В кабинете Карла Хорстера в Вязьме было душно и жарко от слишком сильно натопленной печки. Штурмбанфюрер сидел за столом, перебирая бумаги. Напротив него стоял невысокий сутуловатый человек в штатском, с лицом, которое не запоминалось, и глазами, которые смотрели слишком внимательно. Это был один из агентов Хорстера, внедренный в русское подполье, — человек с позывным «Конрад», тоже из местных немцев, «фольксдойче», как и Анна Зуева.
— Ты уверен, что они поверили? — спросил Хорстер, не поднимая головы.
— Абсолютно, герр штурмбанфюрер, — ответил Конрад. — Письмо Офелии было безупречным. Шифр тот же. Способ доставки — тот же. Я сам видел, как русский связной забрал его из тайника, где раньше делала закладки старая дворничиха. Через пару дней оно будет в их штабе.
— Хорошо, — Хорстер поднял глаза от бумаг на столе и кивнул. — Теперь запасемся терпением и немного подождем.
Сергеев сидел в кабинете, который ему выделили по распоряжению майора Епифанова на первом этаже штаба Особого отдела в Можайске, и перебирал бумаги. Он был зол. Служебные собаки, срочно привезенные на Объект-12, потеряли след диверсанта в немецких сапогах. После прочесывания леса люди вернулись ни с чем. Денисов не был найден. Ученые молчали. Епифанов ловко уходил от прямых ответов, переводил стрелки на Угрюмова. Все шло не так, как Сергеев планировал.
Он поднял голову, посмотрел на своего помощника, лейтенанта Суркова, стоявшего в дверях, спросил:
— Что по Епифанову?
Сурков шагнул вперед, доложил ровным, деловым тоном:
— Работаем. Выясняем его контакты и отношения с Денисовым. Но пока только начали.
Сергеев кивнул.
— Продолжайте. Он что-то скрывает. В нем есть что-то, чего он не хочет нам показывать. Какое-то двойное дно, — Сергеев сощурился. — За ним надо установить наблюдение и тщательно следить.
— Я отправил людей, товарищ капитан, — ответил Сурков. — Но есть еще кое-что.
Сергеев поднял глаза от своих бумаг и спросил:
— Что же?
— Из штаба Западного фронта на запрос ответили, что майор Епифанов отозван в Можайск для пополнения своего особого диверсионного отряда с целью дальнейшей заброски в тыл противника под Ржев.
Сергеев на мгновение задумался, переваривая информацию. Потом усмехнулся, проговорив:
— Интересно. Очень интересно. Возможно, за всем этим стоит сам Жуков. Похоже, нам предстоит сложная игра…
Он встал, прошелся по кабинету и распорядился:
— Следить за Епифановым. Докладывать о каждом его перемещении. И подготовить группу захвата. На всякий случай. Если он что-то скрывает, мы должны быть готовы к его аресту в любой момент.
Лейтенант кивнул и вышел, оставив Сергеева наедине с документами.
В штабе Особого отдела в Можайске было тихо и пусто. Большинство сотрудников к началу апреля откомандировали на фронт. И в коридорах слышался только стук пишущих машинок из комнаты, где работали стенографистки. Там, за старым столом в углу, покрытым чернильными пятнами, сидела Зоя Никанорова — худенькая девушка лет двадцати с бледным лицом и тонкими руками, которые иногда дрожали, когда она перекладывала бумаги. Она работала в штабе уже третий месяц, и за это время ее никто не заподозрил в чем-то неладном. Перед самой войной она окончила курсы машинисток-стенографисток, была грамотной, тихой, исполнительной «серой мышкой» непримечательной внешности, — идеальная сотрудница, у которой никогда не возникает проблем с начальством.
Никто не знал, что Зоя — завербованный агент немецкой разведки. Никто не знал, что ее родители и младшая сестра, которые считались погибшими под бомбежкой во время эвакуации, остались на оккупированной территории под Вязьмой, что они арестованы немцами, и что их жизни висят на волоске. Никто не знал, что каждую неделю Зоя получает записки от немецких шантажистов, которые ей передают через связного. Никто не знал, что она очень плохо спит по ночам, боясь, что утром ее арестуют, как шпионку.
Агент с позывным «Матильда» сидела за столом и перебирала бумаги, стараясь не смотреть на дверь кабинета начальства, куда только что вошел высокий человек в форме капитана госбезопасности. Зоя знала, что этот человек — Сергеев, присланный Цанавой. Она знала, что его появление в Можайске связано с теми странными вещами, которые пропали с Объекта 12. Она знала многое, потому что все донесения, запросы и приказы, которые нужно было перепечатывать в нескольких экземплярах, в последние дни проходили через ее руки, потому что ее назначили старшей. И она помнила, что у нее есть задание от немцев, которое нужно выполнять, передавая оперативные сведения связному.
Сегодня утром, когда она шла на работу, в ее тайнике лежал конверт. Она не знала, когда его подложили, но почерк на конверте был ей знаком — это был почерк ее связного, какого-то человека с позывным «Фриц», которого она никогда не видела, но который регулярно оставлял сообщения с такой подписью в щели за кирпичом в полуразрушенном доме, находившемся недалеко от ее барака. И она подозревала, что он же и забирал ее сообщения из тайника. Она открыла конверт и прочитала короткую записку: «Придут трое. Организуй встречу. Завтра в полночь. Заброшенный склад на окраине. Фриц».
Зоя сжала записку в руке, чувствуя, как пальцы немеют от холода. Она знала, что это значит. Ей приказали организовать встречу группы немецких диверсантов, которые должны были перейти линию фронта и проникнуть в Можайск. Она должна была найти способ провести их мимо постов и патрулей, обеспечить им безопасное укрытие и дождаться, пока они свяжутся с ней. И если она провалит задание — ее родители и сестра умрут. Так написал «Фриц» в прошлой записке.
Она подняла глаза и посмотрела на дверь кабинета, где сидел Сергеев. Она знала, что этот следователь прибыл из Москвы. Она знала, что он расследует кражу на секретном объекте, что он ищет виновных, что допрашивает ученых из шараги, уже арестованных по его приказу, который она только что перепечатывала. Но она не могла ему ничего сказать, потому что тогда умрут ее родные. А она очень боялась за них, как боялась и за себя, понимая, что ее не пощадят советские власти, если шпионаж в пользу немцев раскроется.
Дорога от Юхнова до Можайска заняла у Полины почти целый день. Распутица, начавшаяся вместе с потеплением, превратила шоссе в месиво из грязи и талого снега, и грузовая машина то и дело застревала в колеях, заставляя водителя и тех пассажиров, кто был в состоянии, выбираться наружу и толкать ее. Полина сидела в кабине санитарного грузовика и смотрела на проплывающие мимо поля, леса и сожженные деревни. Она не узнавала эту землю — так изменился пейзаж за несколько месяцев войны. Там, где раньше стояли аккуратные избы, теперь торчали только почерневшие печные трубы. Там, где были колхозные поля, теперь чернела выжженная земля, оттаявшая от снега, изрытая воронками от снарядов.
Она думала о том, как все изменилось. Совсем недавно, месяцы назад, она была просто медсестрой, которая мечтала о спокойном месте, об удобном графике смен, о семье, о детях. А теперь она была санинструктором и видела уже столько смерти и боли, что, казалось, перестала чувствовать. Но она знала, что это не так.
Она жила надеждой на лучшее, но боялась за себя, потому что не знала, что ее ждет впереди. Получив предписание снова вернуться к первоначальному месту службы в госпиталь Можайска, она с радостью ухватилась за эту возможность. Но теперь, сопровождая раненых, которых переводили из госпиталя Юхнова, потому что там для них не нашлось места, она ехала с тяжелым сердцем, снова думая о Ловце.
Когда грузовик въехал на окраину Можайска, Полина почувствовала, как внутри нее что-то дрогнуло. Она узнавала эти места — они были знакомы ей с момента освобождения города Красной Армией, когда из ее медсанчасти организовали в Можайске госпиталь. Она помнила, как она впервые увидела Ловца во время очередного выезда из госпиталя на передовую — сурового, молчаливого, в необычном снаряжении, с глазами, которые видели больше, чем он говорил. Тогда она даже не подозревала, что этот человек станет для нее всем.
Она выпрыгнула из грузовика, когда он остановился у ворот госпиталя, и, подхватив свою большую санитарную сумку, направилась к зданию. Внутри пахло карболкой, йодом и старым деревом, — запах, который она знала слишком хорошо. Она прошла по коридору мимо коек, где лежали раненые, мимо палат, мимо операционной, где вовсю кипела работа, и остановилась у двери, за которой сидел начальник госпиталя.
— Здравствуйте, товарищ военврач второго ранга, — сказала она, входя в кабинет. — Вот, прибыла обратно.
Она протянула документы. И пожилой человек с усталыми глазами поднял голову.
— А, Полина! — он узнал ее, и на его лице появилась слабая улыбка. — Я помню тебя, детка. Ты была у нас с самого начала, когда мы только развернули госпиталь. Как там в Юхнове?
— Тяжело, товарищ майор, — ответила Полина. — Раненых много, но медперсонал старается, как может. Вот, отправили меня сюда с теми ранеными, кто там не поместился.
Главный врач нахмурился:
— Еще раненые? Так и без того уже класть некуда… Ну ладно. Придумаем что-нибудь. А ты иди пока отдохни с дороги. Там койка в общежитии для медперсонала пустует. Медсестричек у нас не хватает. Так что поспи и заступай на дежурство.
— Спасибо, товарищ военврач, — сказала Полина, разворачиваясь. — Я найду ту койку.
Она вышла из кабинета и направилась к выходу. На улице стемнело, и холодный ветер снова пронизывал до костей, забираясь под телогрейку. Она прибавила шаг, торопясь добраться до общежития, расположенного в бараке.
После ухода Сергеева голова у Ловца по-прежнему болела из-за недосыпания, но он нашел у Угрюмова в столе таблетку аспирина, запил ее водой из графина, заставив себя разобраться с делами, которые поручил ему Угрюмов. В дверь постучали. На пороге стоял Орлов. Он выглядел взволнованным, в руках держал картонную папку с документами.
Смирнов же был откомандирован на Объект-12 для расследования, независимого от людей Сергеева. Впрочем, Ловец и отправлял Смирнова туда именно для того, чтобы через него быть в курсе расследования порученца Цанавы. А кто украл образцы он и без того хорошо знал. И теперь нужно было изображать бурную деятельность и вести следствие по ложному следу, чтобы не выйти на самого себя.
— Товарищ майор, — сказал Орлов, входя и прикрывая за собой дверь, — у меня срочное сообщение. Вышла на связь Офелия.
Попаданец поднял голову. Сердце его забилось быстрее. Угрюмов говорил и оставил инструкции в смартфоне, что под этим псевдонимом скрывается некая Анна Зуева, агент советской контрразведки в Вязьме. Она молчала в последнее время, не выходила на связь. И Угрюмов начал опасаться, что ее раскрыли или она мертва. Это он и поручал Ловцу проверить. А тут, получается, сама объявилась.
— Что она передала? — спросил Ловец, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
Орлов открыл папку, достал лист бумаги с расшифровкой:
— Она просит содействовать переходу линии фронта двумя связными и немецким перебежчиком. Сообщает, что этот перебежчик антифашист, который служил в штабе генерала Вальтера Моделя. У него есть секретные сведения о планах немецкого командования на Ржевско-Вяземском выступе. Он хочет перейти к нам и передать информацию. Офелия пишет, что это очень важно, что эти сведения могут спасти тысячи жизней. И что она ручается за этого перебежчика.
Ловец нахмурился. Что-то в этом сообщении казалось ему странным. Угрюмов характеризовал Анну Зуеву, как осторожную, осмотрительную женщину, которая никогда не рисковала без крайней необходимости. Она бы не стала просить о такой необычной операции, не убедившись в надежности перебежчика. И метод связи был необычным. Обычно она передавала сообщения через старые каналы. А тут — что-то новое. Воспользовалась почему-то резервным, но не сообщала, что же ее к этому вынудило. Как-то не очень вязалось с манерой поведения Офелии.
— Покажи, — сказал он Орлову, протягивая руку.
Орлов отдал ему лист. Ловец прочитал расшифровку. Текст показался слишком каким-то официальным. Слишком четким. Словно бы его составляли по шаблону. И в нем не было тех личных пометок, тех незаметных ключей, которые она всегда оставляла, чтобы подтвердить, что это действительно она.
— Это странно, — сказал он, откладывая лист в сторону. — Очень странно. Я уже ознакомился с ее прошлыми сообщениями. Она никогда не просила о чем-то подобном раньше. И способ передачи — не ее почерк. И нет личных пометок, что может говорить о том, что она работает под контролем. И вообще, этот немецкий перебежчик прямиком из штаба Моделя — слишком удачное совпадение. По-моему, все это подозрительно и требует тщательной проверки.
Орлов кивнул:
— Я тоже подумал об этом, товарищ майор. Но я подумал еще и о том, что если это правда, то мы не можем позволить себе упустить такой шанс. Если у этого перебежчика действительно есть важные сведения, они могут пригодиться.
— Если это какая-то немецкая хитрость, то весьма глупая, — сказал Ловец. — На что они рассчитывают в своем Абвере или в СС, если пытаются использовать подобную легенду? Неужели думают, что мы не проверим этих «посланцев» прежде, чем работать с их информацией? Или это может быть попытка внедрить шпиона? В любом случае, выглядит глупо. Вероятность того, что это какой-то трюк, высокая, если только перебежчик не настоящий. Но, может быть, на то и расчет немцев, чтобы мы поверили в то, что он самый настоящий?
Орлов молчал, не зная, что сказать. А Ловец встал из-за стола, прошелся по кабинету, спросил:
— Что нам известно об этом перебежчике? Есть какие-то данные о нем?
Орлов покачал головой:
— Нет. Только то, что он из штаба Моделя. Антифашист. Имя не называется. Звание не указано. Только что он «обладает важными сведениями».
— Слишком мало информации, — сказал Ловец. — Слишком мало, чтобы доверять ей. И слишком много, чтобы игнорировать.
Он вновь подошел к столу, открыв папку с личным делом Анны Зуевой. Он перелистал страницы, вглядываясь в фотографии, в документы, в рапорты, которые она присылала раньше. Он сравнивал почерк кодирования на старых сообщениях с почерком на новом. И в его голове зародилось сомнение.
— Посмотри сюда, — сказал он, показывая Орлову. — В прошлом сообщении она написала эту фразу немного по-другому. И шифр здесь немного отличается. А в этом — все правильно, слишком правильно. Словно кто-то другой писал это, но постарался копировать ее стиль. И она не добавила лишних точек в конце, как делала обычно, сообщая, что все в порядке.
Он перевернул папку, показал Орлову.
— Вот здесь были всегда три точки, а теперь их нет. Я думаю, что она работает под контролем. Ее, похоже, раскрыли. Это объясняет ее молчание длительное время. Если немцы заставили ее написать это сообщение, то явно хотят заманить нас в какую-то ловушку. Хотя и не очень понятно, что смогут сделать три человека, о появлении которых мы знаем, на нашей же территории.
— Что мы будем делать? — спросил Орлов. — Проигнорируем сообщение?
— Нет, — сказал Ловец. — Мы не можем игнорировать это. Если намечается какая-то операция немцев, мы должны переиграть их. Надо использовать их же план против них самих.
Он подошел к столу, взял чистый лист бумаги и карандаш, затем написал ответ — короткий, официальный:
«Принято. Готовьте переход. Укажите время и место. Встречу организуем. Сообщите координаты».
Он передал лист Орлову.
— Отправь это по тем же каналам. Если они клюнут на эту приманку, мы будем готовы. Наши подготовят им встречу на передовой.
Орлов кивнул и вышел, оставив Ловца одного.
Ловец сел за стол и задумался. У него было мало опыта в подобных делах. Возможно, он был слишком мнителен? Может быть Анна Зуева просто забыла поставить три точки в конце? Может, перебежчик действительно был важен? «Я должен подготовиться к тому, что это ловушка, — подумал он. — Но тогда нужно приготовить ловушку внутри ловушки. На всякий случай. Чтобы быть на шаг впереди немцев».