Ночь была темной, дождик прошел, но луна по-прежнему пряталась за плотными облаками. Ловец включил ночной бинокль и пошел вперед. Светлана следовала за ним, едва поспевая, чтобы не отстать. Впрочем, иногда он останавливался и протягивал ей руку, помогая в трудных местах перелезать через бурелом или переходить через разлившийся весенний ручей.
Пока ехали, Светлана сидела в коляске мотоцикла, прижавшись спиной к холодному жесткому сидению, и чувствовала, как налетает и свистит встречный холодный ветер, забираясь под брезент, которым она укрылась, и под старую порванную вязаную шаль, которую она накинула поверх пальто. Ночь была черной, хоть глаз выколи. Только тусклый синий свет фары вырывал из темноты дорогу, по которой они мчались, подпрыгивая на ухабах так, что каждую выбоину Света, не привыкшая к подобной езде, чувствовала всем позвоночником. Она не знала, куда они едут. Впрочем, ей было все равно. Главное, — что дядя Коля знает, где ее любимый Николенька. Ее муж, с которым она прожила всего год, но который стал для нее целым миром.
Она закрыла глаза, и перед ее внутренним взором возникла та фотография. Свадебная. Она стояла рядом с ним, молодым и счастливым, в простеньком ситцевом платье, которое сшила сама из отреза ткани, купленного на рынке. На груди — комсомольский значок, который она носила с гордостью, хотя некоторые подруги смеялись: «Светка, ты серьезно? Свадьба, а ты — со значком?» А она отвечала: «Это моя жизнь, и я не хочу ее прятать даже в самый счастливый день». И она, действительно, тогда еще была комсомольской активисткой, даже собирала членские взносы с других комсомольцев, пока не забеременела.
Николай на свадьбе был в костюме, который ему сшила его мать, работавшая в ателье портнихой, — простом, коричневом, с широкими плечами. Он держал Свету за руку, и на его лице была улыбка, которая делала красивыми его простые черты и упрямые, всегда немного растрепанные волосы. Она помнила тот майский день: солнце, цветущие яблони во дворе, запах сирени и легкий ветерок, который играл с ее темно-русыми локонами. Ей тогда казалось, что это самый счастливый день в ее жизни.
На свадьбе она уже была беременна, но еще едва заметно. Живот еще не очень выдавался, но платье уже пришлось шить свободнее, чем раньше. И она помнила, как Коля шепнул ей тогда, в ЗАГСе: «Светочка, ты даже беременная — красивее всех на свете». И она смеялась, прижимаясь к нему, и чувствовала, что счастлива.
А потом началась война… Коля ушел на фронт, а она осталась одна с крошечным сыном на руках, без мужа, без поддержки, в комнате, которую снимала в Москве у двоюродной тетки. Она работала медсестрой в госпитале, дежурила сутками, а потом бежала к сыну, — забирать из яслей, кормить, менять пеленки, укачивать, чтобы он не плакал и не мешал соседям спать.
Тетка ворчала: «Светка, ты бы хоть к родителям своим в деревню переехала, хоть бы они там за ребенком присмотрели». Но родители Светланы остались на оккупированной территории под Гжатском, и она не знала, живы ли они. Письма от них она не получала с начала осени. И от Коли тоже почти не было писем. Только одно, короткое, в январе, где он писал: «Я жив, дорогая. Жди меня. Я вернусь. Люблю тебя». И все. А потом — эта заметка во фронтовой газете про удачливого «ворошиловского стрелка», которую принес ей сосед по коммуналке, демобилизовавшийся молодой инвалид, оставшийся без ноги, подорвавшись на немецкой мине.
Потом она все-таки получила подробное письмо от мужа. Николенька писал ей, что теперь служит в Особом отделе в Можайске, что у него есть какой-то дальний родственник — дядя Коля, который его вытащил из передряги на фронте и помог перевестись в тыловую службу. Про этого дядю Колю муж потом рассказывал с восхищением: «Он необычный человек, Света, храбрый командир. Он умеет делать невозможное. Он сбил самолет из винтовки! Он на моих глазах зарезал немца, который хотел меня убить! Он вытащил меня с передовой и устроил в Особый отдел! Потому что он мой родственник, понимаешь? Троюродный дядя. Нашелся совсем недавно, но мы сразу подружились. И это он похлопотал, чтобы тебя перевели в госпиталь в Можайск поближе к месту моей службы».
Светлана не очень понимала, с какой стороны родни мужа этот «троюродный дядя», и откуда он взялся так внезапно, но она верила своему Коленьке. Если он говорил, что этот дядя Коля — хороший человек и замечательный родственник, значит, так оно и есть. И когда этот дядя Коля — статный и широкоплечий, с жесткими глазами, с усами под носом и с орденами на груди пришел к ней в госпиталь, она сразу почувствовала в нем ту самую особенную силу, о которой говорил ей ее Коля. Правда, Светлана почувствовала и то, что дядя Коля смотрит на нее слишком тепло. Словно знает ее давно. Или словно влюбился. Но она отогнала эту мысль, подумав: «Он же родственник, в конце концов! Может, просто Коленька много обо мне ему рассказывал, хвалил меня, какая я хорошая?»
Сидя в коляске мотоцикла и слушая, как ревет мотор, она думала только об одном: «Скоро я увижу его. Скоро я увижу своего Николеньку».
Мотоцикл резко подпрыгнул на кочке, и Светлана вскрикнула, вцепившись в поручень коляски. Она услышала, как дядя Коля крикнул что-то, но не разобрала, ветер заглушил слова. Но она поняла, что они уходят от погони. Она не видела преследователей, только мелькание фар где-то позади, но чувствовала, как напряжение сжало ее внутренности, когда сзади прозвучали выстрелы.
— Держись! — крикнул дядя Коля, и она снова пригнулась, натянув брезент на голову, как он и советовал.
Мотоцикл вильнул, потом взлетел на кочке, и она почувствовала, как коляска чуть не перевернулась. Сердце колотилось где-то в горле, и в голове стучала одна мысль: «Только бы не разбиться. Только бы добраться».
Она не знала, сколько они ехали. Время потеряло смысл. Но когда мотоцикл наконец остановился, и она услышала, как дядя Коля сказал, что преследователи отстали, и заглушил мотор, тишина показалась ей оглушительной.
Когда она вылезла из мотоциклетной коляски, разминая затекшие ноги, вокруг стоял темный лес, а дядя Коля смотрел через какую-то штуку, напоминающую бинокль, но со странным свечением, которое шло изнутри окуляров, подсвечивая его глаза неестественным зеленым светом. И она поняла, что с помощью этой штуковины родственник видит в темноте. Она не понимала, где именно они находятся, но ей было все равно. После дождя похолодало, налетал холодный ветер, который пах сыростью и прелыми листьями. Ей было зябко, но она упорно шла вперед, стараясь не отставать, хотя едва различала силуэт дяди Коли в темноте леса.
— Дядя Коля, — прошептала она. — А далеко еще мой Николенька?
— Нет, — ответил он коротко. — Скоро придем.
Она шла за ним через лес, спотыкаясь о корни и проваливаясь валенками в мокрый снег, который еще не растаял между деревьев. Она не чувствовала холода, не чувствовала усталости после смены и после ужасной тряской поездки, сосредоточившись лишь на одной мысли: «Я сейчас увижу Николеньку!»
Они шли уже около получаса, когда Ловец резко остановился. Вдруг из-за старой елки, корявой и разлапистой, раздался голос, чуть хрипловатый, но знакомый:
— Стой, стрелять буду!
Ловец сразу назвал пароль, который сам и придумал:
— Ищу сухой хворост на болоте!
Тут же прозвучал отзыв:
— Хворост под елкой!
Из-за дерева вышел Денисов. Ловец убрал прибор ночного видения за пазуху кожаного пальто и включил обычный электрический фонарик, который вынул из кармана. Борода у Денисова уже пробивалась, волосы были всклокочены, а форма запачкана и изорвана в нескольких местах, словно бы он ползал по подлеску. Но глаза горели боевым огнем. В руках он держал «мосинку».
— Дядя Коля, — прошептал он, приближаясь, — вы вовремя. Они уже приходили сегодня. Вот не сплю, караулю. Боюсь, что придут снова.
— Кто они? — спросил Ловец, подходя ближе.
— Не знаю. Двое. В гражданском. Они обходили землянку дважды. Я видел их в бинокль, когда они прошли перед закатом на той стороне болота, а потом вернулись и обошли по лесу ближе от меня с другой стороны по берегу ручья уже когда почти совсем темно стало. Тогда я и слышал, как они переговаривались. Но о чем шел разговор, понять не смог. Только обрывки фраз. Говорили между собой по-русски, но с каким-то старорежимным говором. Кажется, называли друг друга графом и бароном. Я не стрелял и не кричал предупреждения, чтобы не выдать себя. Ждал, когда подойдут ближе. Но они не подошли. Явно что-то ищут. Вот я и устроил засаду…
— Возможно, немецкие диверсанты. И искать здесь они могут только этот схрон. Если так, то кто-то точно сливает информацию. Об этом месте могли знать лишь в штабе Угрюмова. Ладно. Разберемся. А пока я привез к тебе жену повидаться. Встречай, — сказал Ловец, и из-за его спины вышла Светлана, сразу бросившись мужу на шею, обняв его крепко и забыв обо всем.
А попаданец смотрел на своих молодых предков в тусклом свете электрического фонарика и улыбался, хотя в голове его уже крутились новые тревожные мысли: «Похоже, немецкая диверсионная группа присматривает место для долговременного лагеря. Потому и ищут здесь… Но кто же крот? Про этот схрон знали из сотрудников только Орлов, Смирнов и покойный Горшков, во всяком случае, так написал сам Угрюмов в своей инструкции. Но они вряд ли шпионы. Вероятно, есть кто-то еще. Но кто же это?» И тут Ловец вспомнил, что видел в документах из сейфа Угрюмова опись имущества в схроне и его координаты, напечатанные на машинке. И его осенило: «Вполне возможно, что крот сидит среди штабных машинисток. Не крот, а кротиха? Почему бы и нет?» Эту версию он собирался проверить, когда вернется.
Он снова посмотрел на молодых бабушку и дедушку, которые обнимались у него на глазах, и сказал им:
— Я сам покараулю. А вы пока идите в землянку, пообщайтесь. Вы заслужили. На рассвете я отвезу Свету обратно в Можайск.
Светлана осталась наедине с мужем. И впервые за долгие дни она почувствовала, что может дышать спокойно без нервного сердцебиения. Она плакала, прижимаясь к его груди, и чувствовала, как его руки обнимают ее, как дрожат его пальцы, когда он гладит ее по волосам.
— Николенька, ты живой, — шептала она. — Какое счастье!
— Я в порядке, — отвечал он, и его голос дрожал от волнения.
— Коля, — спросила она, отстраняясь, чтобы заглянуть ему в глаза, — что с тобой случилось? Почему ты здесь?
Он вздохнул, и она увидела, как его лицо стало напряженным.
— Это долгая история, Света, — сказал он. — Но я расскажу тебе все, что могу. Только ты должна быть готова хранить все это в строжайшей тайне.
После перехода линии фронта Зибер находился на нелегальном положении, потому был очень осторожен. В Можайске повсюду сновали патрули. Потому диверсию приходилось готовить постепенно, затаившись. Он сам почувствовал себя лесным партизаном и искал подходящее место для лагеря вблизи Можайска. Агент Матильда передала подходящую информацию.
В лесу в шести километрах от города имелось место между ручьем и болотом, где находилась землянка, подготовленная Особым отделом Западного фронта осенью для партизанского отряда. Но этой своей базой русские так и не воспользовались, потому что в январе вермахт отступил из-под Можайска. А припасы на базе оставались. Поэтому Зибер выслал на поиски графа Горбина и барона фон Розена. Они вполне могли сойти за местных, ведь оба отлично знали русский язык.
Они обошли это место вокруг, но обнаружили в сумерках, что возле землянки есть часовой, который таится за елками и думает, что никто его не видит. Но охотник из него явно неважный, раз не умеет скрываться в лесу, как следует. Горбин и Розен доложили, что два раза прошли на виду у этого часового, спрятавшегося за елками. А он их не заметил.
Но разведчики докладывали и о том, что не решились пока на часового напасть, потому что, возможно, там есть еще кто-нибудь, кого пока не удалось заметить. Система охраны схрона оставалась не совсем понятной. Надо было понаблюдать еще. И они решили сделать это в ночи.
Зибер сидел под большой елью, разглядывая карту при синем свете электрического фонарика, он слушал доклад разведчиков и хищно улыбался.
— Значит, часовой думает, что спрятался, — сказал он. — Но он ошибается. Мы убьем его сегодня ночью.
Оставшись в одиночестве, Ловец проверил «мосинку», которую оставил ему Денисов, и встал между лап старой елки, вглядываясь в темноту. Ночь была черной и густой, как смола. Луна по-прежнему пряталась за облаками. Дождик пошел снова, а влажный ветер шевелил ветки, сбрасывая на землю капли воды, которые глухо стучали по еще не растаявшему снегу и по прелой прошлогодней листве на проталинах.
Попаданец вытащил из-за пазухи прибор ночного видения, приложил к глазам. Зеленоватый мир развернулся перед ним: четкий, холодный, безжизненный. Он медленно повел биноклем по периметру, проверяя каждый куст, каждое дерево, каждое возможное укрытие. Ничего интересного. Только лес, тишина, далекий силуэт зайца и крик ночной птицы.
Но нервы были на пределе. Денисов сказал, что двое неизвестных обходили схрон дважды. Значит, они знают о его существовании. Значит, кто-то слил информацию. И, скорее всего, они не ушли окончательно. Возможно, они ждут. И они собираются вернуться. Не одни. Судя по всему, те двое — лишь разведчики.
Ловец опустил бинокль и прислонился спиной к шершавому стволу. Руки подрагивали от холода и усталости, глаза слипались, но спать было нельзя. Он должен был охранять их, — свою молодую бабушку и своего молодого дедушку, которые сейчас находились в тепле землянки, обнимались и целовались, говорили о своем, счастливые, что наконец-то встретились.
«Как же не хватает Афганца, — подумал он с тоской. — Он всегда чуял врага за версту. Он бы предупредил меня задолго до того, как враги подошли бы на сотню метров. Он бы слышал их дыхание, их шаги, их запах. А я здесь один, как дурак в темноте, полагаюсь только на эту приблуду из будущего, аккумулятор которой скоро сядет. К тому же, это не тепловизор, а всего лишь классический ПНВ».
Он вспомнил, как Афганец шел рядом с ним в лесах под Вязьмой, как он предупреждал о засадах и минах, как бросался на немцев и на других собак, спасая жизнь себе и ему. Пес-попаданец стал для него настоящим боевым товарищем. Он был умнее многих людей, которых он встречал в этом времени. И теперь Ловец чувствовал себя почти безоружным без своего верного четвероногого друга и скучал оттого, что удивительного пса нету рядом.
«Афганец сейчас где-то в Юхнове. Когда Угрюмова отправили в Москву, Афганца оставили с Панасюком. Так доложил Смирнов. Может, они уже выехали? Если Панасюк нашел транспорт, то скоро они будут здесь. Только бы дотянуть до утра и не заснуть! А то прозеваю врагов и не доживу», — усмехнулся он про себя.
Он подумал и об Угрюмове. О том, как тот всегда очень внимательно слушал его, когда они пили чай в его кабинете, как он говорил о войне, о будущем, о том, как важно не сдаваться, как мечтал построить свою «социальную империю», чтобы дать народу более справедливую жизнь. Угрюмов знал, что попаданец пришел из будущего, из 2023 года, но не боялся его. Наоборот, он видел в нем надежду. А теперь Ловец остался один против всего этого мира.
А потом он подумал о Клавдии. О том, как она лежит сейчас в госпитале в Юхнове. И он вспомнил о том, как она улыбалась ему, когда он держал ее за руку в последний раз. О том, как она сказала: «Я буду ждать тебя, Коля. Я всегда буду ждать». И он не знал, дождется ли она. Не знал, увидит ли он ее еще когда-нибудь? Дурные предчувствия одолевали его. Но он заставил себя отогнать мрачные мысли. Сейчас было неподходящее время для сантиментов: нужно не отвлекаться, стоять на посту, бороться со сном, слушать тишину ночи и ждать врага.