После Зимнего водворения весь храм неделю отсыпался.
Первые два дня я не могла даже толком встать с кровати. Хильда заглянула ко мне на следующее утро, потрогала лоб, нахмурилась. Налила в чашку какую-то горькую дрянь, проследила, чтобы я все выпила и не вывернулась наизнанку, ушла довольная обратно в лазарет.
К вечеру я смогла спуститься в трапезную. Через день — уже принимала клиентов.
Желающих повертеться под плеткой и получить в лицо порцию изощренных оскорблений в Эркере оказалось немало. Сработало сарафанное радио: после Фишке ко мне прибились еще двое госслужащих. Один подворовывал из казны, второй планировал развестись и потихоньку тащил из дома все ценное, что по закону пришлось бы делить. Оба стали постоянными клиентами. Затем потянулась цепочка дворян, в один из пятничных вечеров на огонек заглянул ученый муж, а вишенкой на торте оказалась парочка благочестивых на вид клириков, после которых браслет научился превращаться в страпон.
В одном только январе мне так часто приходилось отпускать поскуливающим мужчинам грехи, что мышцы на правой руке стали заметно рельефнее левой, а я всерьез задумалась о карьере в цирке или театре Куклачева.
И вот, на четвертый после Водворения день вновь заявился Фишке. На этот раз я даже была ему рада: после ритуала настроение располагало как следует отвести душу, проораться и закатить скандал. Плетка впервые обратилась изящным тонким кнутом, — новый инструмент позволял не только лупцевать изменщика, гоняя его по всей комнате, но и накидывать на шею Фишке шелковые петли для качественного удушения. Из приемной он выползал на четвереньках, а я ни зги не могла увидеть в густом красном тумане: браслету потребовалось целых десять минут, чтобы все впитать.
Стало чуть легче. К концу первой недели у меня даже хватило моральных сил снова взять в руки книжицу с кусочком угля и перечитать записи по делу Шанны.
Каждая строка теперь казалась чужой, факты — смешными и абсолютно неважными. Имена очевидцев, чьи-то шаркающие шаги, вежливые дворяне... Все это писала другая Яна, в прошлой жизни. Трусиха, которая еще не знала, что двадцать пять лет назад случилась желтая комната. Слабачка, тщательно отгородившаяся от тяжелых воспоминаний и вины за содеянное.
Что мне Фишке? Это себя я хотела как следует отстегать, оставить россыпь полос по всему телу, почувствовать во рту кровь — ее вкус всегда отрезвлял, а я после Зимнего водворения чувствовала себя беспробудно пьяной.
Но я не могла себе позволить остановиться. Дома остался Лешка, и я к нему вернусь. Хотя бы затем, чтобы рассказать, что сестра у него — последняя дрянь, которую нужно было бросить еще в приюте. Но это потом.
Сейчас требовалось вновь собрать себя в кулак и решить проблему с Шанной.
Хорошо, что у меня было время подумать. Потому что к концу второй недели весь храм кипел подготовкой к Фестивалю зимних огней.
Фестиваль — главное светское событие не только в «Саду», но и в Эркере с его окрестными землями.
В отличие от Зимнего водворения, куда не допускался никто, кроме жриц и послушниц, на Фестиваль стекалась вся местная элита. Богатые клиенты пяти домов, родовитая знать, императорские вельможи, политики... Заглядывали даже люди из столицы, Арка.
Все расходы покрывались из их карманов: по словам Тарши, каждый год спонсоры соревновались, кто оплатит самую дорогую часть праздника или сможет порадовать жриц наиболее роскошным подношением. А потом весь год об этом гремели сплетни.
— А мы там что делаем? — Я никак не могла понять всю эту суету. Еще и праздничный наряд нужно было где-то раздобыть…
— Украшаем. — Тарша деловито переставляла банки с мазями: была наша с ней очередь прибираться в лазарете. — Жрицы разгуливают в красивых платьях, ходят между клиентами, танцуют, выпивают, развлекают гостей светскими разговорами... Говорить приходится очень много, язык отваливается. И щеки болят: ты же еще и улыбаться должна постоянно, как болванчик.
Младшая жрица тоже была не в восторге от предстоящего бала. Но относилась к событию со всей серьезностью. Наряд заранее, за полгода, сшила сама.
— Что это дает? — Может, получится притвориться больной и не пойти? Главное понять, насколько эти танцульки важны для Варги.
Тарша покосилась на меня с пониманием.
— Даже не думай, не отвертишься. На Фестивале заключаются договоры, которые потом весь год кормят храм. Принцессы еще могут позволить себе его пропустить — их и так все хорошо знают. А вот старшим и младшим жрицам нужно примелькаться, чтобы наработать клиентуру.
Понятно. Торговля лицом, весь бал — одна большая витрина кукольного магазина. Варга точно не даст мне спуску, я ведь единственная рыжая в храме. Ценный визуальный ресурс, чтобы пройти проверку на экзотичность и разнообразие.
— А послушницы?
— Послушницы прислуживают. Носят подносы, разливают, забирают пустую посуду. Тоже в масках, но попроще.
Маски. Это слово после Зимнего водворения ни с чем хорошим у меня не ассоциировалось.
— А что с дресс-кодом?
— Свобода. — Тарша усмехнулась. — Один из немногих дней в году, когда мы можем носить любые цвета, главное, чтобы повыгоднее на теле сидело. Так легче отвоевывать клиентов, робы не всем одинаково идут. Главное условие: принадлежность к дому должна быть видна. Либо клеймо на теле, либо символ на маске.
Действительно. Кто же позволит товару прятать свою торговую марку. Я уныло усмехнулась, и на этом расспросы закончила. И так все понятно.
Вечером ко мне в комнату постучалась Нив.
— У меня сюрприз!
Я открыла. Подруга стояла в коридоре с длинным свертком и заговорщически улыбалась.
— Чего там?
— Платье тебе. На Фестиваль.
А? Боже, какая же она заботливая… Вошла в положение, вспомнила, что у меня вещей кот наплакал! Меня это очень растрогало.
— Нив, ну зачем... У меня бы как-нибудь все равно...
— Угу, в робе бы пришла. — Подруга прошла мимо меня, положила сверток на кровать и развернула. — Принимай. От меня. Старое, года три как пылилось у меня в шкафу, но не сильно ношеное. Подгоним по фигуре, на тебе сядет как влитое.