После завтрака весь отряд, кроме часовых, был собран на поляне возле землянки. Денисов стоял в центре, смущенный и растерянный. Он не знал, что скажет Ловец, и боялся, что его раскроют. Но, когда Ловец начал говорить, Денисов почувствовал, как внутри него разливается облегчение.

— Товарищи бойцы! — сказал Ловец громко, чтобы все слышали. — Я должен сообщить вам важную новость. Наш товарищ, сержант Николай Денисов, который пропал без вести на Объекте-12, — настоящий герой. Он преследовал вражеского диверсанта, который похитил секретные образцы вооружения. Денисов пошел по его следам, притворился лесником, устроил засаду, а прошлой ночью вступил в бой и уничтожил. Сегодня утром мы обнаружили тело этого диверсанта с уликами, подтверждающими его принадлежность к немецкой разведке. Денисов сумел выследить вражеского диверсанта в лесу и вернуть важные образцы секретного вооружения и снаряжения! Прошу поздравить его с этим подвигом, который достоин правительственной награды!

Бойцы зашумели, заговорили между собой. Кто-то подошел к Денисову, хлопнул его по плечу, пожал руку. Светлана, стоявшая рядом с мужем, улыбалась. А Панасюк пробасил:

— Молодец, Денисов! Я всегда знал, что ты не подведешь!

Денисов стоял, краснея и чувствуя, как слезы подступают к горлу. Он смотрел на товарищей, которые жали ему руки, дарили улыбки, хлопали по плечам, и не верил, что все так хорошо закончилось. Он бросил взгляд на Ловца, который стоял в стороне и смотрел на него добрым взглядом, и понял, что этот человек снова спас его.

— Спасибо, дядя Коля, — прошептал он одними губами.

Ловец кивнул в ответ, и в его взгляде было столько тепла, что Денисов почувствовал, как внутри него разливается странное чувство. Это была гордость за родственника. Гордость за своего внука, который пришел из будущего, чтобы спасти его. Гордость за то, что они были одной крови, одной семьи, одной судьбы.

* * *

Металлическая ржавая дверь камеры захлопнулась, и Полина осталась одна. Она сидела на жесткой койке без матраса, сжимая руки в замок, и чувствовала, как слезы вот-вот прорвутся наружу. Но она не собиралась плакать от страха. Ей больше хотелось заплакать от бессилия. От того, что не могла защитить себя. От того, что полюбила Ловца. От того, что была готова умереть за него, а он перестал проявлять взаимность.

«Я не сдамся, — подумала она, едва сдерживая слезы. — Я никогда не сдамся. Я люблю его. И я буду ждать от него взаимности столько, сколько нужно».

Она вспомнила последние слова следователя Сергеева.

— У вас есть еще немного времени, чтобы подумать, — сказал он, нависая над ней. — Если вы не расскажете мне все, что знаете, я посажу вас в холодный карцер. И вы будете сидеть там до тех пор, пока не сломаетесь. Я не тороплюсь. У меня будет время. А для вас оно кончается.

Он повернулся и направился к выходу, но на пороге остановился.

— И запомните, — добавил он, не оборачиваясь. — Ваша жизнь ничего не стоит. Вы всего лишь пешка в этой игре. И вы уже проиграли.

Полина не знала, что будет дальше. Она знала только одно: она должна выдержать. Должна сохранить рассудок. Должна не сломаться.

«Коля, любимый, — думала она, и это имя отдавалось в ее сердце болью и теплом одновременно. — Коля, ты даже не знаешь, что я здесь. Ты где-то там, в лесу, со своим отрядом, готовишься к новому рейду. Ты думаешь, что я в госпитале, что я в безопасности. А я уже под арестом. И я не знаю, увижу ли тебя когда-нибудь снова».

Она закрыла глаза, и перед ее внутренним взором возникло лицо Ловца. Суровое, уставшее, с тем особым хищным выражением глаз, которое появлялось у него только в минуты опасности. Она вспомнила, как они встретились впервые тогда, — в деревне Иваники, — когда она оказывала помощь раненым, затаскивая их в какой-то полуразвалившийся сарай, стоящий прямо на поле боя, а Николай приволок еще одного и посмотрел на нее своими цепкими, внимательными глазами. Тогда она подумала: «Какой необычный мужчина. Совсем не похож на других». А теперь она знала, что он — самый лучший человек в ее жизни.

«Ты спас меня, Коля, — прошептала она в пустоту камеры. — Ты спас меня от немцев, от смерти, от отчаяния. Ты дал мне надежду. И теперь я не могу тебя предать. Никогда. Даже если они будут пытать меня, даже если они убьют меня, — я не скажу им ни слова о тебе».

Она обвела взглядом камеру. Маленькую, сырую, с голыми бетонными стенами, с железной койкой, с маленьким окошком под самым потолком, через которое пробивался весенний луч яркого апрельского дня. Полина подумала о весне снаружи, о том, что теперь может долго не увидеть свободы. И в этот момент ее прорвало. Слезы хлынули из глаз, и она не могла их остановить. Она плакала от отчаяния, от бессилия. Она плакала о том, что, возможно, никогда больше не увидит своих друзей, своих близких, своего любимого. Она плакала о том, что ее жизнь, которая еще вчера казалась ей осмысленной и наполненной служением Родине и помощью раненым, сегодня внезапно превратилась в пустоту.

«Почему арестовали? — думала она, и этот вопрос пульсировал в ее голове, как незаживающая рана. — За что? Что я сделала не так? Я просто никогда не любила формальности. Я просто хотела побыстрее приступить к работе в госпитале. Я просто старалась вытравить из памяти все эти ужасные дни в плену, забыть их, как кошмарный сон… Разве это преступление?»

Но ответа не было. Только тишина камеры, только холод бетонных стен, только луч света из маленького зарешеченного окошка под потолком.

Она закрыла глаза, пытаясь успокоиться, пытаясь взять себя в руки. Она знала, что не имеет права на слабость. Она понимала, что должна быть сильной ради Коли. Она собиралась выдержать все, что уготовила ей судьба, но не предать свою любовь.

«Я выдержу, потому что я люблю его, а любовь прибавляет силы, — сказала она себе. — Потому что Коля спас меня. Потому что я верю в него. И потому что я знаю: он придет за мной. Он обязательно придет и спасет меня снова».

* * *

Попаданец стоял у мотоцикла, проверяя его перед дорогой, и чувствовал, как внутри нарастает напряжение. Он должен был отвезти Светлану обратно в Можайск к ее маленькому сыну, к своему будущему отцу, который ждал маму. Он должен был торопиться, потому что Светлана уже стояла рядом, нетерпеливо теребя пальцами свою санитарную сумку.

— Дядя Коля, — сказала она снова настойчиво, — мы скоро поедем? Я очень скучаю по Сереженьке. Я боюсь, что он плачет без меня.

— Сейчас, Света, — ответил Ловец, проверяя масло и бензин в мотоцикле. — Еще пару минут, и мы выезжаем.

Он уже собирался садиться на мотоцикл, когда увидел, что к нему бежит Ветров. Радист выглядел взволнованным, в руках он держал листок бумаги, — только что принятую и расшифрованную радиограмму.

— Товарищ майор! — крикнул он, подбегая. — Срочная шифровка из штаба Западного фронта!

Ловец замер. По выражению лица Ветрова он сразу понял, что эта шифровка не сулит ничего хорошего. Он взял листок, пробежал глазами по тексту, и земля закачалась у него под ногами.

«Майору Епифанову Н. С. Строго секретно. Настоящим довожу до вашего сведения, что майор государственной безопасности Угрюмов П. Н. скончался сегодня ночью в Центральном госпитале Москвы от осложнений после ранения. В связи с этим вам надлежит срочно сдать дела временно исполняющему обязанности начальника Особого отдела Западного фронта капитану государственной безопасности Сергееву А. С. Приказ подписан начальником Управления Особых отделов НКВД СССР Абакумовым В. С.»

Ловец почувствовал, как холод пробежал по его спине. Угрюмов мертв! Его друг, наставник, единственный человек, который знал тайну его перемещения в 1942 год, который верил в него, который дал ему шанс изменить историю, — умер. И теперь попаданец остался один против всех: против Сергеева, против Цанавы, против системы, которая не прощала тех, кто выделялся из общей массы, кто был не таким послушным винтиком государственной машины, как другие.

— Что случилось, товарищ майор? — спросил Смирнов, стоявший рядом, видя, как побледнело лицо командира.

— Угрюмов умер ночью, — сказал Ловец, и голос его дрогнул. — В Москве, в Центральном госпитале…

Смирнов замер, не зная, что сказать. Он знал, что Угрюмов был не просто начальником для Ловца. Он был другом. И эта новость была ударом для всех в отряде.

— Что теперь будет? — тихо спросил радист Ветров.

— Теперь я должен сдать дела Сергееву, — ответил Ловец, все еще сжимая листок с радиограммой в руке. — Он назначен Абакумовым временно исполнять обязанности начальника Особого отдела. Уже утвержден в должности официально.

Он помолчал, собираясь с мыслями. Потом повернулся к Светлане, которая стояла рядом и смотрела на него с тревогой.

— Света, — сказал он, — мы поедем не на мотоцикле, а на грузовике. Я должен взять с собой кое-что важное.

— Что, дядя Коля? — спросила она.

— Тело диверсанта, — ответил он. — Я должен предъявить его Сергееву. Это единственный способ защитить твоего мужа.

* * *

— Смирнов, — сказал он, оборачиваясь к младшему лейтенанту госбезопасности, — когда мы приедем, ты тоже будешь говорить с Сергеевым вместе со мной. И ты подтвердишь, что Денисов действовал в рамках секретной операции. Что он выследил диверсанта, вступил в бой и уничтожил его. Что все похищенные предметы находятся на базе нашего отряда под усиленной охраной.

— Понял, товарищ майор, — ответил Смирнов. — Я скажу так, что он не сможет придраться.

— И еще, — добавил Ловец, — мы должны добиться освобождения ученых. Они ни в чем не виноваты. Они просто выполняли свою работу. Сергеев должен понять, что арестовал невиновных людей.

— Я скажу и об этом, — кивнул Смирнов.

Через четверть часа грузовик, оборудованный пулеметом на треноге, выехал из леса. В кузове сидели бойцы отряда — Смирнов и отделение десантников. Между ними, накрытое брезентом, лежало тело барона фон Розена. Светлана сидела в кабине рядом с водителем, втиснувшись между ним и Ловцом.

Попаданец задумчиво смотрел вперед, на дорогу, которая вела в Можайск. Он знал, что эта поездка будет непростой. Сергеев не сдастся так просто. Он будет давить, угрожать, пытаться найти слабые места. Но у Ловца был козырь — тело диверсанта, которое доказывало, что Денисов не предатель, а герой.

* * *

Капитан государственной безопасности сидел за столом, перебирая бумаги, когда в дверь постучали. На пороге появился лейтенант Сурков.

— Товарищ капитан, — сказал он, — майор Епифанов прибыл. Он приехал на грузовике, с ним несколько бойцов с пулеметом и младший лейтенант Смирнов. Он привез тело какого-то немца и требует встречи с вами.

Сергеев поднял голову, и в его глазах мелькнуло удивление.

— Тело немца? — переспросил он. — Что за тело?

— Сказал, что это диверсант, который похитил образцы с Объекта-12, — ответил Сурков. — Он утверждает, что начкар Денисов выследил и убил его в лесу.

Сергеев медленно встал из-за стола. В его голове закрутились невеселые мысли. Епифанов снова переиграл его! Он, похоже, привез доказательства, которые могли оправдать Денисова и разрушить все обвинения.

— Пригласите Епифанова и Смирнова, — сказал он холодно. — Я хочу послушать, что они скажут.

Через несколько минут в кабинет вошел Ловец. За его спиной стоял Смирнов. Ловец был в форме, с орденами на груди. Он выглядел уверенным в себе, хотя и очень уставшим, с темными кругами под глазами.

— Товарищ капитан, — сказал он, не здороваясь, — я приехал, чтобы сдать дела, как того требует приказ Абакумова. Но сначала я хочу показать вам кое-что.

Он кивнул Смирнову. И тот достал из своей сумки-планшета вещи барона фон Розена — его воинский жетон, на котором значился шифр военной части «Бранденбург — 800», немецкую зажигалку, немецкие сигареты и, самое главное, письма к родне, найденные во внутренних карманах убитого. И из этих писем было понятно, что звали его Константин Павлович фон Розен, что был он баронским отпрыском из эмигрантов, который добровольно отправился служить немцам, став диверсантом, чтобы мстить большевикам, которых покойный ненавидел при жизни.

— Это доказательства, — сказал Ловец, глядя в глаза Сергееву. — Диверсант был не слишком осторожным, потому таскал с собой много лишнего. Из найденного при нем следует, что служил он в полку «Бранденбург-800» и перешел в наш тыл через линию фронта для диверсионной работы. Сержант Денисов выследил его, вступил в бой и уничтожил этой ночью. Тело находится в кузове грузовика. На нем характерные татуировки. Группа крови на левой руке с внутренней стороны, выше локтя примерно на 10 сантиметров. И еще есть. Можете убедиться лично.

Сергеев внимательно рассматривал доказательства. В его глазах мелькнула досада. Он понимал, что Ловец оказался в выигрышном положении и на этот раз. Удачливый черт…

— Что в лесу убит еще один немецкий диверсант — это хорошо. Но как это доказывает связь с Объектом-12? — спросил он, стараясь сохранить невозмутимость.

— Все предметы с этого объекта возвращены. Они находятся на базе моего отряда под усиленной охраной. Ничего не пропало. И это доказывает, что сержант Денисов не предатель, а герой, — ответил Ловец. — Он вернул похищенные секретные образцы вооружения.

Сергеев сжал кулаки, но сдержался. Он понимал, что Епифанов говорит правду. Или, во всяком случае, излагает версию, очень похожую на правду. Доказательства, предъявленные им, были настоящими. Тело диверсанта с татуировками латиницей оказалось веским аргументом. И продолжать отрицать очевидное казалось бесперспективным.

— Хорошо, — сказал Сергеев, читая письма диверсанта, написанные им на безупречном немецком языке к какой-то девушке по имени Марта, проживающей в Кенигсберге. — Допустим, я поверю. Но у меня остаются вопросы. Откуда взялись эти образцы неизвестного оружия и снаряжения? Когда и кем они были доставлены? И как они оказались у майора Угрюмова?

Ловец твердо взглянул прямо в глаза Сергееву, и в голосе его звучала сталь.

— Я уже говорил вам, товарищ капитан, — ответил он. — Я не знаю, откуда они взялись. Я получил их от Угрюмова для испытаний в боевых условиях. Угрюмов не говорил мне, где он их взял. Он сказал только, что это секретная информация, лишь намекнув, что предметы добыты нелегальной разведкой. Он приказал мне соблюдать строгую секретность и выполнять свою работу. И я ее выполнил, произвел испытания в полном объеме в боях возле деревни Иваники. Потом Угрюмов эти образцы забрал. Вот и все, что я знаю. А Угрюмов скончался сегодня ночью, его уже не спросишь.

Сергеев смотрел на Ловца долго и пристально, но не мог найти слабого места. Епифанов был прав: Угрюмов умер, и его секреты умерли вместе с ним. Никто уже не мог сказать точно, откуда же взялись эти странные предметы.

— Хорошо, — сказал наконец Сергеев. — Я принимаю ваши объяснения, майор. Но это не значит, что я прекращаю расследование о происхождении этих образцов. Я буду продолжать работу. И если я найду что-то, что укажет на вашу причастность к сокрытию правды, я не остановлюсь.

Ловец кивнул, готовый уйти. Но перед этим он задал вопрос, который мучил его с того момента, как он узнал о случившемся, остановив по дороге в штаб свой грузовик у госпиталя и проводив Свету в ясли к ребенку:

— За что вы арестовали санинструктора Полину Макарову?

Сергеев ухмыльнулся, и в его ухмылке явно читалось злорадство.

— Она не прошла проверку после освобождения из плена. Это грубое нарушение. Она могла быть завербована немцами. Пока я не проверю ее, она останется под арестом.

— Проверку проводил комиссар Липшиц, — твердо сказал Ловец. — Он опрашивал свидетелей, тех, кто сидел вместе с Полиной в немецком лагере. Все они дали ей положительные характеристики. Она была освобождена по всем правилам.

— Липшиц умер, — возразил Сергеев. — И его слова теперь не проверить, как и слова Угрюмова. Мы теряем лучших людей…

Он сделал театральную паузу, напустив на себя скорбный вид, потом продолжил:

— А вы, майор, должны понимать, что я действую в рамках закона. Ничего личного.

Ловец почувствовал, как в нем закипает ярость. Он сжал кулаки, но сдержался. Он знал, что не должен давать слабину. Что должен сохранять спокойствие.

— Я требую освободить Полину, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Она невиновна. Ее арест — это ошибка.

— Я приму решение, когда все перепроверю еще раз, — ответил Сергеев. — А пока она останется под арестом.

Ловец развернулся и вышел из кабинета, не сказав больше ни слова. Он чувствовал на себе взгляд Сергеева, полный ненависти, но не обернулся. Он знал, что это была маленькая, но важная победа, хоть и не полная. Он защитил деда. Он защитил ученых. Вот только Полина оставалась в тюрьме. И он пока не решил, как ее спасти.