Где-то совсем рядом раздался выстрел. Потом еще один. А потом — автоматная очередь.
Денисов вскочил, выхватил из-под лежанки еще одну «мосинку» и бросился к лестнице.
— Сиди здесь! — крикнул он Светлане. — Не выходи, что бы ни случилось!
Но она не могла сидеть, сложа руки. Она вскочила следом за ним, схватив свою одежду, сушившуюся возле печки, стала лихорадочно одеваться.
— Коля, я с тобой! — крикнула она, чувствуя, как страх сжимает горло. — Я не хочу оставаться одна, когда там стреляют!
Он хотел возразить, но времени не было. Сверху снова раздались одиночные выстрелы и автоматные очереди…
Денисов рванул люк и высунулся наружу. В лицо ударил холодный ветер, небо было черным, и он почти ничего не различал, пока глаза не привыкли к темноте. Но он слышал стрельбу и заметил вспышки выстрелов в лесу. Такие вспышки от немецких автоматов он видел, когда был на передовой. А дядя Коля отстреливался из винтовки…
Денисов сразу понял, что не может позволить дяде Коле воевать одному с автоматчиками. Он повернулся к Светлане, которая стояла рядом с ним, накинув на себя немного подсохшее пальто, но дрожа не столько от холода, сколько от страха, и сказал:
— Света, помоги мне затащить наверх пулемет!
Она кивнула, бросилась к нему на помощь. И вдвоем они выволокли тяжелый «Максим» наверх по лестнице. Денисов, пока сидел в землянке один, подготовил пулемет к бою, перебрал его, почистил, смазал и даже налил воду в кожух. И теперь он развернул пулемет в сторону врагов, зарядил ленту, схватился за рукоятки и прицелился в прорезь щитка, напряженно вглядываясь в темноту.
— Ложись и подавай ленту! — крикнул он Светлане и нажал на спуск.
Пулемет застрочил длинной очередью, сбивая с деревьев кору и ветки. Денисов бил из пулемета туда, где в темном лесу мелькнули вспышки выстрелов от автоматных очередей. Но пули лишь прошуршали в еловых кронах где-то над головой. Он дал еще одну очередь, и еще одну. Но в ответ больше никто уже не стрелял.
— Они ушли! — крикнул Ловец из кустов. — Прекратить огонь!
Денисов отпустил рукоятки спуска, и пулемет замолк. Наступила та особенная тишина, какая бывает только после боя, когда звон в ушах от выстрелов еще долго не стихает, а воздух пахнет порохом и горячим металлом. Он стоял наверху лестницы возле пулемета, вытащенного наружу, тяжело дышал и смотрел в темноту, пытаясь разглядеть врагов, которые скрылись в лесу. Светлана прижималась к его спине, дрожа всем телом.
— Все, Света, — сказал он, поворачиваясь к ней. — Мы отогнали их.
Из кустов в лунном свете вышел Ловец с винтовкой. Он посмотрел на Денисова и улыбнулся, хотя улыбка его была напряженной.
— Молодец, Коля, — сказал он. — Ты вовремя. Если бы не ты, они могли бы меня окружить. А так испугались. Но одного я, кажется, прикончил.
Денисов кивнул, но в его глазах была тревога, когда он спросил:
— Они отступили?
— Убежали, — ответил Ловец. — Но, возможно, снова вернутся с подкреплением. Это только ночная разведка. А сколько их, мы не знаем. Боюсь, что не последняя наша встреча с диверсантами. Но теперь они знают, что здесь есть сильная охрана, и им понадобится время, чтобы собраться с силами для новой атаки. И у нас тоже будет время, чтобы подготовиться, как следует. Скоро сюда прибудут бойцы моего отряда. Тогда прочешем лес, как положено, чтобы найти базу диверсантов.
Он подошел к пулемету, провел рукой по остывающему кожуху охлаждения ствола и добавил:
— Хорошая работа. Я знал, что ты не подведешь. Да и жена, смотрю, тебе пулеметные ленты подавала. Молодец, Светлана! А теперь спускайтесь вниз и сидите там, пока не позову.
Примерно через час Горбин добрался до места встречи, до временного лагеря, устроенного в заброшенной охотничьей избушке на краю болота. Зибер опередил его, он уже сидел у печки и чистил оружие. Немец поднял голову, когда Горбин вошел. И его лицо выглядело зловещим в бордовых отсветах пламени из полуразрушенной печной топки с потерянной заслонкой.
— Что случилось? — спросил он, увидев перевязанную выше локтя левую руку молодого графа. — Пулю поймал? А где барон фон Розен?
Горбин мрачно кивнул, опускаясь на лавку у стены с хмурым выражением лица.
— Да, — сказал он. — Меня подстрелили. Часовой заметил нас и открыл огонь. Розена он убил с первого выстрела, а я едва успел унести ноги. Тело забрать не было возможности.
— Черт! — выругался Зибер, сжимая автомат. — Я не предполагал, что Ловец будет там! Только он способен стрелять настолько точно в темноте, чтобы убить первой же пулей.
Он подошел к Горбину и осмотрел его рану, размотав повязку.
— Рана не опасная. Заживет по дороге, — сказал Зибер, безжалостно промыв спиртом из фляги и обработав йодом след от пули, отчего Горбин едва сдержался, чтобы не заорать. — Нам нужно уходить. Немедленно, пока они не вызвали подкрепление и не начали прочесывать лес. Потом решим, что делать дальше.
После того, как выстрелы стихли, а дядя Коля снова вызвался охранять, внутри землянки было тепло и уютно, как в маленьком мире, отрезанном от войны. Печка гудела, разгоняя сырость, а керосиновая лампа отбрасывала на бревенчатые стены дрожащие золотистые тени. Светлана сидела на нарах, укутанная в одеяло, и смотрела на мужа, не в силах отвести взгляд. Она боялась, что, если закроет глаза, он исчезнет, растворится в этом темном опасном лесу, и она снова останется одна.
— Ты похудел, — сказала она, проводя пальцами по его щеке. — И борода у тебя отрастает, как у настоящего лесовика.
— Это дядя Коля велел ради маскировки, — усмехнулся Денисов. — Говорит, что так меня никто в лесу не узнает. А я поначалу думал: ну зачем мне эта борода? А теперь привыкаю. И даже нравится. Теплее с ней, и комары летом не так кусаться будут.
— Летом, — она повторила это слово с тихой тоской. — Ты думаешь о лете? А я о том, что будет после войны. И доживем ли?
Он взял ее руку, прижал к своей груди. Сердце его билось ровно и сильно.
— Я много думаю об этом, Света. Каждый день. Каждую ночь, когда не сплю и караулю. Я представляю, как мы вернемся к мирной жизни. Я сниму военную форму и никогда больше не возьму в руки винтовку. Мы переедем в какой-нибудь маленький домик, где есть сад. Там будут яблони, как у нас на свадьбе. Помнишь, как цвели яблони в тот день? И запах сирени…
Светлана улыбнулась, и на глазах у нее выступили слезы.
— Помню, — прошептала она. — Я помню каждое мгновение того дня. Ты стоял в том коричневом костюме, который тебе мама сшила, и у тебя волосы были растрепаны, как всегда. А я была в ситцевом платье, которое пошила сама. Не совсем свадебное, но свободное, чтобы животик не сдавливать. И ты шепнул мне тогда: «Светочка, ты даже беременная — красивее всех на свете».
— Я это помню, — он улыбнулся, и в его глазах зажглась теплота, которой Светлана не видела в нем уже давно, с самого начала войны. — Ты была такая красивая. И ты не сняла свой комсомольский значок даже на свадьбе. Помнишь, подруги смеялись, а ты им сказала: «Это моя жизнь, я не хочу ее прятать даже в самый счастливый день».
— Ты запомнил, — она удивилась, и внутри нее разлилось тепло. — Ты запомнил мои слова!
— Я помню все, Света. Каждое твое слово. Каждую улыбку. Когда мне страшно или холодно, я вспоминаю, как ты улыбалась. И мне становится легче.
Она прижалась к нему, чувствуя, как его руки обнимают ее, как он гладит ее по спине, как его дыхание согревает ее макушку. И в этом объятии время, казалось, остановилось. Для них в этот миг не было войны, не было страшного леса с диверсантами, а только они вдвоем и их любовь.
— Я так боялась, что ты погиб, — прошептала она. — Я не спала ночами. Я ворочалась в кровати в той комнате, которую снимаю у тетки, и думала о тебе. А когда от тебя перестали приходить письма, я сходила с ума от тревоги. Маленький Сережка плакал, я его укачивала, а сама плакала вместе с ним. Иногда мне казалось, что я слышу твой голос в коридоре, и я выбегала встречать, а там никого нет. Только соседи, которые на меня всегда странно смотрели, будто я ненормальная…
Денисов погладил жену по голове, прижимая к себе.
— Прости, Светик. Прости, что заставил тебя так волноваться. Я хотел бы отправлять письма чаще, но не мог. Когда я оказался на передовой под постоянным обстрелом, у меня не было возможности написать письмо. Но я думал о тебе каждую минуту. Я знал, что ты ждешь меня.
— Я всегда буду ждать тебя, Коля. Всегда, — повторила она, и в голосе ее звучала такая твердая уверенность, что Денисов невольно улыбнулся.
— А как там наш Сережка? — спросил он, и в голосе его появилась та особая мягкость, которую она слышала только когда он говорил о сыне. — Он уже большой, скоро полгода.
Светлана отстранилась, чтобы видеть его лицо, и в глазах ее зажглась радость за их растущего сына, — та самая, которой она так давно хотела поделиться с мужем.
— Он уже пытается ползать! — воскликнула она. — Ты не представляешь! Он такой смешной: лежит на животике, перебирает ручками и ножками, пыхтит, задирает головку, а потом вдруг начинает плакать, потому что у него пока плохо получается. Но он упрямый, как и ты. Он не сдается, пробует снова и снова. Я ему говорю: «Сереженька, ты у меня совсем как папа». А он смеется, и на щечках у него ямочки появляются. И глаза у него твои, Коля. Точь-в-точь твои. Когда он смотрит на меня, мне кажется, что ты на меня смотришь.
У Денисова перехватило дыхание. Он даже закрыл глаза на мгновение, чтобы справиться с эмоциями.
— Я хочу увидеть сына, — проговорил он. — Я хочу подержать его на руках, поцеловать, сказать ему, что я его отец, и что я вернусь к нему. А когда он подрастет, я хочу научить его играть в футбол. Ты знаешь, я ведь до войны неплохо играл, был нападающим… Мне тренер говорил, что могу стать хорошим футболистом. А потом война началась… Но после войны, когда все закончится, я возьму Сережку, и мы пойдем на стадион. Я покажу ему, как бить по мячу, как обходить защиту, как забивать голы. Мы будем тренироваться каждый вечер, пока он не станет лучшим нападающим в своей команде!
Света улыбнулась сквозь слезы и проговорила:
— Он будет лучшим, Коля. Потому что он твой сын. И у него есть твой характер — упрямый, спортивный, несгибаемый. Он будет таким же сильным, как ты.
Денисов обнял ее, прижал к себе, и она чувствовала, как дрожат его сильные руки от переизбытка чувств. В этом объятии было столько невысказанных слов, столько надежды и боли, что Светлана не выдержала и заплакала.
— Николенька, — прошептала она, поднимая голову, — а если я останусь здесь? С тобой? Мы можем забрать Сережу из яслей… Я знаю, это рискованно, но я не могу больше жить без тебя. Я не могу снова вернуться в ту пустую комнату, где нет твоего голоса, где нет твоего тепла. Я не могу оставить тебя одного в этом лесу!
Но Денисов покачал головой и проговорил:
— Нет, дорогая. Мы не можем рисковать. Ты должна вернуться к Сереже. Он еще совсем маленький и очень нуждается в тебе. А здесь слишком опасно. Ты видела, что здесь диверсанты нас обстреливают, что они могут вернуться в любую минуту. Я не могу позволить тебе остаться здесь, под угрозой смерти. И я не могу позволить, чтобы наш сын рос без матери…
— Но, если ты погибнешь, он и без отца вырастет! — вырвалось у нее, и она испугалась собственных слов. — Прости, Коля, я не хотела так говорить… Я просто боюсь!
— Я понимаю, милая, — он снова погладил жену по волосам. — Я тоже боюсь. Но у нас нет выбора. Мы должны выжить. Мы должны победить. И тогда мы будем вместе. Я обещаю тебе, что сделаю все возможное, чтобы выжить и вернуться к вам.
Она прижалась к нему, и они долго сидели в тишине, слушая потрескивание дров в печке. Светлана знала, что муж прав. Она знала, что должна вернуться к сыну. Но как же тяжело было уходить!
— Дядя Коля сказал, что скоро сюда придут его бойцы, — нарушил молчание Денисов, стараясь говорить о том, что придаст ей уверенности. — Они будут охранять этот схрон, и тогда я, наверное, смогу передохнуть. Может быть, даже удастся навестить вас с Сережей. Если дядя Коля разрешит увольнительную.
— Я буду ждать, — Света улыбнулась сквозь слезы. — Всегда…
Вдруг снаружи раздался шум.
В кабинете Сергеева было душно. Железная печка-буржуйка, установленная в углу, дымила. Ее ржавая труба, загнутая буквой «Г» и просунутая в форточку, не справлялась с тягой. Капитан государственной безопасности сидел за столом, перебирая бумаги, и старался не обращать внимания на запах гари, смешанный с махоркой. Время от времени он вставал, выходил на свежий воздух и курил на крыльце, задумчиво глядя вокруг. А потом, возвращаясь в кабинет, он каждый раз поднимал глаза на настенные часы. Но ему казалось, что их стрелки двигались невыносимо медленно.
Наконец в ночи за дверью послышались торопливые шаги. Сергеев поднял голову, ожидая доклада. Через мгновение дверь распахнулась, и на пороге появился лейтенант Сурков. Его лицо было бледным, а на шинели и сапогах застыла грязь.
— Товарищ капитан, — выпалил он с порога, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — докладываю обстановку.
Сергеев отложил бумаги и посмотрел на него строго. Его глаза, всегда холодные и цепкие, сейчас казались двумя буравчиками, готовыми просверлить Суркова насквозь.
— Докладывайте, лейтенант! Я уже заждался, — сказал он ледяным тоном. — Где майор Епифанов?
Сурков сглотнул. Он знал, что сейчас ему предстоит сказать то, что вызовет гнев начальника. И он был прав.
— Товарищ капитан, майор Епифанов ушел от преследования, — проговорил Сурков, начав доклад. — Он выехал из города на мотоцикле с коляской. Мы организовали погоню. Выезд был перекрыт, но он объехал пост по оврагу. Епифанов не поехал по мосту. Он пересек овраг на мотоцикле, не снижая скорости, и уехал в лес. Наша «Эмка» застряла в грязи. Пришлось толкать, так что извините за внешний вид…
Сергеев медленно поднялся из-за стола. Он не смотрел на Суркова, он смотрел сквозь него в стену с картой Можайского района. Желваки на его скулах заиграли, а пальцы, лежащие на столе, сжались в кулаки.
— Значит, ты хочешь сказать, — начал он, и голос его был тихим, но в этой тишине слышалась такая угроза, что Сурков невольно попятился, — что майор Епифанов, который находится под нашим наблюдением, просто взял и уехал из города, а твои люди, которые должны были следить за ним, позволили ему это сделать? А что часовые на том мосту? Стояли истуканами?
— Товарищ капитан, — начал оправдываться Сурков, — мы установили наблюдение, но он выехал так внезапно, что никто не успел среагировать. А когда мы начали погоню, он уже был на окраине. Мы догоняли. Но он вел мотоцикл, как сумасшедший! Мы не ожидали, что он рискнет объехать пост через овраг. Мы думали, что он остановится, когда увидит шлагбаум. Часовые открыли огонь, как положено, но промахнулись в темноте. Цель ушла в неизвестном направлении.
— Вы думали! — Сергеев взорвался. Он ударил кулаком по столу так, что чернильница подпрыгнула и чуть не опрокинулась, выбрызнув кляксы на секретные бумаги. — Вы, лейтенант, не должны думать! Вы должны выполнять мои приказы! Я приказал следить за майором! У вас было задание не выпускать его из города, а вы позволили ему уйти!
Сурков стоял навытяжку, чувствуя, как пот стекает по спине. Он знал, что Сергеев был прав. Задание провалено. И теперь ему оставалось только оправдываться, хотя каких-то особенных оправданий у него не было. И он попытался направить начальственный гнев на других.
— Товарищ капитан, Орлов и Смирнов говорят, что Епифанов собирался выехать на какой-то объект в лесу, чтобы подготовить там базу для своего отряда, — сказал он, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Возможно, они знают гораздо больше, чем говорят мне. И если вы их допросите…
— Возможно! — перебил Сергеев, все больше разъяряясь. — Ты опять строишь предположения! А мне нужны факты, лейтенант! Факты! А не твои догадки! Мне нужно знать, где сейчас находится майор Епифанов! И почему он выехал инспектировать свой объект ночью, наплевав на комендантский час и не остановившись возле поста на выезде из города? Он не просто так лихачил, явно скрывает от нас нечто серьезное! Знать бы еще, что именно? Но боюсь, что ни Орлов, ни Смирнов, ничего толком не скажут, пока мы их не арестуем…