Тюремная камера, куда поместили ученых, вывезенных с Объекта-12, находилась в полуподвале здания местного НКВД. Во время оккупации Можайска там успело разместиться гестапо, но это продлилось недолго, всего три месяца. После того, как 20 января город освободила Красная Армия, горотдел НКВД вернулся на прежнее место. Хотя здание и сильно пострадало во время боев, но цоколь с камерами уцелел.

Это была сырая, холодная комната с голыми бетонными стенами и окошком на железной двери, решеткой на маленьком окошке у самой земли, через которое едва пробивался серый свет пасмурного дня. Внутри находились все трое: Сергей Ильин, Алексей Григорович и Илья Журбин. Они сидели на деревянных нарах, укрывшись старыми продранными шинелями, которые им дали тюремщики вместо одеял, и молчали.

Ильин сидел неподвижно, глядя в одну точку. Его лицо, всегда живое и энергичное, сейчас было бледным и осунувшимся. Он не мог поверить, что уникальные образцы исчезли все разом. Он потратил на их изучение последние недели. А сколько было надежд! Перспективы изучения удивительных технологий, с применением которых изготавливались эти совершенно необычные вещи, могли существенно двинуть вперед весь научно-технический прогресс! И теперь все это пропало.

— Мы упустили уникальную возможность, — прошептал он наконец. — Мы потеряли возможность исследовать настоящие артефакты, которые не вписывались в привычные концепции… И боюсь, что навсегда.

Григорович поднял голову. В его глазах, несмотря на усталость и отчаяние, горел огонь — тот самый азарт настоящего исследователя, который не может смириться с тем, что его работа прервана обстоятельствами.

— Не навсегда, — сказал он тихо, но твердо. — Мы не можем восстановить те образцы, но мы их все-таки видели и пытались разобраться в их устройстве. И потому сможем воссоздать их. Вернее, не точно воссоздать, а изготовить нечто похожее. Я понял принцип. Я знаю, как работает тот прибор ночного видения. Это не какая-то магия. Это самая обычная физика.

Ильин поднял на него глаза. В них мелькнула искра надежды, когда он спросил:

— Что ты имеешь в виду?

Григорович встал, прошелся по камере, заложив руки за спину. Он говорил быстро, возбужденно, словно забыв, где находится:

— В том приборе ночного видения используется матрица, которая усиливает свет в сотни раз. Я не могу повторить эту матрицу. Для ее изготовления использованы материалы и технологии, которых у нас нет. Но я могу создать аналог. Он будет гораздо больше, получится громоздким, но он будет работать. Я могу использовать инфракрасный прожектор, нашу советскую оптику, фотоэлементы и обычную электронно-лучевую трубку. Если мы соберем все это вместе, мы получим прибор ночного видения. Может быть, не такой совершенный, как тот, но вполне годный для использования в войсках.

— Электронно-лучевую трубку? — переспросил Журбин, который до этого молчал. — Это же пока несовершенная технология. Наши трубки слишком тяжелые, с плохим разрешением и потребляют много энергии.

— Я знаю, — сказал Григорович. — Но мы можем попробовать изготовить специальную, гораздо меньшего размера и выдающую более четкое изображение. У нас нет выбора. Мы не можем ждать, пока появятся новые материалы. Мы должны использовать то, что есть, улучшая имеющееся. И я уверен, что если мы соединим электронно-лучевую трубку с инфракрасным прожектором и с оптической системой, сделаем электронно-оптические преобразователи, которые будут усиливать видимый свет и преобразовывать невидимое для человеческого глаза излучение ближнего инфракрасного диапазона в видимое, мы получим устройство, которое позволит видеть в темноте! Возможно, пока не так далеко и не так четко, как позволяет тот совершенный прибор, но достаточно для того, чтобы вести бой ночью.

Ильин встал, подошел к Григоровичу, посмотрел ему в глаза:

— Ты уверен, что это сработает?

— Я уверен, — ответил Григорович. — Я провел достаточно экспериментов, чтобы понять принцип. Я разобрал и собрал то удивительное устройство без потери его работоспособности. И я понял, как функционируют его отдельные элементы и основные узлы. Нам нужно только собрать нечто подобное на имеющейся элементной базе. И тогда мы сможем дать Красной Армии то, чего у нее никогда раньше не было. Мы сможем обеспечить нашим бойцам ночное зрение!

— Представьте, и я немного разобрался в этой сверхминиатюрной электронике. Понял, что там использованы полупроводники вместо радиоламп. Но, что с того? У нас нет никакой возможности продолжать работы. Мы арестованы, — напомнил Журбин. — Нас теперь держат в обычной тюрьме, а не в шараге. Как мы будем работать?

Ильин усмехнулся криво, одними уголками губ, и проговорил:

— Я тоже достаточно изучил ту необычную крупнокалиберную винтовку. И я смогу повторить и ее конструкцию, и глушитель. И даже, возможно, особый состав пороха в патронах. Но, мы сможем работать только тогда, когда нас выпустят. Когда кто-нибудь из начальства вспомнит о нашем положении. Я знаю, что Угрюмов не оставит нас здесь. Он умный. Он знает, что мы можем попытаться повторить те самые образцы. Не совсем повторить, конечно, но создать нечто подобное. И Угрюмов сделает все, чтобы нас освободили. А если не он, то его заместитель. Тот, который сам испытывал все те вещи в полевых условиях. Они не бросят нас в тюрьме. Они знают, что мы нужны им. Не для этого же нас вытаскивали с лесоповала, чтобы снова туда отправить?

— А если они не помогут? Если бросят нас здесь гнить на долгие годы? Или если отправят обратно на лесоповал? — задал вопросы Журбин, и в его голосе послышался страх. — Что тогда? Что мы будем делать?

Григорович и Ильин переглянулись. Они знали, что этот вопрос не имеет простого ответа. Но они знали и то, что от них сейчас зависит ускорение научно-технического прогресса. И они не могли сдаться.

— Если они не придут, — сказал Григорович, — мы найдем способ сами. Мы будем работать здесь. В этой камере. Мы будем записывать наши идеи на бумаге, делать чертежи и расчеты. Мы будем готовиться к тому моменту, когда нас освободят. Потому что, когда нас освободят, мы должны показать Угрюмову, что мы не зря потратили время с теми образцами.

Он повернулся к стене, провел пальцем по бетону, словно рисуя на нем схему:

— Я начну с инфракрасного прожектора. Я видел, как устроен тот, что был в образце. Он работает на основе полупроводникового излучателя. У нас нет ничего подобного тем полупроводникам, но у нас есть наши советские лампы с инфракрасным фильтром. Они будут работать как инфракрасный прожектор. Может быть, не так эффективно, но это лучше, чем ничего. К тому же, мы будем их усовершенствовать.

Ильин кивнул. А Журбин спросил:

— А что насчет приемника? Как вы собираетесь улавливать отраженный свет?

— Я уже думал об этом, — ответил Григорович. — Мы можем использовать обычную фотоэлектронную трубку, которая превращает свет в электрический сигнал. А потом мы усиливаем этот сигнал и передаем его на электронно-лучевую трубку. Получается примитивный, но работающий прибор. Он получится тяжелым, большим, но он будет работать. И он будет нашего изготовления.

Журбин смотрел на Григоровича, и в его глазах появилось что-то, похожее на надежду:

— Неужели мы сможем это сделать?

— Мы сможем, — твердо сказал Григорович. — Принцип мы поняли. Теперь необходимо произвести все расчеты. Потому что, если мы не сделаем этого, то кто-то другой сделает это в другой лаборатории. Тот, кому попали все эти образцы. И тогда мы будем не нужны. А пока мы нужны стране и армии. Мы нужны Угрюмову. И мы должны оправдать доверие.

Журбин хлопнул Григоровича по плечу, и на его лице впервые за последние часы появилась улыбка:

— Ты прав, Алексей. Мы сделаем это. Мы покажем им, на что способны. Мы дадим им приборы и оружие, которые изменят ход войны. И тогда они оценят наши усилия и создадут нам нормальные условия для работы.

Григорович кивнул и вновь повернулся к стене. Достав из кармана маленький огрызок простого карандаша, который не отобрали при обыске, он начал рисовать перед собой прямо на бетоне схему будущего прибора.

* * *

Ловец сидел в кабинете, перечитывая досье на Анну Зуеву. Каждая строчка, каждая деталь в личном деле — все говорило о том, что эта женщина была профессионалом высокого класса. Она работала под прикрытием в самом сердце немецкой контрразведки, играла в опасные игры с Абвером и СС, и при этом умудрялась передавать информацию, которая спасала десятки жизней. Угрюмов почему-то доверял ей, как самому себе, хотя ее репутация роскошной но доступной женщины, да еще и «фольксдойче», вроде бы, не способствовала такому доверию. И, тем не менее, Угрюмов считал ее за своего лучшего агента и беспокоился о ней, лично поручив Ловцу разобраться с тем, что же с ней случилось. И, сопоставляя последние сообщения, Ловец понимал, что она могла быть раскрыта. Но он пока не решил, как же в такой ситуации поступить.

Попаданец закрыл папку и поднял глаза к потолку. В голове его крутились мысли, которые никак не хотели складываться в стройную картину. Он знал, что времени у него почти не осталось, что Сергеев уже начал копать, и если он докопается до правды, то его и Угрюмова арестуют, как шпионов. Возможно, не немецких, а американских, но от этого не легче. А деда, который сидит сейчас в землянке и охраняет вещи из будущего, наверняка, расстреляют.

В дверь постучали. Ловец вздрогнул, вышел из задумчивости, проговорив:

— Войдите.

На пороге стоял Смирнов. Младший лейтенант госбезопасности выглядел усталым. За его спиной виднелся темный коридор. Вечер опускался на Можайск, поглощая полуразрушенный город плотными серыми сумерками. Смирнов зашел в кабинет, прикрыл за собой дверь, подошел к столу, вытянулся в струнку, приложил здоровую руку к козырьку фуражки. Но Ловец кивком указал на стул и проговорил:

— Давай без формальностей, Володя. Присаживайся. Что узнал?

Смирнов чуть помедлил, собираясь с мыслями, потом опустился на стул и сказал:

— Я был на Объекте-12. Осмотрел все лично и всех опросил, кто там находился во время кражи. Параллельно со мной этим же занимался человек Сергеева, лейтенант Сурков. Так вот, следы, которые оставил диверсант, ведут от коллектора к реке и дальше в лес. Но там они обрываются.

— Обрываются? — переспросил Ловец, делая вид, что не знает об этом. — Как это?

— Очень просто, товарищ майор, — Смирнов усмехнулся. — Следы немецких сапог идут от коллектора до ручья, который впадает в болото, а потом исчезают. Словно человек, который их оставил, растворился в воздухе. Собаки потеряли след на каменистой осыпи, где тот ручей впадает в болото. Люди Сергеева с собаками прочесали километра три вокруг и ничего не нашли. Следы от немецких сапог начисто пропали. Возможно, похититель как-то пересек то болото. Так что вывод напрашивается неутешительный: диверсант проник на объект очень опытный. Он запутал следы так, что их не распутать даже с собаками.

Ловец кивнул, скрывая облегчение. Он знал, что ни Смирнов, ни Сергеев с его людьми ничего не найдут, потому что он сам тщательно создавал эту путаницу, этот ложный след. Но он не мог показать этого ни малейшим намеком.

— А что с охраной? — спросил он ровным тоном. — С теми, кто был на посту?

— Допросили всех, — сообщил Смирнов. — Никто ничего не видел и не слышал. Охрана ночью, видимо, почти вся дремала, потому что все эти охранники набраны из выздоравливающих раненых, которые еще не полностью оправились. Они неважно себя чувствуют и быстро устают. Сержант Петров, который остался за начкара, говорит, что, когда Денисова долго не было, он пошел его искать. А когда он подошел к лаборатории, то заметил задымление возле открытого люка в коллектор. И он сразу поднял тревогу. Однако было уже поздно. Диверсант успел уйти.

— А Денисов? — Ловец задал вопрос, на который сам прекрасно знал ответ, но все-таки должен был спросить. — Что с ним?

Смирнов пожал плечами:

— Пропал без вести. Следы его сапог ведут от коллектора в лес. Но там они перепутаны со следами немецких сапог. Похоже, он преследовал диверсанта, а потом либо заблудился, либо погиб.

Ловец помолчал. Он смотрел на Смирнова, и в его голове крутилась мысль о том, что, возможно, пришло время довериться ему. Но он не мог рисковать. Слишком многое стояло на кону.

— Хорошо поработал, Владимир. Это очень важная информация, — сказал он наконец. — Как думаешь, почему Сергеев так активно интересуется этим делом?

Смирнов задумался, потом ответил:

— Думаю, он выполняет приказ Цанавы. А Цанава хочет найти повод, чтобы сместить Угрюмова.

— А зачем? В чем его интерес? — спросил Ловец. — Вряд ли он просто так хочет навредить Угрюмову или мне.

Смирнов пожал плечами и сказал:

— Вероятно, у Цанавы есть планы вернуться на эту должность и вновь прочно занять это место. Возможно, он не сработался с Абакумовым в Москве и хочет поскорее уйти в свой собственный штаб? Или же он хочет поставить на эту должность своего человека? Или не он, а Берия так хочет? Как я понял, Угрюмов был назначен на это место в спешке Абакумовым, когда Цанава заболел. А еще Угрюмов не из команды Берии. И именно поэтому Цанава делает все, чтобы его убрать.

— Значит, мы должны быть на шаг впереди, — сказал Ловец.

Он поднялся из-за стола, подошел к окну, посмотрел в надвигающуюся темноту вечера. Где-то там, за этим серым горизонтом, в лесной землянке сидел его дед. Где-то в Вязьме Анна Зуева играла со смертью. Где-то на фронте немецкие диверсанты готовили новую операцию. А здесь, в Можайске, Сергеев вовсю копал, «рыл землю» своим любопытным длинным носом профессионального следователя, пытаясь усложнить для попаданца и без того сложную ситуацию.

* * *

Тем временем, в следственном изоляторе Сергей Ильин сидел на скамье, прислонившись спиной к стене. Глаза его были закрыты, но он не спал, а прислушивался: за стеной слышались шаги, голоса, где-то далеко хлопнула дверь. Он знал, что скоро за ними придут. Он знал, что следователи не остановятся, пока не вытрясут из них всю правду.

Алексей Григорович сидел на полу, обхватив голову руками. Он закончил рисовать карандашом на стене, потому что стало темно и ничего нельзя было разглядеть. И он бормотал себе под нос, повторяя цифры и формулы, пытаясь сформулировать в голове то, что он успел наметить себе для создания прибора ночного видения. Но мысли путались, энтузиазм иссяк, и он чувствовал себя разбитым.

Илья Журбин, самый молодой из них, стоял у стены. Он закрыл лицо руками, пытаясь заглушить боль и страх. Его лицо было залито слезами, и он шептал:

— За что нас кинули в тюрьму? Мы же ничего плохого не сделали, просто занимались своей наукой…

Железная дверь со скрипом открылась, и в камеру вошел следователь Сергеев. За его спиной маячил лейтенант Сурков.

— Граждане ученые, — сказал Сергеев, пройдя в центр камеры. — Я пришел поговорить с вами. Мне нужна правда. И я хочу, чтобы вы ее сказали добровольно, начав сотрудничать со следствием. Это облегчит вашу участь.

Ильин открыл глаза и посмотрел на Сергеева. В его взгляде была упрямая решимость:

— Мы уже сказали все, что знаем, гражданин начальник. Мы понятия не имеем, кто украл образцы. Мы не знаем, где они. Мы просто изучали их…

— Вы упорно говорите, что ничего не знаете, — Сергеев усмехнулся. — Но вы противоречите сами себе. В ваших записях обнаружены предположения о том, откуда эти образцы взялись. Вы написали, что с большой вероятностью эти предметы не из нашего времени, поскольку технологии, примененные в них, опережают время. А еще охранники слышали, что вы говорили об этом между собой.

Григорович поднял голову.

— Мы говорили это, строя научные теории происхождения объектов, — сказал он. — Мы делали предположения. Но мы пока ничего не узнали наверняка. Внутри приборов имелись надписи на английском языке, что электроника произведена на Тайване. Но это же какая-то мистификация. Такого просто не может быть, потому что там не существует таких производств. А то, что мы приняли за даты из будущего, могло быть просто какими-то кодами на деталях. Потому трудно сказать наверняка…

— Но вы знаете, что эти образцы использовал до вас майор Епифанов, — Сергеев наклонился к Ильину. — Вы знаете, что он испытывал их в боевых условиях. Вы знаете, что Угрюмов лично контролировал исследования. Вы знаете, что эти вещи не могли быть созданы ни в одной стране мира. Вы предположили, что эти вещи из будущего. Не так ли? Так каким же образом по-вашему Угрюмов с Епифановым могли их получить? Они что, тайно построили машину времени?

— У нас нет ответов, — сказал Ильин. Григорович ничего не сказал, лишь снова закрыл глаза. Журбин забился в угол и отвернулся.

— Я не буду долго ждать, — сказал Сергеев. — У вас есть время до утра, чтобы обдумать внятный ответ. Если вы не скажете мне всю правду, я применю другие методы. Вы знаете, что я могу сделать.

Он развернулся и вышел, оставив ученых в темноте.