Альентар, Сент-Эмерод. Ноябрь 1998 год.

Пальцы Иветт, испачканные багровой кровью, побелели от напряжения, сжимая окованную серебром рукоять клинка. Лезвие Псевдохризоса, в последний раз рассекая гнилую плоть, издало отвратительный булькающий звук, заставив её поморщиться. Вытащив клинок из мёртвого тела поверженного стригоя, она грубо вытерла окровавленное остриё о чёрные брюки, не обращая внимания, что они безнадёжно испорчены.

— Браво, Иветт, — раздались медленные, издевательские хлопки, сопровождаемые чётким цокотом высоких каблуков. Она сразу узнала этот голос. Верховная. — Полгода в Ордене — и ты сражаешься наравне с лучшими воинами. На твоём месте я бы задумалась, почему так быстро, так… неестественно быстро.

— Это ведь вы выпустили сюда этих тварей? — спросила Иветт ровным голосом, в котором клокотала скрытая ярость. Она знала ответ, но ей нужно было услышать его от неё. — Чтобы полюбоваться, как я их убиваю?

Верховная одарила её ледяной, змеиной улыбкой, от которой по спине пробежал холодок.

— Почему же обыкновенная целительница, подававшая надежды лишь в этом ремесле, вдруг воспылала страстью к сражениям? Оружие, магия… — Элеанор грациозно проигнорировала прямой вопрос, словно он был недостоин её внимания. — Может быть, потому что ты вовсе не простая целительница, а нечто гораздо большее, нечто… особенное? Как ловко ты провела этих простофиль из Совета, заставив их поверить в твою легенду.

И она разразилась резким, ледяным смехом, от которого воздух, казалось, стал ещё холоднее.

— Я никого не обманывала, — выпалила Иветт, делая шаг вперёд. Её голос, внезапно окрепший, всё же предательски дрогнул, выдавая внутреннее волнение. Она сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.

— Неужели, — Верховная презрительно скривила губы, — ты, как и все остальные, просто не знала правды о своём происхождении?

Иветт нахмурилась и вопросительно посмотрела на женщину. Её взгляд, обычно уверенный и пронзительный, сейчас выражал растерянность.

— Что вам известно? — спросила она, стараясь сохранить спокойствие, но в голосе прозвучала тревога.

— Например, то, что ваша неразлучная компания была в поместье Винсента в тот самый вечер, когда туда прибыла я. — Губы Элеанор тронула зловещая ухмылка, обнажив ровные белые зубы. — Думала, я не узнаю? Не замечу ваше присутствие? Портал выбросил вас на самой окраине Оникса, вдали от посторонних глаз. Догадываешься, почему?

Тело Иветт сковало льдом. Холод страха пронзил до костей, и она ощутила, как земля уходит из-под ног.

— Вы называете его Винсентом? — сама не зная почему, вырвался у неё почти шёпот. — Его ведь зовут Иварт.

— Ах, точно, — Верховная притворно удивилась, картинно вскинув брови. — Совсем забыла, что ты знаешь его настоящее имя. Этот самовлюблённый мальчишка решил одним махом оборвать связь с прошлым, назвавшись Винсентом. Какой же наивный идиот. — Она презрительно поморщилась, словно откусила лимон. — Думал, что сменой имени можно изменить судьбу? Как глупо…

Верховная шагнула вперёд, и её тень надвинулась на Иветт, точно хищная птица, готовая к броску.

— А знаешь, Иветт, почему он так стремился скрыть прошлое? Потому что оно напрямую связано с тобой. С твоей настоящей сущностью.

— Я хочу знать ответ сейчас, — твёрдо произнесла Иветт, отступая на шаг. Её решительный тон не вязался с тревогой, отражавшейся в глубине голубых глаз. — Что вам известно обо мне? Что от меня хочет этот деспот?

— О, моя дорогая, — промурлыкала Элеанор, медленно приближаясь. Её рука в тонкой кружевной перчатке скользнула по щеке Иветт ледяным прикосновением. — Тебе не терпится узнать правду? Это похвально… — Она слегка наклонила голову, изучающе глядя ей в глаза. — Но поверь, знание не всегда приносит облегчение. Иногда неведение — благословение.

Она сократила расстояние до минимума. Иветт чувствовала её дыхание на коже, ощущала исходящую от неё опасность.

— Ты скоро сама всё узнаешь, — прошептала Элеанор, и её голос прозвучал точно змеиное шипение. — Не переживай, моя дорогая. Всему своё время. А пока… — Она резко отдёрнула руку, и в её глазах вспыхнул зловещий огонёк.

Позади Верховной разверзлась чёрная пульсирующая воронка портала, заполняя затхлое помещение зловещим гулом. Ветхое здание заброшенного дома, и без того дышавшее на ладан, заходило ходуном, скрипя и осыпаясь трухой. Неистовый поток ветра, вырвавшийся из портала, трепал волосы Иветт, словно пытаясь вырвать их с корнем. Она зажмурилась, инстинктивно закрываясь руками.

— Отойди от неё, дрянь! — раздался яростный крик Меланты, и следом — грохот выбитых дверей. В помещение, подобно вихрю, ворвались Конрад и Кьеран; их лица были искажены яростью. Верховная обернулась на шум, но осталась невозмутимой, словно ожидала этого вторжения.

— Думали выждать лучший момент? — с насмешливой улыбкой спросила она, и её голос сочился сарказмом. — Вы правы, мои дорогие, этот момент настал.

С этими словами она молниеносно метнулась к ошеломлённой Иветт и с нечеловеческой силой швырнула её прямо в зияющую пасть портала. Кьеран застыл, поражённый, его глаза широко распахнулись в немом ужасе. Словно в замедленной съёмке, он рванулся к порталу, отчаянно пытаясь схватить Иветт, но было слишком поздно. Мерцающая завеса энергии сомкнулась, отрезав его от неё.

— Вот об этом я и говорила, Кьеран, — прозвучал спокойный, почти равнодушный голос Элеанор. В нём сквозила нескрываемая уверенность и даже торжество. — Правда, я опустила некоторые… незначительные подробности. — Она лукаво улыбнулась, и в этой улыбке не было ни грамма тепла, лишь ледяная, расчётливая жестокость. — Мой план блистательно осуществился. Всё прошло в точности, как я и рассчитывала.

Конрад и Меланта, словно очнувшись от леденящего душу кошмара, медленно приблизились к Кьерану. На их лицах застыла палитра эмоций: растерянность, ужас, гнев и растущее недоверие. Конрад с трудом сдерживал ярость, его челюсти ходили ходуном, а кулаки сжимались так, что побелели костяшки. Меланта понурила голову, и в её взгляде читалась невысказанная тревога. Кьеран дрожал — не от страха, а от всепоглощающей, испепеляющей ярости, грозившей вырваться наружу.

— Какая трогательная легенда, — прошипела Элеанор, и её голос сочился ядом. — Истинный сосуд порядка и его преданная целительница… Как жаль, что боги оказались столь близоруки в своём выборе. Переродившийся сосуд баланса обязан исполнить своё предназначение. И, увы, Кьеран, это предназначение не имеет к тебе никакого отношения.

— Что ты сказала? — голос Кьерана был ледяным, в каждом звуке сквозили презрение и угроза.

Верховная сначала издала короткий нервный смешок, а затем разразилась громким, торжествующим хохотом, больше похожим на истерику.

— Теперь её судьба наконец сложится так, как и должна! Всё идёт по плану! Идеально! — продолжала она, каждым словом словно вбивая гвозди в крышку гроба. Элеанор медленно повернула голову, окинув взглядом разрушенный зал. В зловещей тишине кричала её победа. Её смех становился всё громче, пока не достиг апогея, заставив стёкла ветхого здания вздрогнуть и рассыпаться на тысячи осколков. В тот же миг Элеанор окутал густой, непроницаемый тёмный дым — живая, пульсирующая сущность, которая росла и клубилась вокруг неё, поглощая во тьме. Подобно безумной богине, она вскинула руки, и из её тела начали вырываться клубы дыма, просачиваясь сквозь разбитые окна и устремляясь в ночь, точно стая демонических птиц.

Меланта не отрывала взгляда от Элеанор, словно заворожённая. Её губы беззвучно шептали молитву, но слова застревали в горле. Руки тряслись, как осенние листья, и ледяной холод пронзил её до самого сердца.

— Это… — прошептала она, и в её голосе прозвучала такая паника, что Кьеран и Конрад вздрогнули. — Это первозданный Хаос. Он всё это время был в ней, и она его выпустила.

В тот же миг тело Элеанор содрогнулось в страшных конвульсиях. Её трясло, лицо исказилось в гримасе нечеловеческой боли — или чего-то гораздо более зловещего. Она закатила глаза, и из её рта вырвался предсмертный хрип, полный агонии. А затем безжизненное тело рухнуло на холодный пол, оставив после себя лишь тёмный дым, медленно рассеявшийся в воздухе.

Наступившая тишина была оглушительной, давящей, словно могильная плита. В воздухе ещё витал едкий запах серы. Осколки стекла, рассыпанные по полу, отражали тусклый свет луны, создавая призрачные отблески пережитого ужаса. Кьеран стоял бледный как смерть и неподвижно смотрел на тело Элеанор, распростёртое среди осколков, словно принесённое в жертву неведомым силам.

Иветт стояла неподвижно, точно статуя, высеченная изо льда. Её бледное лицо было безжизненным, глаза — пустыми, словно отражающими бесконечную ночь. Дыхание — едва заметным, как последний вздох угасающего пламени. Она не чувствовала ни холода, ни страха, ни боли — просто существовала, словно тень самой себя, заблудившаяся в мрачном лабиринте пустоты. Вокруг бушевала буря, разрушались миры, но она оставалась неподвижной, отрешённой, будто не принадлежала этому миру. Разум опустел, лишился всяких мыслей, стал чистым листом, на котором ещё предстояло написать новую, мрачную историю. Время потеряло ход. Десять минут? Час? Вечность? Она не знала, не чувствовала, не замечала. Всё слилось в один бесконечный миг пустоты и безнадёжности. Она была потеряна. Потеряна навсегда.

— Я не чувствую её внутри, Нигма! — будто сквозь толщу воды, из другого мира, донёсся приглушённый, истеричный крик Иварта, полный отчаяния и гнева. — Она внутри неё, так ведь? Просто упрямится, не желает показываться? Скажи же мне, чёрт возьми, Нигма! Ты чувствуешь её присутствие? Она там?

Тишина давила тяжестью. Затем медленно, словно преодолевая невидимое сопротивление, прозвучал тихий, ровный голос Нигмы:

— Она внутри. Но спит глубоким сном.

Иварт зарычал от злости, его пальцы судорожно сжали плечи Иветт, причиняя боль, которую она даже не заметила.

— Разбуди её! — прорычал он. — Немедленно разбуди! Я хочу поговорить со своей сестрой! Я ждал этого сто лет!

— Наберись уже терпения! — рявкнула Нигма. — Дождался слияния с первозданным Хаосом — дождёшься и её пробуждения. Разве я когда-нибудь тебя подводила?

Нигма подошла ближе, пристально разглядывая лицо Иветт. Её губы беззвучно шептали слова на древнем, забытом языке, а взгляд казался направленным в никуда, словно она пыталась заглянуть в самую душу девушки.

— Этот сон… — пробормотала она, скорее себе, чем Иварту. — Она заперла себя там добровольно. Это будет непросто.

Она повернулась к Иварту, и в её глазах мелькнула тень.

— Но я сделаю это, — пообещала она. — Я разбужу её. Я вытащу её из этого сна. Но ты должен дать мне время.

Иварт, всё ещё кипевший от нетерпения, с трудом сдержал гнев. Он понимал, что Нигма — единственная, кто может ему помочь.

— Хорошо, — прорычал он, стараясь придать голосу подобие спокойствия. — Я дам тебе время. Но не слишком много, Нигма. Моё терпение не безгранично.

— И ещё кое-что, — добавила Нигма, не глядя на него. — Тебе тоже придётся общаться с ней. Не с твоей сестрой, а именно с Иветт. Попытайся достучаться до её сознания, убеди сотрудничать с тобой. Возможно, если она откроется тебе, если перестанет сопротивляться, это ускорит пробуждение. Если ты будешь убедителен, она ослабит хватку.

Она наконец повернулась к Иварту, и её пронзительный, холодный взгляд вонзился в его душу.

— Но помни, Иварт, — предостерегла она. — Она не твоя сестра. Она Иветт. И если ты перейдёшь черту, если попытаешься причинить ей вред… я не смогу тебе помочь. И тогда ты потеряешь всё. Навсегда.

Кьеран неподвижно сидел за массивным дубовым столом, украшенным причудливой резьбой. Его лицо было бледным, глаза — пустыми, словно отражающими бесконечную тоску. Он казался оторванным от реальности, погружённым в мрачный лабиринт боли и отчаяния. Вокруг царила давящая тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием Конрада и робким шелестом платья Меланты. Конрад и Меланта сидели рядом, то беспокойно переглядываясь, то с сочувствием глядя на опустошённого, потерянного друга. Они не знали, какие слова могут утешить его, чем заполнить зияющую пустоту, поглотившую его душу.

Звенящую тишину нарушил тихий, но полный решимости голос Меланты:

— Кьеран, мы сделаем всё, чтобы уничтожить этого мерзавца, — проговорила она, глядя ему прямо в глаза. В её голосе не было сомнения, лишь твёрдая вера в справедливость. — Клянусь, мы вместе. И мы вернём Иветт. Мы обязательно её вернём. Она не должна остаться с этим монстром.

Поддавшись тяжести отчаяния, Кьеран устало опустил голову, его взгляд бессильно устремился на собственные руки. Правая, крепко сжатая в кулак, побелела до кончиков пальцев, выдавая внутреннюю борьбу. Левая, словно пытаясь успокоить бушующую бурю, сомкнулась на запястье правой, отчаянно стараясь унять дрожь и вернуть хоть какое-то подобие контроля. Он знал, что Меланта права. Он не имел права сдаваться, поддаваться отчаянию. Но чувства, обрушившиеся на него лавиной, оглушили, парализовали, сделали слабым и разбитым. Боль потери, вина за то, что не смог защитить, страх за её жизнь слились в один огромный ком, душивший его.

— Мы должны попытаться, Кьеран, — прошептала Меланта, и её голос был полон уверенности и поддержки.

Внезапно, рассеивая мрачную атмосферу, заговорил Конрад. Его голос, обычно сдержанный, сейчас звучал твёрдо, словно сталь. Он протянул ладонь вперёд — жест, приглашающий к единству.

— Мы вместе против целого мира, брат, — сказал он, глядя Кьерану в глаза. — Ваша с Иветт связь, твоя любовь к ней — это сила, способная противостоять всему Хаосу. Никогда не забывай об этом.

Меланта удивлённо улыбнулась, явно не ожидая подобного от Конрада. Её глаза заблестели от слёз — но это были слёзы не только горя, но и надежды. Она быстро смахнула их и без колебаний положила свою ладонь поверх ладони Конрада.

— Вместе! — подтвердила она с решимостью.

Где-то глубоко внутри, в грудной клетке Кьерана, острой болью пронзило чувство вины. Всё это время, поглощённый собственным горем, ослеплённый отчаянием, он думал только о себе, забыв о тех, кто тоже страдал, кто готов был поддержать. Гнев и отчаяние, до этого обрушившиеся неудержимой лавиной, начали медленно отступать, уступая место новому чувству. Теперь, глядя на Меланту, на её непоколебимую уверенность и стальную решительность, он ощутил внутри неведомую силу, не позволяющую сдаться, подняться с колен и продолжить борьбу.

Он медленно выпрямился, высвободил руки и положил их на холодную поверхность стола. Глубоко вздохнув, он снова встретился взглядом с Мелантой. К его собственному удивлению, взгляд, ещё мгновение назад пустой и потерянный, теперь отражал ту же решимость, ту же непоколебимую уверенность, которая, словно яркая звезда, мерцала в её глазах.

— Вместе, — твёрдо ответил он, повторяя её слова. В его голосе слышались новая сила, новая надежда, новая вера в победу.

Дни в поместье Иварта слились воедино, превратившись в бесконечную череду мрачных и однообразных часов. Солнце, проникавшее сквозь узкие окна тюремной комнаты, не приносило тепла и света, а лишь подчёркивало холод и мрак, царившие внутри этих стен. Пробуждение, похожее на возвращение из небытия, каждый раз сопровождалось безысходностью и тяжёлой апатией. Еда, безвкусная и однообразная, лишь поддерживала физическое существование, не принося удовольствия. Одиночество, словно липкая паутина, окутывало сознание, отрезая от внешнего мира, от воспоминаний о прошлой жизни. Бесконечные часы, проведённые в пустой комнате, наполненные только тяжёлыми мыслями и болезненными воспоминаниями, тянулись мучительно медленно. Надежда, ещё недавно горевшая в сердце, постепенно угасала, оставляя лишь пустоту и отчаяние.

Её насильно пичкали отравой, заливая горькую, обжигающую жидкость в глотку. Каждый раз, когда Нигма приближалась с флаконом в руках, Иветт охватывал леденящий ужас. Она сопротивлялась изо всех сил, пытаясь вырваться из цепких рук ведьмы, но усилия были тщетны. Нигма, словно бесчувственная кукла, не реагировала на крики и мольбы, продолжая выполнять свою жуткую работу. Жидкость обжигала горло и желудок, вызывая тошноту и головокружение. Сознание затуманивалось, тело слабело, и девушка погружалась в беспросветную пучину тьмы, в мир галлюцинаций и кошмаров. Каждый раз, очнувшись, она чувствовала себя ещё более обессиленной и сломленной. Отрава разрушала тело и разум, лишая воли и памяти. Они хотели, чтобы она забыла своё прошлое, своих друзей, свою любовь. Единственное, что оставалось в сознании, — лицо Иварта, его безумный взгляд, его властный голос. Он стал её тюремщиком, её хозяином, её единственной реальностью. Иветт чувствовала, как превращается в марионетку в его руках, теряя свою личность.

В сознании Иветт, где ещё недавно жили яркие воспоминания и светлые образы, воцарился хаос. Реальность постепенно растворялась, уступая место галлюцинациям, наполненным мрачным отчаянием. Она видела чудовищ, ужасных и бесформенных, мелькающие в темноте тени, тянущиеся к ней когтистыми лапами, странных существ, похожих на людей, но заполненных леденящей кровь тьмой. Они окружали её, надвигались, словно голодные волки, заползали в голову, опутывая сознание липкой паутиной страха, шептали ужасные вещи.

Просыпаясь ночью от собственного крика, с колотящимся, словно пойманная в клетку птица, сердцем, она судорожно вздыхала, пытаясь убедить себя, что это лишь сон, кошмар, который уже закончился. Она ощупывала пустую постель, лихорадочно оглядывала комнату в поисках Кьерана, словно он мог материализоваться из воздуха. Кричала его имя, надрывая горло, рыдала навзрыд, и её рыдания эхом разносились по пустой комнате. Но вместо Кьерана приходила лишь Нигма, безмолвная и бесстрастная, снова и снова заливая в рот новую порцию горького зелья, превращая реальность в бесконечный кошмар. С каждым глотком этой отравы она теряла частичку себя, частичку памяти, частичку души, всё больше превращаясь в тень самой себя.

Кошмары стали неотъемлемой частью реальности — пронзительно мрачные и жестокие сны, стёршие грань между явью и бредом. Каждую ночь, погружаясь в сон, она уже не надеялась на отдых, а с тяжёлым сердцем готовилась к новой встрече с миром страха. Порождения её страхов, словно живые существа, плели вокруг неё сети, запутывая в липких паутинах. Всё вокруг было покрыто плотной, непроглядной тьмой, и только слабый, тусклый свет луны, проникающий сквозь узкое окошко, пытался пробиться, очерчивая призрачные силуэты мебели, которые в полумраке казались ещё более угрожающими. Даже этот слабый луч не приносил облегчения, а лишь подчёркивал глубину мрака, царившего в сердце. Сны превратились в пытки, каждая ночь — в бесконечную агонию, а Иветт — в заложницу собственного страха.

Кьеран сидел, словно погребённый под лавиной хаоса: древние свитки были разбросаны по столу, точно осенние листья, растерзанные ураганом. Его пальцы, измазанные чернилами, лихорадочно листали пожелтевшие страницы, отчаянно цепляясь за каждую строчку в надежде найти подсказку, как остановить безумие Иварта, готового поглотить мир в своей бездонной тьме. Но мысли раз за разом возвращались к ней — к Иветт, заточённой в мрачных стенах поместья, в смертельной опасности, возможно, испытывающей невыносимые муки. Сердце сжималось от боли, кровоточа от бессилия и безнадёжности. Ему казалось, что он слышит её тихий плач, её безмолвные молитвы о спасении, и этот призрачный зов сводил его с ума.

— Кьеран! — звонкий, точно набат тревоги, голос Меланты ворвался в тишину библиотеки, вырывая его из омута мрачных дум. — Старейшины ждут тебя. Время пришло.

Он вздрогнул, словно от удара током, и поднял на Меланту тяжёлый, полный муки взгляд. Её лицо, обычно лучащееся радостью, сейчас было серьёзным и встревоженным, а в глазах плескались сочувствие и понимание его боли.

Брюнет медленно, словно преодолевая сопротивление, отложил пожелтевший свиток, устало провёл рукой по спутанным волосам, заправляя непослушную прядь за ухо, и с трудом кивнул. Он понимал, что момент настал, что пора действовать, несмотря на то что сердце и разум тянулись к Иветт, умоляли быть рядом с ней сию же минуту. Глубоко вздохнув, он встал и покинул библиотеку вслед за Мелантой. Каждый шаг казался невероятно тяжёлым, словно на плечах лежал груз, выкованный из чистого свинца.

— Я хочу забрать её оттуда, — проговорил он тихо. — И как можно скорее.

— Мы все этого хотим, Кьеран, — мягко возразила Меланта. — Но сейчас нам нужна холодная рассудительность, а не слепые эмоции. У старейшин есть план. Возможно, это наш единственный шанс спасти Иветт, не подвергая мир ещё большей опасности. Мы не можем его упустить.

Кьеран замолчал, осознавая правоту её слов. Он не мог позволить себе потерять рассудок. Нужно собраться, действовать обдуманно, прислушаться к советам мудрых старейшин — ради Иветт, ради спасения мира от надвигающейся тьмы.

— Хорошо, — сказал он наконец, встречаясь с Мелантой решительным взглядом. — Пойдём. Я выслушаю их план и сделаю всё, что в моих силах, чтобы спасти Иветт.

Иварт купался в лучах довольства. Пригласив приближённых на очередной пир, он, возвышаясь над ними, вещал о своих триумфах. До Иветт шум празднества доносился приглушённо, словно она находилась под толщей воды. Она стояла у огромного окна, прислонившись лбом к холодному стеклу, и с тоской вглядывалась в бездонную тьму ночи.

— О, я наконец обрёл то, к чему стремился веками, — раздался за её спиной мягкий, обволакивающий голос Иварта, словно шёпот искусителя. Он медленно подошёл, его лицо сияло триумфом. — Первозданный Хаос, сестра моя, теперь един со мной. Я стал тем, кем всегда должен был быть!

— Сестра? — только и вымолвила она, даже не удостоив его взглядом.

— Ты, — Иварт устало провёл рукой по волосам, и в его взгляде читалась смесь превосходства и снисходительности, — её болезненное эхо, реинкарнация прошлого, навязчивое воспоминание, от которого я не мог избавиться. Ты была моей проблемой, моим проклятием, но теперь… теперь всё изменилось. Ты оказалась ключом, отворившим врата Хаоса. Но что ещё важнее — ты помогла сорвать печати, сковавшие твою истинную силу. Радуйся, сестра! Ты обрела то, что по праву тебе принадлежит!

— Не смей меня так называть! — прорычала Иветт, чувствуя, как кровь вскипает в венах, как гнев поднимается волной, сметая остатки страха. Она, собрав все силы, поднялась на ноги, и её взгляд, полный ненависти, прожигал Иварта. — Я не твоя сестра! Я хочу домой!

— Твой дом теперь здесь, Иветт, — ответил Иварт холодным, непреклонным, словно приговор, голосом. Он медленно подошёл, его глаза горели безумием и страстью. — Ты никогда не вернёшься в Орден! Ты принадлежишь мне! Мы вместе будем править этим миром — ты и я, как брат и сестра! Навсегда!

Иветт замотала головой, словно раненая птица, отчаянно пытаясь вырваться из ловушки ужаса. Его леденящие душу слова набатом звучали в голове, разрывая сознание на части.

— Нет! — закричала она во весь голос, полный боли, отчаяния, ужаса. Слёзы, горячие и горькие, хлынули из глаз, омывая бледное лицо. — Нет! Нет! Нет! — повторяла она, словно мантру, пытаясь отвратить неизбежное.

— Угомони её, Нигма, — приказал Иварт ровным, безразличным голосом, словно говорил о сломанной игрушке.

Ведьма, до этого стоявшая поодаль, безмолвная, словно тень, скользнула вперёд быстрым, точным движением. В её руке появился флакон с белесой, мутной жидкостью, источавшей сладковатый, тошнотворный запах. Без малейшего колебания она поднесла флакон к губам Иветт, насильно раскрыв их, и залила содержимое в рот.

Девушка, захлёбываясь, судорожно закашляла. Горькая жидкость обожгла горло. Сознание начало меркнуть, мир расплылся, превращаясь в бесформенное пятно. Тело, потеряв опору, рухнуло на пол, погружаясь в беспросветную пучину тьмы.

Смерть Верховной Элеанор потрясла правящий Совет. Власть временно перешла к Арвену, дяде Кьерана. В кабинете покойной, где мерцали свечи, отбрасывая зловещие тени на лица пяти старейшин, раздавался гул голосов. Арвен, бледный и взволнованный, пытался перекричать перешёптывания и споры, чувствуя, как тяжесть власти давит на его плечи.

Широкие двери зала с тихим скрипом отворились, пропуская Кьерана и Меланту. В полумраке, освещённом лишь мерцанием факелов, стоял длинный дубовый стол, за которым восседали старейшины. В конце стола возвышалась фигура Арвена; его лицо, как всегда, было исполнено сдержанной силы. В его глазах Кир уловил проблеск сочувствия, но и стальную решимость. Воздух был наэлектризован ожиданием. Все взгляды устремились на Кьерана, оценивая его готовность к предстоящей битве. Арвен кивнул, приглашая занять свои места.

— Кьеран, — произнёс он, нарушая гнетущую тишину. Его голос, обычно мягкий и доброжелательный, сейчас звучал твёрдо и весомо, словно молот по наковальне. — Я прекрасно понимаю, что ты и твои друзья жаждете как можно скорее проникнуть в поместье Иварта и освободить Иветт. Однако уверяю тебя, это равносильно смертному приговору.

Кьеран, с трудом сдерживая рвущиеся наружу эмоции, прикусил губу, сжимая кулаки под столом. Ярость, страх, отчаяние — все эти чувства бурлили внутри, грозя затопить разум. Но он старался сохранять концентрацию, понимая, что сейчас нужно слушать, обдумывать и бороться, а не поддаваться слепым эмоциям.

— У нас есть план, — продолжил Арвен, обводя взглядом собравшихся. В его взгляде читались надежда, смешанная с тревогой. — Мы смогли выйти на контакт с высшими силами, с самими богами. Они пообещали посетить нас на этой неделе, чтобы направить и дать совет, как поступить дальше. До этого момента, Кир, мы должны ждать.

— Чего ждать? — ярость, сдерживаемая с огромным трудом, прорвалась наружу, и голос Кьерана прозвучал резко, словно выстрел. — Пока этот безумный психопат превратит её жизнь в ад, пока он сломает её, пока с ней что-то случится?

— Нет, Кьеран, — спокойно возразил Арвен, стараясь сбить накал его ярости. — Вспомни, что вас связывает. Ваша метка. Постарайся установить с ней контакт, почувствовать её, поддержать. Иварт сделает всё возможное, чтобы сломить её волю, переманить на свою сторону. Это очевидно, он не остановится ни перед чем.

Кьеран закрыл глаза и кончиками пальцев коснулся имени Иветт на своём запястье. В этот миг он мог поклясться, что почувствовал тонкий, едва уловимый аромат лаванды — до боли знакомый и родной. В сердце что-то щёлкнуло, словно сжатая пружина, готовая распрямиться. В сгущающейся тьме отчаяния забрезжил слабый, но такой долгожданный проблеск надежды.