Город горел. Свинцовое небо подпирали столбы густого чёрного дыма. На узких улочках, среди отсветов огня метались неясные тени. Воздух полнился криками, лязгом стали, треском пламени и грохотом рушащихся перекрытий. Во всём этом гвалте почти невозможно было разобрать едва слышное поскрипывание толстой пеньковой верёвки. Тихий плеск воды в городском канале.

На верёвке раскачивалось тело городского стражника. В помутневших белках глаз всё ещё отражались отблески горящего города. Отражались они и в воде рва, которую раз за разом баламутили носки сапог раскачивающегося трупа, порождая тот самый тихий плеск. Плеск едва различимый на фоне ритмичного тяжелого шага десятков ног, обутых в тяжелые, окованные железом ботинки.

Второй стражник валялся по другую сторону моста. На начищенной до блеска рукояти корда, торчавшего из его окровавленной глазницы, отражались проходившие мимо солдаты. Лиц было не разглядеть. Гербов тоже. Лишь две шеренги чёрных силуэтов, грани которых неестественно заострились в свете бушующего пожара. Проходили и исчезали в проломе стены, отделявшей золотой квартал от всего остального города.

Когда-то за этим толстым слоем камня, за парапетом по которому прогуливались десятки лучников, за подъёмным мостом и рвом, кипела особая, ни на что не похожая жизнь. Купающиеся в роскоши аристократы, самые важные чиновники королевства, смотрящие на всех кто снаружи, как на грязь под своими ногтями, не просыхающий от пиров и приёмов двор, мелочные интриги и дуэли из-за неосторожно брошенного слова. В то время как вся остальная страна утопала в крови и дерьме, пухла от голода и пыталась пережить последствия проигранной войны и бездарного руководства. Вернее его отсутствия.

Но сегодня стены не защитили их. Лучники оказались перебиты и сброшены в ров, мутная вода которого стала красной от крови. Ворота, вместе с куском стены вышибли снарядом требушета. Мост так и не смогли поднять, а охранявшая его стража — разбежалась. Остались лишь двое бедолаг, которые думая, что исполняют свой долг, попытались сдержать волну народного гнева. Однако она захлестнула их, переступила через тела и выплеснулась на улицы золотого квартала, который впервые за много лет разделил судьбу всего остального королевства.

Где-то в отдалении всё ещё раздавался лязг стали. Слышались отчаянные крики то ли напирающих на баррикады горожан, то ли тех солдат, что ещё не стянули с себя форму и не разбежались, оставив господ на растерзание разъяренной толпе.

Но тут, у ворот висела густая, пропахшая горелым мясом и копотью тишина, нарушаемая лишь потрескиванием пламени, да тяжелым, ритмичным шагом сотен сапог по скользкой от крови мостовой. Повсюду лежали тела убитых. Их когда-то яркие, неприлично дорогие наряды теперь превратились в рваные, перемазанные в грязи тряпки. Дорогие украшения давно были сняты, а кое-где — попросту срезаны. Серьги вместе с ушами, кольца — с пальцами. У нескольких тел были изуродованы рты. Мародёры вырывали золотые коронки. Или просто глумились над побеждёнными. Теперь уже трудно было сказать. И никого это не волновало. Длинная змея солдат отбивая ритмичный шаг молча двигалась вглубь квартала.

Изредка в проулках между высокими заборами усадеб мелькали неясные тени. Слышался женский плач. Иногда он обрывался отчаянным визгом, тут же переходившим в затихающее бульканье. Иногда напротив, глухим, почти звериным рычанием, за которым с трудом уже можно было разобрать ритмичные всхлипы. Иногда просто затихал в отдалении или растворялся в треске пламени или грохоте обрушающихся перекрытий.

Под забором одной из усадеб, рядом с выбитыми воротами тела были навалены грудой. Старики, женщины, дети. Все, кто не успел сбежать и не смог защищаться. Кто-то оттаскивал их в сторону, расчищая место для повозки с добром. Лошадь, обезумевшая от страха, порвала постромки и умчалась прочь. А саму телегу перекосило так, что она застряла в арке ворот. Сундуки перевернулись и опрокинулись на мостовую. Но к тому моменту, как колонна подошла ближе, они давно уже были пусты. Грабители растащили всё. Лишь внимательно приглядевшись, можно было рассмотреть, что посреди улицы, в луже грязи всё ещё лежат две серебряные ложки и крошечное разбитое зеркальце в золотой оправе.

Снова скрип пеньковой верёвки. Тело, болтающееся на фонарном столбе. Вываленный язык, свиные глазки навыкате, огромное, почти необъятное брюхо, прикрытое некогда дорогой туникой. От штанов остались лишь обрывки. Сапог не было вовсе. Должно быть их присвоил себе кто-то из горожан, прорвавшихся в золотой квартал. На руке недоставало нескольких пальцев. С их обрубков всё ещё изредка капала кровь. Капала разбиваясь о треснувшее стекло дорого монокля, лежавшего на мостовой прямо под повешенным. Его за ценность почему-то не посчитали.

Тело распятое на заборе. Руки и ноги прибиты к нему арбалетными болтами. Живот, вместе с дорогим шёлковым сюрко вспорот почти до груди. Чёрные змеи кишок поблёскивают в свете десятков факелов. Один из чёрных силуэтов, марширующих по улице вдруг останавливается и подходит к трупу. Берёт его за подбородок и дёргает голову вверх, пытаясь рассмотреть лицо. Подросток. Почти ребёнок. На усы и бороду, нет даже намёка. В глазах, ещё не успевших подёрнуться мертвенной плёнкой читаются страх, удивление и обида. Над головой распятого прямо на заборе чёрной, запёкшейся кровью была намалёвана надпись «Да здравствует революция!»

Кто и для кого её оставил оставалось загадкой. Быть может один из тех, кто раньше работал писарем. А быть может какой-нибудь аристократ, пытавшийся слиться с толпой и сойти за своего. Так или иначе, в ней не было никакого смысла. Почти все восставшие не умели читать.

Солдат отпускает подбородок и голова ребёнка вновь падает на грудь. Ещё несколько мгновений стоит неподвижно. Сплёвывает себе под ноги. И возвращается в колонну. Колонну медленно, но неотвратимо приближающуюся к той части города, где всё ещё кипели бои.

Ворота следующей усадьбы оказались распахнуты. Со двора доносились ругань и отчаянные крики. Там, возле резного фонтана столпились четверо оборванцев в грязных рубахах. У одного рубахи недоставало вовсе. У другого — не было сапог. Зато все четверо сжимали в руках длинные, перемазанные в крови ножи. У их ног валялось два тела. Юноша в богатой одежде глухо постанывал. С разбитого виска у него стекала струйка крови. Пальцы судорожно пытались нащупать рукоять шпаги, лежавшую на камнях неподалёку.

Один из оборванцев шагнул вперёд. Со всей силы пнул шпагу и тут же выругался, нелепо запрыгав на одной ноге. Ботинок у него не было, а грязные тряпки удар не смягчили. Шпага несколько раз звякнув гардой о камни мостовой откатилась в аккуратно подстриженную живую ограду, отделявшую площадь с фонтаном от охваченной огнём усадьбы. Второй, у которого были, пусть и великоватые ему, но всё-же кожаные башмаки, поднял ногу и обрушил каблук на скребущие по земле пальцы. Юноша взвыл. Прижал к груди искалеченную руку, до крови закусил губу, пытаясь перестать стонать и скулить, а затем мутным от боли взглядом окинул мародёров. Отсветы разгорающегося пожара выхватили из мрака ночи их кривые, злорадствующие ухмылки.

— Мы с Вигом займёмся бабой, — бросил самый здоровый из всей четвёрки, указывая ножом на прижавшуюся к стенке фонтана женщину. Спутанные чёрные волосы, изорванное платье, смазанная косметика, дорожки слёз, чёрной тушью размазавшиеся по щекам — всё это мешало понять сколько ей было лет в действительности. Но судя по уголкам глаз и губ, которые уже тронули морщины, она была куда старше юноши. Годилась ему в матери, а быть может, ей и была.

— А вы с Ленни пока развлекитесь с этим петушком, — здоровяк ткнул кинжалом в сторону парня, сидевшего рядом и всё ещё нянчившего свою искалеченную руку.

— Э, Хог. Это нихера нечестно! — возмутился другой мародёр. Тот, что пнул шпагу в кусты, — Как вы с бабой будете развлекаться то понятно. А нам с этим чё делать? Выродок, но хер в штанах то у него есть?

— А нож тебе на что? — хохотнул здоровяк, — Отрежь хозяйство, да посмотри, вдруг под ним дырка найдется.

— Вы только до смерти её не заразвлекайте, — хрипло добавил третий, — Нам тоже оставьте.

— Не ссы. Потом поменяемся! — гоготнул здоровяк, — Ну-ка Виг, придержи-ка её…

От колонны, проходившей мимо арки ворот отделился силуэт. Отделился, и неторопливым, чуть прихрамывающим на левую ногу шагом направился в сторону усадьбы. Лица было не разглядеть. Плечи заметно горбились. Тяжелое, с лёгким присвистом дыхание, говорило о том, что каждый шаг ему даётся с большим трудом. Левая рука сжимала набалдашник трости. Немного неестественно — у среднего пальца не хватало двух фаланг из трёх. Правая лежала на тусклом эфесе меча.

Однако, в тот момент когда калека миновал арку, от колонны отделился ещё один чёрный силуэт. Рослый воин, в капеллине и кольчуге. В одной руке от сжимал перемазанный в крови кацбальгер. Вторая была свободной. Он положил её на плечо калеке, когда догнал его. Положил, вынудив остановиться. Оба молча уставились на сцену, разворачивавшуюся возле фонтана.

Наконец поняв, о чём они говорят, юноша дёрнулся в сторону, то ли порываясь сбежать, то ли наоборот, прикрыть женщину своим телом. Для нападавших это не имело никакого значения. Один из них шагнул вперёд и со всего маху саданул бедолагу в висок. Удар отшвырнул юношу на землю. Двое других принялись за женщину, всё ещё жавшуюся к фонтану. Тот, что помельче, схватил её за руку и принялся выкручивать. Надеялся заставить встать её с земли. Второй принялся обходить сбоку, поигрывая ножом и примеряясь, как бы половчее разрезать шнурки корсета и пояс, удерживавший многочисленные, но уже истрепавшиеся юбки.

Внезапно женщина рванулась вперёд и вцепилась зубами в руку бандита, который тащил её вверх. Тот зарычал и ударил аристократку свободной рукой. Сначала под дых, вынудив её согнуться пополам, а затем кулаком прямо в лоб. Она пошатнулась и, на несколько мгновений потеряв сознание, уткнулась лицом прямо в камни мостовой. Бандит осмотрел окровавленную ладонь.

— Тяпнула меня, паскуда! — в его голосе послышались обиженные нотки.

— Так это. Ей, значица, зубы повыбивать надо. Так и сосать лучше будет! — гоготнул здоровяк, принимаясь пилить шнурки корсета тупым лезвием.

— Точно! — кивнул второй. Окровавленной рукой ухватил женщину за волосы, а здоровой — перехватил нож так, чтобы он смотрел тупой рукоятью вперёд.

Чёрные силуэты солдат маршировали по улице, на фоне бушующего пожара, не обращая никакого внимание происходящее. Единственными свидетелями были двое, стоявшие в арке ворот и безмолвно взиравшие на разворачивающуюся трагедию.

Когда послышался хруст выбиваемых зубов и невнятное бульканье, переходящее в глухой протяжный стон, юноша вновь дёрнулся. И попытался поползти в сторону женщины с которой уже содрали последнюю юбку, обнажив бледный обвисший зад. Кожа влажно поблёскивала в отсветах бушующего пожара. Аристократка обмочилась от страха.

Пополз, цепляясь ещё здоровой рукой за выщерблины, между камнями мостовой. Но тот бандит, у которого были ботинки снова поднял ногу. На мгновение по округе разнёсся полный боли и отчаяния вой, тут же перешедший в глухой, сдавленный хрип. Подошва ботинка со всего маху впечаталась парню в грудь, выбив из него весь воздух и заставив скорчится на камнях.

Бандиты переглянулись и хищно оскалились. Один из них убрал за пояс нож, склонился над парнем. Схватил его за руки и рванул на себя, тут же прижав их к земле и заставив того снова взвыть от боли. Второй убирать клинок не стал. Обошёл парня сзади и свободной рукой принялся стаскивать с того штаны. Несколько мгновений аристократ не сопротивлялся. Но потом до него всё-таки дошло, что именно сейчас произойдет, и он заёрзал, воя от боли и плача от страха.

Женщина, окровавленной щекой елозившая по земле в ритм движений бандита, пристроившегося сзади, задёргалась, тоже поняв, что именно сейчас произойдет. Попыталась лягнуть его. Подняться хотя-бы на локтях. Отчаянно завизжала обнажив кровавые дёсна, из которых то тут, то там всё ещё торчали белые обломки зубов. Но продлилось это недолго. Мародёр, державший ей руки, схватил с камней нож и саданул ей рукояткой в висок. Тело ещё несколько раз ритмично дёрнулось и обмякло, безжизненным мешком повалившись обратно на мостовую.

— Ты, чё, мудак, убил её что-ли? — вскинулся Хог, так и не вынувший своего достоинства из обмякшего тела.

— А чего она так визжала и дёргалась? — ответил ему второй, но заметив разъярённый взгляд главаря добавил, — Ты не переживай. Если парни поторопятся, мы все успеем развлечься, прежде чем она остынет…

Договорить он не успел. В следующий миг его слова заглушил отчаянный визг. Меньше всего сейчас он походил на человеческий. Обычно так визжит свинья, которой неумелый мясник всадил нож чуть ниже чем следует, благодаря чему скотинка осталась жива. Однако сейчас он всё-таки принадлежал аристократу. Он снова лежал на мостовой в позе эмбриона. В выщерблине между камней возле его зада уже начала скапливаться небольшая чёрная лужица. Мародёр же стоял над ним и что-то нечленораздельно орал, потрясая в воздухе своим жутким трофеем. Его товарищи, радостно улюлюкали. Будто бы случившееся, было мечтой всей их жизни. Мечтой, которая сбылась.

Рука воина сжалась на плече калеки. Впилась в него пальцами. Глухой, голос, в котором угадывалась лёгкая хрипотца, произнёс.

— Не стоит таких останавливать.

Калека несколько мгновений помолчал. Затем покачал головой.

— Не припомню, чтобы мы, когда начинали всё это дело, начинали его ради… подобного.

— Лес рубят — щепки летят, — воин равнодушно пожал плечами, — Кроме того, эти сукины дети, жравшие в три горла и купавшиеся в роскоши, в то время, как народ пух от голода и хоронил собственных детей, которых было попросту нечем накормить, сами посеяли семена раздора. Пускай теперь пожинают их всходы.

— Быть может и так, — кивнул калека, — Но, когда всё закончится, нам всё-таки придётся что-то сделать с этими и им подобными, — он указал клюкой в сторону мародёров, столпившихся вокруг бездыханного тела женщины. К трупу сейчас пристраивался тот самый бандит, который ударил её в висок.

— Когда всё закончится… — воин на мгновение задумался, — Что ж, всех кто откажется сложить оружие и продолжит беспорядки, мы показательно перевешаем на площади трёх божеств. Но прежде нам всё-таки нужно закончить дело. А до тех пор… — он ткнул в сторону бандитов окровавленным кончиком клинка, — Что ж, до тех пор у них есть право на ярость.

Калека ничего не ответил. Лишь покачал головой, повернулся, и шаркая левой ногой побрёл обратно к колонне. Воин направился следом. Солдаты, на мгновение замершие, чтобы подождать своего хромого командира, вновь принялись двинулись вперёд. Чёрные безликие силуэты ритмично отбивали шаг, а на фоне продолжало бушевать пламя расползавшееся по золотому кварталу. Его нестерпимо яркий свет медленно, но верно погружал остатки разрушенного мира в холодную, мёртвую тьму.

Тело само рванулось вперёд. Откинуло в сторону тяжелое овечье одеяло. Вцепилось пальцами в рукоять корда. Икры напряглись, готовясь подбросить его вверх, на ноги. Глаза принялись судорожно искать врага. Мародёров, солдат, тени, мечущиеся в переулках. Но ничего не находили. Перед их взором был лишь наполовину откинутый полог шатра, за которым то и дело раздавалось весёлое пение турнирных рожков. Рядом, сунув руку под подушку и натянув до подбородка одеяло, набитое овечьей шерстью, мирно дремала Айлин. Чуть поодаль, на небольшом раскладном столике лежали свитки нескольких писем, которые я не удосужился вчера прочитать.

Всё произошедшее было лишь сном. Очередным кошмаром, краски которого уже начинали тускнеть и уплывать в тёмные глубины разума, недоступные памяти.

Вскоре он исчезнет совсем. Утонет под тяжестью прочих дел и забот. Так было раньше, так будет и сейчас. И только горький вкус пепла во рту ещё очень долго будет напоминать мне о том, что он всё-таки был.