Начался февраль. На земле в это время праздновали Имболк, Сретение Господне, Ту би-Шват и Васант Панчами: разные культуры отмечали прощание с прошлым, чтобы освободить место новому циклу жизни.

Когда-то давно маленькая Яна увлекалась мифологией и запоем читала все, что могла найти в библиотеке детдома. Еще тогда мне казалось странным, что столько похожих праздников толпилось возле одних и тех же дат. Значило ли это, что в мироздании действительно шевелилось что-то в эти дни? Или просто так совпало?

Теперь мне предстояло проверить давнюю теорию на собственном опыте.

Утро Зимнего водворения выдалось серым и тихим. За окном плескался ровный молочный туман, и в этом молоке желтоватым пятном едва-едва проступало солнце — ленивое, будто ему сегодня совершенно не хотелось вставать. Да и зачем? Люди в Аркане с нетерпением ждали не дневное светило, а его бледную сестру.

Именно луна в ночь Водворения открывает путь за Изначальные горы тем, кто не мог добраться туда весь прошедший год.

Несмотря на все старания, проснулась я раньше обычного. Тревога и осознание важности грядущего дня буквально выволокли меня за шкирку из сновидений. Я боролась как могла: куталась обратно в кокон из одеял, упрямо закрывала глаза, пыталась считать овец и пухохвосток.

Нужно было обязательно, любой ценой, основательно выспаться впрок. Потому что ночь для всего храма обещала быть очень долгой и изматывающей: Хильда заранее готовила тонизирующие отвары и лекарства от головной боли.

Но сон не шел, и вместо него в голову упорно лез отрепетированный танец под ритм хоровода. Шаг, шаг, поворот корпуса, поднять руки, опустить. Под счет Зуры это казалось проще, чем представлялось сейчас, в теплой серости утра под одеялом. Сегодня вечером ритм мне будет задавать уже не голос старшей жрицы Петунии, а живая песнь Черных, которую я еще ни разу в жизни не слышала.

В дверь стукнули.

— Янка, проснулась? Это я.

Голос Гиль. Он как будто стал ниже и глубже? Почти как у Шафталь.

— Угу. Заходи.

Дверь приоткрылась. На пороге возникла бывшая графиня в своем нынешнем алом великолепии: винного цвета роба с тонкой золотой вышивкой по подолу, идеально уложенные каштановые волосы, безупречно гладкое лицо.

После переезда в Гибискус внешность Гиль день ото дня наливалась силой и красками, как ядовитый цветок в оранжерее. С нее окончательно сошла растрепанность первых недель, — теперь передо мной стояла не сломанная дворянская дочка, а лучшая ученица Алого дома, с идеальной выправкой, сладкой улыбкой и тяжелым взглядом. Такую я бы точно не посмела хватать за горло.

— Тебя матушка Шафталь хочет видеть. У себя в чайной.

— Меня?

— Ага.

Я молча села в кровати.

— Зачем?

Гиль изящно передернула плечиками, проплывая по моей комнате от двери до стола. Ее взгляд скользнул по моим вещам, коснулся собственного отражения в зеркале, потом вернулся ко мне:

— Не знаю. Сама скажет. Просила прийти, как соберешься. — Поправив выбившийся из прически локон, девушка так же плавно направилась обратно к выходу. — Это не приказ настоятельницы, поэтому можешь сначала позавтракать, а в Алой подадут десерты. Только не затягивай.

— Угу.

Гиль чуть кивнула и ушла.

Я какое-то время сидела, обхватив колени, и смотрела на сомкнувшуюся за ее спиной створку двери.

Алая принцесса хочет меня видеть. Причем, почему-то именно в свой триумфальный день: Венец жизни сегодня ночью возложат именно на Шафталь. Вряд ли эта расчетливая красавица зовет младшую жрицу чужого дома просто чаю попить.

Хотелось зарыться куда-нибудь в недра кровати и больше оттуда не вылезать. У меня и так дел навалом, а тут еще интриги какие-то разгребать.

* * *

В чайной комнате Гибискуса было тепло, тихо и пахло чем-то невозможно дорогим. За всю жизнь мне ни разу еще не удавалось забраться настолько высоко по социальной лестнице, чтобы роскошь с порога била людей в нос.

Помещение по размеру отличалось от Янтарной чайной не сильно. А вот по обстановке... У нас все было сделано из светлого дерева, простых тканей и практичной утвари, которая врастала в комнату как опята в пень: на своем месте каждая из вещей угнездилась еще лет двести назад и двигаться больше не собиралась.

Здесь же… Я не удивилась бы, узнав, что убранство в Алой меняют каждый сезон. Или вообще под настроение Шафталь.

Сначала взгляд встречал низкий стол в центре комнаты, целиком вырезанный из куска местного аналога мрамора. Его окружали небрежно разложенные по ковру тонкие шелковые подушки в нескольких оттенках алого, подобранные в нежный градиент от темного, почти бордового, до пыльного розового. По стенам водопадами стекали длинные полупрозрачные занавеси, между ними виднелись узкие зеркала в позолоченных рамах. У дальней стены, на малахитовом подносе, драгоценными камнями переливались разноцветные масла в маленьких склянках. Их запахи сплетались так искусно, что отделить один от другого не получалось: но надышаться я не могла, настолько общий аромат чайной околдовывал.

Гибискус умел удовлетворять самые экзотические желания своих клиентов, любую жажду, любую страсть. Поэтому местные мастерицы знали толк в эстетике.

— Заходи, садись. — Голос Шафталь казался мягче, чем мне запомнилось во время испытания. — Только обувь сними у порога.

Принцесса сидела на одной из подушек по-восточному, поджав под себя ноги, в простом домашнем халате из карминового шелка, с распущенными темно-кофейными волосами. Ни яркого макияжа, ни лишних украшений: просто очень красивая молодая женщина на пике утренней неги.

И, надо сказать, так она выглядела еще опаснее, чем при полном параде.

Понятно, почему Шафталь считается лучшей и самой влиятельной жрицей в «Саду». Ее природные данные могли затмить нас всех, вместе взятых.

Я скинула мягкую обувь у двери, прошла босиком по теплому ковру и осторожно опустилась на свободную подушку напротив. Соблюдать осанку под пристальным взглядом принцессы было непросто, но я честно старалась.