Ловец толком не спал уже третьи сутки. Глаза слипались, голова гудела, а в висках пульсировала тяжелая, тупая боль. Потому он заснул прямо за письменным столом, а когда проснулся, то все также сидел в кресле Угрюмова. Он открыл глаза, глядя на серый рассвет, пробивающийся сквозь раздвинутые шторы, которые он не поправил, когда возвратился через окно. А на подоконнике он наследил. И теперь грязные следы были очень заметны. Он встал, стряхивая остатки сна, и в качестве разминки тщательно оттер подоконник большим носовым платком, найденным в шкафу у Угрюмова.

Затем он постоял у окна, думая о том, как мало времени у него осталось. На душе был неприятный осадок. Капитан государственной безопасности Сергеев, который должен скоро прибыть в Можайск, очень беспокоил попаданца. Неизвестно, кто он? Просто следователь, тупой волкодав или настоящий охотник, который чувствует добычу за версту? Но он пока знал о посланце Цанавы лишь одно: этот Сергеев очень опасен.

Ловец вернулся к столу и опустился обратно в кресло, вспоминая события трудной ночи. И перед его глазами снова возникло лицо Денисова, — молодого, испуганного, но готового выполнять его приказы. Он оставил деда в лесу, в схроне, где тот должен был охранять вещи из будущего. И теперь Ловец не находил себе места, думая о том, как там Коля? Не замерз ли он, не голоден ли, не сходит ли с ума от одиночества и неизвестности?

«Денисов же мой родной дед, которому сейчас девятнадцать лет, я должен был защитить его, а вместо этого втравил в опасную затею и оставил одного в лесу караулить схрон, как собаку на привязи! — подумал Ловец. — Но другого выхода не было. Если Цанава или Сергеев доберутся до этого парня, они вытрясут из него все. И тогда нас обоих расстреляют, как шпионов. А может быть, и чего похуже с нами сотворят…»

Мысли у Ловца насчет методов Цанавы были самые мрачные. Но он не хотел думать о плохом. Попаданец закрыл глаза на мгновение, и перед его мысленным взором возникла родная бабушка, — старенькая, с морщинистым лицом, с добрыми глазами, пахнущая пирогами и сушеными травами. Он помнил ее руки, — теплые, сухие, с узловатыми пальцами, которые так умело вязали носки и варежки для него, когда он был маленьким. Он помнил, как она гладила его по голове и говорила: «Ты у меня вылитый дед, Коля. Тот же взгляд и такое же упрямство. Он тоже всегда шел до конца, не сдавался ни перед чем. Такая уж наша порода».

Вспомнил он и своего отца, — уже пожилого отставника, уставшего от долгих лет военной службы, с сединой на висках, с грустными глазами, которые смотрели куда-то в прошлое. Его глаза видели многое в Афганистане, на Кавказе и в других «горячих» местах. Видели, как рушился Советский Союз. Он редко рассказывал о своем отце, о том самом Николае Денисове, который пропал без вести на войне. Да и рассказывать ему было, в общем-то, нечего. Ведь дед погиб, когда отец был младенцем. И он его в сознательном возрасте не застал. Только иногда, когда был выпивши, отец произносил: «Дед твой, если бы жив был, гордился бы тобой, Коля. Он тоже воевал и не сдавался. А убили его, когда он в разведку ходил. Снайпером он был. Ворошиловским стрелком. Вот и все, что мы о нем знаем…»

Ловец сжал кулаки. Он сделал все, что мог, чтобы дед не погиб под деревней Иваники. И дед выжил, но теперь он сидел в землянке и охранял вещи из будущего. Вещи своего внука. Но что будет дальше? Ведь Ловцу предстояло объяснить его жене, то есть собственной молодой бабушке, что ее муж жив, и что он не предатель! А он даже еще не успел познакомится с ней, с женой деда в молодости! Как же он объяснит ей потом, что ее муж — не погибший герой, а человек, который прячется в лесу с подложными документами, охраняя имущество их внука из будущего?

Попаданец отогнал эти мысли. Отношения с предками казались ему очень сложными и запутанными. Но сейчас было не время рассуждать об этом, потому что в дверь постучали. Ровно в семь утра, как и было приказано.

— Войдите, — сказал Ловец.

Дверь открылась, и в кабинет вошли Орлов и Смирнов. Оба выглядели посвежее. Все-таки они имели возможность нормально выспаться, в отличие от него самого. Орлов потер переносицу, поправил очки, которые вечно сползали с тонкого носа, а Смирнов, несмотря на забинтованную руку, держался прямо и бодро. Оба выглядели встревоженными.

— Садитесь, — сказал Ловец, указывая на два стула, стоявших напротив его начальственного стола. — Докладывайте обстановку.

Орлов сел первым, положил на колени папку с документами, но не открыл ее. Он посмотрел на Ловца, потом перевел взгляд на Смирнова, словно ища поддержки.

— Товарищ майор, — начал он, и в голосе его послышалось напряжение, — сегодня ночью на «Объекте 12» произошло ЧП. Кто-то проник в лабораторию и похитил все образцы иностранного вооружения. Исчезли все вещи, которые Угрюмов отправил туда на изучение. Те вещи, которые вы испытывали в боевых условиях возле деревни Иваники.

Попаданец замер. Он знал, что это произошло. Он сам был тем, кто это сделал. Но он не мог показать, что ему что-то известно. Он должен был сыграть удивление.

— Что значит «похитил»? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Кто? Как?

Смирнов дополнил слова Орлова, и в его голосе зазвучала конкретика, свойственная оперативнику, который привык докладывать о чрезвычайных происшествиях:

— Неизвестно, товарищ майор, кто похитил. Охрана обнаружила взломанную дверь в лабораторию, задымление, созданное дымовой шашкой, пустой стенд, открытый люк канализационного коллектора и следы борьбы. Пломба была повреждена, но взломщик пытался зачем-то восстановить ее вид, придавив пластилин монетой. На полу валялись немецкие сигареты и спички. Также обнаружены следы немецких сапог большого размера. Похоже на работу вражеских диверсантов.

— А что с охраной? — спросил Ловец, хотя уже знал ответ. — Почему они допустили проникновение?

Орлов и Смирнов переглянулись. Потом Орлов ответил, и в его голосе послышалось что-то странное, — то ли страх, то ли недоверие:

— Начальник караула, сержант Денисов, пропал без вести. Его следы нашли в коллекторе, — там были следы борьбы. Но самого Денисова нигде нет. Охрана думает, что он погнался за диверсантами и заблудился в лесу, или же его убили и спрятали тело. Но, возможно и другое, что он состоял в сговоре с похитителями.

Ловец почувствовал, как сердце его забилось быстрее. Он знал, что Денисов жив, что он сидит в землянке и охраняет вещи. Что он ничего не крал. Но он не мог сказать им об этом. Не сейчас.

— А что говорят ученые? — спросил он. — Они видели что-нибудь?

Орлов покачал головой.

— Ученые были заперты в бараке. Они спали и ничего не знают. Но они очень взволнованы. Говорят, что эти образцы могли изменить ход войны, и теперь удивительные технологии потеряны.

Ловец кивнул, стараясь сохранять спокойствие. Внутри него все клокотало, но он не мог позволить себе проявить эмоции.

— Понятно. Дело плохо, — сказал он. — Что еще?

Смирнов наклонился вперед, и в его голосе послышалась тревога:

— Товарищ майор, оперативный дежурный доложил, что к нам сюда выехал Сергеев, капитан государственной безопасности из Москвы. Он побывал на Объекте-12 и уже в пути к Можайску.

Ловец почувствовал, как холодок пробежал по спине. Он знал, что порученец Цанавы обязательно приедет. Попаданец понимал, что это будет неизбежно. Но он не думал, что это произойдет так быстро, что у него даже не останется времени как следует подготовиться.

— Это человек Цанавы, — сказал он. — Сколько у нас времени?

Смирнов посмотрел на часы.

— Минут пятнадцать, может быть, двадцать. Он уже на въезде в город.

Ловец поднялся из-за стола, прошелся по кабинету. Он чувствовал, как время сжимается, как петля на его шее затягивается. Сергеев уже здесь! И он не уйдет, пока не получит ответы, которые ищет. А ответы, которые он ищет, могут привести к гибели всех, кто дорог попаданцу.

— Слушайте меня, — сказал он, поворачиваясь к Орлову и Смирнову. — Я хочу, чтобы вы оба знали: то, что произошло на объекте, — это не просто кража. Это начало какой-то операции против нас. Цанава хочет использовать происшествие, чтобы уничтожить Угрюмова и всех, кто был связан с его проектом. И я не позволю этому случиться. Не кажется ли вам, что совпадение слишком странное, и что кражу могли организовать специально люди Цанавы, прикинувшись немецкими диверсантами, чтобы дискредитировать Угрюмова?

Орлов и Смирнов переглянулись. Они, кажется, не возражали против такой версии. И он продолжил:

— Денисов не предатель. Он просто оказался в неправильное время в неправильном месте. Я хочу, чтобы вы оба запомнили: Угрюмов доверял ему, потому назначил начальником караула. И я сделаю все, чтобы защитить его доброе имя. А сейчас — идите. И помните: Сергеев — не друг нам. Он будет стараться опорочить всю ту большую работу, которую мы сделали вместе с Угрюмовым.

Орлов и Смирнов снова переглянулись. Они видели, что Ловец говорит серьезно. Они понимали, что он знает больше, чем говорит. Они помнили его странное появление возле деревни Иваники со всеми приблудами. Но они не решились спросить прямо. Вместо этого они просто кивнули и вышли, оставив его одного в кабинете.

Ловец подошел к окну, приоткрыл штору, выглянул на улицу. Где-то там, в серой утренней пасмурной мгле ехала машина Сергеева. И с каждой минутой она приближалась, неся с собой опасность, которая могла уничтожить все, что попаданец так старательно строил с момента своего попадания в 1942 год. Он провел пальцами по холодному оконному стеклу, и перед его глазами снова возникло лицо Денисова, — молодого, испуганного, но готового выполнять приказы.

«Дед, — подумал Ловец. — Я должен защитить тебя. И я сделаю так, чего бы мне это ни стоило».

* * *

Конспиративная квартира, где поселили Анну Зуеву, была пуста и тиха, как всегда. Тяжелые портьеры задернуты, на столе, — остывший чай, который она так и не допила. Анна сидела на кровати, сжимая в руках книгу, которую читала уже второй час и не могла запомнить ни одной строчки, потому что думала о другом.

Она чувствовала, что что-то не так. Хорстер сказал, что уехал в Смоленск. Но она видела в его глазах что-то странное, когда он уходил. И тетя Дуся не появлялась. Это было плохим знаком.

Внезапно в коридоре послышались шаги, — не одного человека, а нескольких. Тяжелые, уверенные, с металлическим отзвуком сапог по каменному полу. Анна замерла. Дверь распахнулась, и в комнату вошел Хорстер. За ним ввалились двое эсэсовцев, которые держали под руки тетю Дусю. Старая дворничиха выглядела ужасно: разбитое лицо, ссадины на руках, пальто порвано.

— Анна, — сказал Хорстер, — я знаю, что ты работаешь на русских. И я знаю, что эта женщина — твоя связная.

Анна поднялась, чувствуя, как холод пробегает по спине.

— Карл, я не понимаю, о чем ты…

— Не лги мне! — рявкнул Хорстер. — Ты кинула ей записку через форточку. Но мои люди перехватили твою шифровку и проследили за твоей дворничихой. Я знаю, что она передавала сообщения. Ты думала, что я уехал в Смоленск? Но я не уезжал! Я следил за тобой. И теперь я знаю все! Ты раскрыта, Офелия! Это твой позывной, не так ли?

Он повернулся к эсэсовцам и сказал:

— Уведите старуху.

Тетю Дусю выволокли из прихожей обратно на лестничную клетку. Но она держалась стойко. Даже не кричала. Наоборот, героически молчала. Анна осталась одна с Хорстером. Он подошел к ней, схватил за подбородок, заставляя смотреть в глаза.

— Теперь ты будешь делать то, что я скажу, — сказал он тихо, но в голосе его звучала сталь. — Или я отправлю тебя обратно в гестапо. Только на этот раз тебя никто оттуда не вытащит. Ты поняла?

Анна смотрела ему в глаза и видела в них смерть. Она кивнула.

— Да, Карл. Я сделаю все, что ты скажешь.

Он отпустил ее и достал из кобуры пистолет, проговорив зло, направив на нее оружие:

— Ты напишешь письмо своему куратору. Скажешь, что отправляешь к нему надежных людей с важной информацией. Ты опишешь их, скажешь, что они — подпольщики. И что один из них — перебежчик из немецкой армии, антифашист, который хочет передать важные сведения. Для этого они перейдут линию фронта.

— Кто эти люди? — спросила она.

— Не твое дело, — ответил Хорстер, поигрывая пистолетом. — Ты напишешь письмо своим личным шифром и своим витиеватым почерком. А я отправлю.

Свободной от оружия рукой Хорстер протянул конверт. И Анна взяла его, чувствуя, как руки ее дрожат. А Карл сказал требовательно:

— На, шифруй этот текст с помощью своей шифровальной книги. Только запомни, Анна: если ты сделаешь ошибку, если выдашь чем-нибудь, что работаешь под контролем, я лично прослежу, чтобы ты умерла мучительно и медленно.

Анна взяла из конверта листок, опустила глаза. Она поняла, что у нее нет выбора. Либо она подчинится, либо умрет. И, возможно, вместе с ней умрут все, кто был ей дорог.

— Хорошо, — сказала она тихо. — Я напишу это письмо.

Она села за стол и взяла перо. Хорстер стоял за ее спиной, контролируя слова письма, которые должны были стать кому-то смертным приговором. А Анна сжимала зубы и думала о том, как она ненавидит этот мир, эту войну и этого человека, который держит ее под домашним арестом словно в клетке и угрожает расправой.

Когда Анна закончила писать письмо, она смотрела на зашифрованный текст, и в ее глазах стояли слезы. Она понимала, что это письмо может привести к большим неприятностям и даже к смерти Угрюмова, который был для нее единственной надеждой на спасение. Но она не могла поступить иначе. Ей самой очень хотелось жить.

Хорстер взял письмо, прочитал, одобрительно кивнул и спрятал оружие обратно в кобуру, проговорив:

— Хорошо, Анна. Ты сделала правильный выбор. Теперь мы с тобой продолжим играть в наши шпионские игры.

* * *

В кабинете Хорстера было тихо, только за окном где-то далеко ухали орудия — это русские, закрепившиеся вдоль железной дороги, ведущей на юг, снова обстреливали окраины Вязьмы. Штурмбанфюрер сидел за столом, перебирая бумаги, и не поднимал головы, когда вошли трое. Он дал им постоять минуту, проверяя на выдержку. Потом поднял глаза.

— Рад видеть вас в добром здравии, гауптштурмфюрер Зибер, — сказал он, кивнув на человека в поношенной немецкой солдатской форме. — А это, я так понимаю, ваши новые спутники?

Зибер шагнул вперед. Он выглядел собранным и жилистым, как стальной трос. Форма простого солдата сидела на нем мешковато. Но он специально выбрал небрежность в одежде, чтобы казаться перебежчиком, отставшим от своей части. Эта его идея использовать трюк с переодеванием и подменой личности понравилась Хорстеру. И по его настоянию Зибер теперь не снимал эту форму, чтобы лучше привыкнуть к образу простого пехотинца.

— Так точно, герр штурмбанфюрер! — отрапортовал Зибер. — Позвольте представить: граф Всеволод Андреевич Горбин и барон Константин Павлович фон Розен. Оба — молодые потомки знатных родов, эмигрировавшие после революции со своими родителями. Воспитывались в кадетских корпусах в Югославии. Прошли полный курс обучения в нашей разведывательной школе в Восточной Пруссии. Служили в полку «Бранденбург-800», участвовали в операциях на Восточном фронте. Владеют русским, немецким, французским и английским языками. Идеально подходят для задания.

Хорстер встал, внимательно рассматривая обоих. Граф Горбин был высок, худощав, с аристократической бледностью и холодными серыми глазами. Темные волосы зачесаны назад, на скуле — тонкий шрам, оставшийся от ранения прошлым летом во время наступления в районе Бреста. Он смотрел на Хорстера с легкой иронией, словно оценивал его. Барон фон Розен, напротив, был коренастым, широкоплечим, с тяжелой челюстью и пронзительным взглядом светло-карих глаз. Он выглядел как человек, привыкший к физической работе и долгим переходам.

— Граф, барон, — обратился к ним Хорстер, — я наслышан о ваших успехах в Бранденбурге-800. Говорят, вы успешно работали в тылу русских, выдавая себя за красноармейцев. Но сейчас у вас новое задание. Вы перейдете линию фронта под видом подпольщиков и связников, которых направляет прямиком к начальнику Особого отдела Западного фронта русских Угрюмову перевербованный нами агент. Ваша задача — проникнуть в штаб русской контрразведки в Можайске. И там вы должны помочь гауптштурмфюреру Зиберу, то есть вашему товарищу немецкому антифашисту Фридриху Мюллеру, найти и уничтожить человека, который известен как Ловец. Это русский диверсант, майор НКВД Николай Епифанов.