком, забрать себе и никогда, никогда не отпускать.

Для неё неделя без него — бездонная пропасть, тянущаяся в вечность. И она, словно утопающая в бушующем море, жмётся к нему сильнее, цепляясь за спасательный круг. Обхватывает мужскую шею, будто пытаясь обнять весь мир, закидывает ноги на его крепкую поясницу. И целует отчаянно, жадно, вкладывая в поцелуй всю тоску, всю надежду, словно молитву шепчет губами. Словно верит, что только так сможет удержать его рядом и что это сладкое, пьянящее наваждение никогда не развеется, оставив после себя лишь холодное пепелище воспоминаний. Кьеран отвечает с той же страстью, с той же неутолимой жаждой. Вкладывает в поцелуй свои чувства, словно раскрывает душу, своё желание, разгорающееся, как пламя, свою тоску, накопившуюся за дни разлуки. Их языки сплетаются в жарком, неудержимом танце, словно два пламени, стремящиеся слиться в один всепоглощающий огонь.

Тела прижимаются друг к другу с отчаянной силой, пытаясь преодолеть пропасть, слепиться в единое, неделимое целое, где больше нет «я» и «ты», а есть только «мы». Он ощущает её сердцебиение своим, чувствует, как её пульс отзывается эхом в его собственном теле, как кровь стремительно приливает к тем местам, от прикосновений к которым начинает звенеть сам воздух, словно натянутая струна, готовая лопнуть от напряжения.

— Не уходи, прошу, — шепчет она ему в самые губы, словно мольбу отправляет в его душу.

Комната наполняется прозрачным светом зари, размывая очертания, стирая грани между реальностью и сном.

Иветт кусает губу, наблюдая, как тени, точно испуганные зверьки, ускользают из комнаты, ползут рывками от окон, прячутся в укромных уголках — за шкафом, под кроватью, не позволяя себя выжечь беспощадным светом. Отступают, капитулируют перед силой рассвета: новый день сгоняет ночь за грань, лишает её магической власти.

Ей бы поймать солнечный луч, поддаться утренней меланхолии, тихой тоске по теплу, что едва ощутимо разгорается в собственных ладонях. Но взгляд, словно привороженный, скользит по теням, находит их в тёмных углах. Ей хочется верить, что они там не просто прячутся, а клубятся, шепчут, зовут к себе, в мир грёз и фантазий.

В рассветной тишине, наполненной таинственной магией, неподвластной ни одному великому магу, Иветт смыкает дрожащие веки. Под ними печёт невысказанная скорбь, разъедающая душу, стекает из уголков глаз горькой солью.

— Пожалуйста, — шепчет она, едва разлепляя подрагивающие губы, словно заклинание произносит. — Пожалуйста, приснись мне ещё раз.