Ловец по-прежнему неторопливо перемещался вокруг старой ели, вглядываясь в темноту. Ему было зябко и очень хотелось спать. Но усилием воли он не давал себе засыпать на ходу. Дождик снова прекратился, а поднявшийся промозглый ночной ветер начал разгонять облака. И теперь просветы в облачности позволяли разглядеть в лунном свете очертания деревьев. Время от времени попаданец снова вытаскивал из-за пазухи бинокль ночного видения и осматривался. Но делал это быстро, выключая прибор, чтобы экономить заряд батареи.

Ловец стоял у ели, и вдруг его ноздри уловили странный запах. Пахло не лесом, не сыростью, не прелыми листьями — пахло чем-то чужим, нездешним. Он принюхался к ветру и понял, что это запах табака. Но не того, которым пахли его бойцы. Пахло не обычной махоркой. Это был явно качественный табак с чуть горьковатым оттенком. Дорогие немецкие сигареты?

«Они здесь, — понял он. — Диверсанты уже рядом».

Он медленно, стараясь не делать резких движений, поднес бинокль к глазам и посмотрел в ту сторону, откуда тянуло табачным дымом. В зеленоватом свете он увидел движение, — тень, которая скользнула от одного дерева к другому. Потом еще одна. Они расходились, обходили поляну. У них, судя по очертаниям, были немецкие автоматы.

«Двое. Надвигаются с двух сторон. Хотят взять в клещи! Возможно, есть и кто-то еще, которые пока не проявились, а затаились и наблюдают», — пронзила мысль.

Ловец почувствовал неприятный холодок на спине. Он был один. Без Афганца. Без своих бойцов. Без привычной поддержки. Только «мосинка», пистолет «ТТ» в кобуре и нож за голенищем сапога. Но у него имелось преимущество: бинокль, который помогал видеть в темноте. Но этого было мало, потому что бинокль этот не заменял ночной прицел. Через него можно было увидеть противника, но вот точно попасть все-таки оставалось проблемой. Хотя, конечно, этот прибор повышал шансы в ночной схватке против диверсантов с автоматами.

Он задумался на мгновение о том, какую тактику боя выбрать. Можно было вернуться в землянку, где хранилось оружие, выкатить пулемет «Максим» и отогнать врагов очередями. Но он не хотел мешать своим предкам, не хотел пугать их, втравливая в ночную схватку. Да и опасность присутствовала, что враги, если их много, наверняка приступят к осаде. В землянке есть оружие и припасы. Но лаз наружу сделан всего один. И кто-то из осаждающих может прорваться и подорвать вход гранатами, тогда бабушка и дедушка пострадают…

Потому единственный выход — это напасть первому и попытаться взять врагов на испуг. Но тут поджидала полная неопределенность. Ловец понятия не имел, сколько их прячется в лесу. Густой ельник чащи не просматривался обычным ПНВ, а тепловизора не было. Если противников много, то все-таки придется потом отступить к землянке. Если повезет и не убьют. И тут его посетила новая мысль: «Значит надо выманивать врагов в другую сторону, например, в сторону мотоцикла, на котором приехал. Но сперва придется действовать быстро и неожиданно, чтобы застать их врасплох».

Определившись с дислокацией тех противников, которых удалось заметить, и с собственной тактикой, он убрал бинокль за пазуху и сделал глубокий вдох. Потом шагнул в сторону от ели, словно собираясь обойти ее вокруг, и вдруг резко и почти бесшумно нырнул в молодую еловую поросль. Перекатившись по мокрому снегу, он занял позицию для стрельбы из положения лежа, затаившись среди молоденьких елочек.

* * *

Внутри землянки было тепло. Печка гудела тягой, разгоняя сырость, а керосиновая лампа отбрасывала на стены дрожащие тени. Светлана сняла промокшую от дождя одежду и лежала под одеялом на нарах рядом с мужем, прижимаясь к нему всем телом. Она чувствовала, как ее сердце постепенно успокаивается. Она внимательно слушала его рассказ о том, как он охранял объект, как на него напали диверсанты, как дядя Коля спас его и поручил охранять этот партизанский схрон. Конечно, он немного приврал, чтобы жена не подумала ничего плохого ни про дядю Колю, ни про него самого. Хотя сам Денисов прекрасно понимал, что побег с Объекта-12 вместе с человеком, который похитил секретные образцы, грозил расстрелом.

— Ты не представляешь, как я боялась, что ты погиб, — сказала Света. — Я не спала, все думала о тебе. И о Сереже. Я боялась, что он вырастет без отца.

— А он часто плачет? — спросил Коля, и в его голосе послышалась тревога.

— Иногда, — улыбнулась она. — Но он у нас здоровый, крепкий, похожий на тебя. У него твои глаза.

Николай Денисов улыбнулся, и его улыбка была теплой и грустной одновременно.

— Я бы хотел увидеть его, Света. Но не сейчас. Пока что я должен быть здесь. Я нужен дяде Коле на этом месте. Он мой командир.

Светлана не стала спорить. Она понимала, что война — не время для семейных встреч. И то, что дальний родственник привез ее на свидание с мужем в землянке посреди леса — это уже большая удача. Но она также знала, что будет ждать своего Николеньку столько, сколько потребуется. Она будет ждать его всегда.

— Я буду ждать тебя, Коля, — высказала она вслух свою мысль. — Я всегда буду тебя ждать.

Он обнял ее, поцеловал, и они замерли в этом объятии, слушая, как в печке потрескивают дрова. Им казалось, что это мгновение любви продлится вечность.

Но где-то там, наверху снаружи землянки, Ловец уже чувствовал, как тишина с каждым мигом становится все более напряженной. Сердце его забилось быстрее, но не от страха — от ожидания. Он знал, что враги уже подобрались близко. Он чувствовал это кожей и готовился их встретить. Он приложил ночной бинокль к глазам, после чего наметил ближайшую цель и выстрелил.

* * *

Молодой граф Всеволод Андреевич Горбин лежал в мокрой траве на опушке леса и смотрел в темноту. Рядом с ним замер барон Константин Павлович фон Розен — его боевой товарищ, напарник и друг, с которым они сдружились, начиная с кадетского училища для детей богатых русских эмигрантов в Югославии, а потом продолжив обучаться вместе у немцев в одной из разведывательных школ, расположенных в Восточной Пруссии, после выпуска из которой оба получили направления в один полк, который назывался «Бранденбург-800».

Ночь была черной и сырой. Дождик только что прошел, и холодные капли стекали с веток, падая на спину Горбину, проникая под воротник гражданского пальто и заставляя его вздрагивать каждый раз, когда особенно крупная капля попадала прямо на шею. Но он не обращал внимания на дискомфорт. Он привык к нему за долгие месяцы службы в полку «Бранденбург-800», — элитном подразделении немецкой разведки, которое специализировалось на диверсиях и тайных операциях в тылу врага.

Граф Горбин и барон фон Розен были потомками тех самых русских аристократов, которые бежали из России после революции. Их семьи осели в Югославии, где молодые отпрыски знатных родов получили блестящее образование в кадетских корпусах, специально созданных на деньги богатых белоэмигрантов. Они говорили по-русски без акцента, знали обычаи и традиции своего народа, могли сойти за обычных местных жителей на любой советской территории. Именно за это их и отобрали в «Бранденбург-800» для работы в тылу Красной Армии.

Ведь они, так же, как и их родители, люто ненавидели большевиков, пролетарскую революцию, советскую власть, красный флаг и вообще все, что с этим связано. Родители внушали им с малолетства, что из-за этих проклятых красных революционеров весь привычный уклад их беззаботной аристократической жизни, замешанной на больших деньгах от земельной ренты, пошел прахом. И даже то, что им удалось сбежать на чужбину, родители считали большой удачей. А многим из родни и этого не удалось сделать, потому что красные комиссары не жалели никого, отбирая собственность у богатых и вырезая целые семьи во время Гражданской войны и «красного террора», как настоящие разбойники.

Впитывая ненависть к красным с детства, Горбин, Розен и их знакомые из «золотой молодежи» белой эмиграции росли с мыслями о том, что отомстить этим красным негодяям за унижение и изгнание из родных мест своих родителей и старшей родни нужно при первой же возможности. И потому они не упустили ее, когда началась война. Они не видели ничего плохого в том, чтобы помогать вермахту в войне против СССР. И они помогали.

— Барон, — тихо прошептал Горбин, — ты видишь его?

Двадцатилетний фон Розен лежал в нескольких метрах справа, прижавшись к стволу старой сосны. Он осторожно докурил в кулаке дорогую сигарету, прикрывая огонек рукой, потом поднял бинокль и всматривался в темноту при свете луны, которая наконец-то вылезла из-за туч.

— Вижу, — ответил он. — Стоит у той разлапистой ели. Держит винтовку. Похоже, это и есть тот самый часовой, которого мы видели на закате.

Но граф, тоже взглянув в бинокль в том направлении, возразил:

— Нет, вряд ли. Фигура другая. Наверное, уже его сменщик. Мы же не знаем, сколько их там, в этой землянке.

Горбин приподнялся, опираясь на локти, и тоже посмотрел в ту сторону. Среди деревьев он различил темный силуэт человека, стоящего неподвижно, словно вросшего в землю. Часовой не двигался, не кашлял, не курил. Он просто стоял, вглядываясь в темноту, и его неподвижность казалась почти неестественной.

— Какой-то он странный, — пробормотал Горбин. — Обычные часовые ходят, переминаются с ноги на ногу, иногда кашляют или курят, как ты, например. А этот стоит словно каменное изваяние. Как будто не чувствует холода и не боится темноты.

— Может, он просто хорошо обучен и не имеет привычки к курению, — ответил фон Розен. — Или у него есть какой-то прибор, который позволяет ему видеть в темноте. Зибер говорил, что у красных есть, вроде бы, такие штуки.

Горбин нахмурился. Он слышал от гауптштурмфюрера о необычном оснащении Ловца, о каких-то неизвестных приборах, которые позволяли тому видеть сквозь ночь. Но он не думал, что это правда. Ведь подобных изделий не было даже у немцев в войсках. По слухам, что-то такое лишь разрабатывалось, но еще не производилось, кроме, возможно, единичных экспериментальных экземпляров, иначе они узнали бы об этих новинках первыми еще на службе в «Бранденбурге-800», ведь немцы не скупились на хорошее оснащение своих диверсантов. А тут какой-то красноперый диверсант с подобным оборудованием… В такое Горбину плохо верилось.

— Если это правда, то нам не стоит приближаться к нему, — продолжал фон Розен. — Он может заметить нас раньше, чем мы подойдем на расстояние выстрела.

— Глупости! Нам нужно рассредоточиться, зайти с трех сторон, — напомнил Горбин. — Зибер приказал. Но сначала надо понаблюдать. Мы должны узнать, сколько там людей, какое у них вооружение. Где расположены посты. А потом уже решим, стоит ли атаковать или лучше подождать.

Горбин кивнул. Сверив часы, светящиеся в темноте своими фосфоресцирующими циферблатами, и сверившись со светящейся фосфором стрелкой компаса, диверсанты осторожно двинулись вперед, расходясь в разные стороны и стараясь не наступать на сухие ветки. Они обошли небольшую поляну с тремя старыми елями по широкой дуге, держась в тени деревьев, и через двадцать минут оказались с разных сторон. Они действовали по плану Зибера: Горбин заходил с северо-запада от болота. Розен двигался с востока от ручья, а сам Зибер должен был зайти с юга.

Землянка была почти незаметна. Лишь небольшая насыпь под еловыми лапами выдавала место, где находился вход. Только благодаря тренированному глазу Горбин заметил, когда они приходили сюда в прошлый раз еще засветло, что это не просто куча земли под елкой, а хорошо замаскированный вход в подземное убежище.

— Отличная маскировка, — прошептал он тогда, рассматривая это место в бинокль. — Видно, строили профессионалы. Прямо как немецкие бункеры в Восточной Пруссии.

— Да, большевики умеют все прятать от посторонних глаз, — подтвердил фон Розен. — Но нас пока интересуют не столько особенности землянки, сколько ее охрана.

Тогда, на закате, они заметили лишь одного часового, после чего вернулись и доложили Зиберу. И вот теперь, подобравшись в темноте поближе, Горбин навел бинокль в сторону старой ели, высматривая часового. Но он внезапно исчез. То, что они сначала приняли за часового, при ближайшем рассмотрении оказалось лишь высоким пнем не очень толстого дерева, сломанного буреломом. И его острый верхний скол походил издалека на винтовку, торчащую вверх.

— Черт! — выругался он, понимая, что это вряд ли означает что-то хорошее. Если был там часовой до заката, то после, в темноте, наверняка землянку охраняли с удвоенной бдительностью. Но, похоже, настоящий часовой их заметил и затаился. — Где же он?

Фон Розен на другой стороне поляны тоже напрягся, прислушиваясь к звукам леса. Неожиданно в тот же момент раздался выстрел. И из темноты вылетела пуля, свалив молодого барона с ног.

Горбин замер. Он понял, что часовой обнаружил их, раз начал стрелять без предупреждения. И он был совсем не дурак, а отличный следопыт, который умел прятаться и стрелять при лунном свете. Причем, бил он точно, потому что Розен вскрикнул, рухнув в кусты, явно получив пулю.

Горбин замешкался, а потом резко дернулся в сторону, поднял автомат, прицелился в те кусты, где видел в ночи вспышку от выстрела, и нажал на спуск. Но, очередь всего лишь прошла над головой часового, и тот, перекатившись под молодыми елками, выстрелил снова из винтовки. Пуля чиркнула по левому плечу Горбина, он зарычал от боли и отскочил за ствол ближайшего толстого дерева.

Но в этот момент с юга тоже застрочил автомат. Это Зибер прикрывал огнем. В этот момент Горбин отвлекся, высматривая в ночи, что же случилось с фон Розеном. Потому он не заметил, как под большой елью открылась крышка люка, и оттуда выкатился пулемет, который внезапно начал стрелять длинными очередями, поливая свинцом ночной лес.

— Уходим! — крикнул Горбин. — Уходим, барон!

Фон Розен был достаточно далеко от него, но Горбин побежал за ним, чувствуя, как кровь из раны заливает рукав. Он не знал, насколько серьезно ранение, но знал, что нужно немедленно помочь другу, раненому, видимо, еще серьезнее. Вот только проклятый пулемет не давал подойти к нему. И Горбин понял, что если не убежит сейчас, то следующие очереди настигнут его, и он не уйдет из сектора обстрела. Потому, убедившись, что Розен убит, он побежал со всех ног. Вытащить тело друга, чтобы похоронить, не было никакой возможности. Пришлось бросить, чтобы не лечь навсегда с ним рядом.

За спиной пулемет смолк, а из винтовки прозвучало еще несколько выстрелов, но никто, вроде бы, не преследовал. Горбин не знал почему, но он был благодарен судьбе и за это. Видимо, пулеметчик предпочитал экономить патроны.

Он бежал по лесу еще несколько минут, пока не спрятался в молодом ельнике, чтобы перевести дыхание. Там Горбин приложил ладонь к раненому плечу, и она сразу стала мокрой.

— Черт, — прошептал он. — Он меня зацепил. Но, кажется, не слишком серьезно. Пуля прошла касательно. Повезло.

Пуля действительно задела только поверхностный слой мышц, но кровь шла, и ее нужно было остановить. Потому молодому графу пришлось самому себе делать перевязку в темноте. Руки его дрожали, но он кое-как разрезал ножом рукав и замотал рану бинтом.

«Этот чертов красный стрелок, — подумал он, — двигался очень быстро и стрелял точно, словно и вправду видел в темноте. Может, это тот самый Ловец, тот самый русский диверсант, о котором говорил Зибер? Но откуда он мог оказаться здесь? В любом случае, нужно быстрее уходить, пока красные не пошли по следу».

Горбин поднялся и побежал дальше. Кровь быстро пропитывала повязку на левом плече, но молодой граф не обращал на это внимания. Он спешил, зная, что если не найдет Зибера в условленном месте встречи, предусмотренном на случай отхода, то может погибнуть.