Мы собрались в штабе. Сидели, молчали, смотрели друг на друга.

— Интересно, — наконец нарушил молчание я. — У нас все еще «игрушечная» война, или уже нет?

— Это тебе Падаван задвигал? — поднял бровь Маневич. — Классный парень, и мысль интересная. Но…

— Эти твари убивают людей, — проговорил Рогов. — Игры кончились. Они и нас убивали, но мы оказались сильнее, быстрее, хорошо вооружены и экипированы. И да — нас было больше. Однако — статистика удручающая. Если бы Сорока не спер с Фоаны медэвак — у нас было бы уже четыре трехсотых без внятных перспектив на скорое выздоровление…

— Один двухсотый, — поднял руку тот самый легионер, которому распотрошили брюхо. — Сорока меня с того света вытащил.

Его фамилия была Иванилов, опытный вояка в звании дупликария, из Первой когорты.

— Работа такая, — развел руками я.

Мурашко пошевелил пальцами той самой руки, которую ему присобачили обратно в медкапсуле:

— И я на всю жизнь… Ладно — до «Ломоносова» инвалидом бы остался. Если бы кровью не истек. Соратники, не знаю, что вы думаете, но я считаю — надо инфу нашим отправлять, срочно. И плевать, что с нами потом будет. Одно дело, если тут атлантики эксперименты проводили, например — с медкапсулами, и это явление местное, а другое — если это что-то посерьезнее и вырвется за пределы планеты.

— Уже вырвалось, — мрачно заметил Белояров. — По крайней мере — два случая нам известны доподлинно. Да, Сорока?

— Ага, — кивнул я. — И притом — из разных легионов.

— Что-о-о? — народ прям подкинулся. — В легионах? На дредноутах? Как⁈ Где⁈

— Мы тут с Битаевым обсудили, что видели там, в коридоре, когда рыжеватая фройляйн в ногу к Маневичу полезла. Я сложил все факты, которые мне известны, и, короче… — я достал из разгрузки листочек из блокнота и положил его на стол. — Вот тут я все расписал. Канкана — это «паразиты» на рефаимском. Старый Вождь говорил об этих тварях, просто без контекста догадаться, что имеется в виду, было сложно. Теперь все сошлось.

— Паразиты… — прошел шепоток.

Мерзкое слово. Ругательное, нарицательное, биологичное.

— Очевидно: существа, с которыми мы столкнулись, были людьми. Минуточку! — я поднял палец, услышав возмущенный гул. — Или эльфами. Один точно был человеком — ботинки ганзейские, помните? И фройляйн тоже — совершенно точно человек. Но внутри них засела эта самая канкана, паразит. При этом наличие паразита в теле далеко не всегда приводит к быстрому превращению в… Сущность?

— Вандруна, — сказала Стрела. — Я слышала, как рефаим говорят это в одном предложении: канкана, вандруна, фандзакана. Вандруна — это можно перевести как «боевое воплощение» или «разрушительный одержимый». Фандзакана — «темное царство», но вообще-то — «зараза».

— Пусть будет вандруна, — кивнул я. — Подходящее словечко. Сомов глушил энергетики с алкоголем — и паразит у него не развивался. Он жил с этой падлой года полтора, не меньше. Похоже, скачущее давление и прочие прекрасные побочки употребления этого зелья влияют на тварь негативно, как-то нивелируют трансформацию носителя…

— Шнапс и кофе! — напомнил Рогов. — И ультразвук в спину. Я так понимаю, паразиты, которые находятся в ждущем режиме, от этого как-то начинают себя проявлять. Легче засечь!

— А почему та хреновина начала переползать? — спросил Битаев. — Зачем паразиту Маневич? Или там два паразита может быть, и, почуяв кровь, один решил добраться до тела белогвардейского?

— Фу, нахрен, — вздрогнул Маневич.

— Это — детали, — сделал отсекающий жест Белояров. — Главное мы только что вывели! На Раномасине водятся гребаные паразиты. Им нужно попасть в организм напрямую. Заразить может человек или эльф — носитель, или эта гребаная вандруна, я так понимаю? У нее… У него… У этой сволочи, кроме рук и ног, из спины торчали всякие отростки разной длины и вида. Кажется, на записи я видел что-то похожее на жало?

— У ганзейца в ангаре была рана меж лопатками. Внутри — инвазивный биологический материал, — кивнул я. — Вандруна заразила его. Лупанула его одной из конечностей… Я тогда сразу подумал про осу-наездницу с яйцекладом.

Народ стал кривиться и отмахиваться. Мерзко, на самом деле — мерзко.

— А теперь внимание — вопрос! — Крюков все это время молчал, но теперь подал голос. — Откуда эта штука… Вандруна! Откуда она взялась в модуле №4? И сразу, внимание, ответ! Штука взялась из машины-амфибии. Немцы сами ее привезли… А откуда она взялась в амфибии? Это уже другой вопрос.

— Снизу, — сказал Белояров. — Они точно привезли ее снизу. Из того города, под нами. Ганзейцы наверняка делают туда гуманитарные рейды… Или — не гуманитарные, там, может, живых людей уже нет.

Я отметил это его «людей». Рефаим для нас всегда были и оставались людьми. А мы для них? Азавади? Круглоухие дикари? Это исключает нас из категории «людей» или нет? Понятия не имею.

— Нужна связь с «Ломоносовым», — снова сказал Мурашко. — Наш первейший долг донести эту информацию до командования. Какие у нас варианты…

— Щас-щас-щас, — сказала Маша Ларсен и резким движением подхватила мой листочек со стола.

— Что значит — «щас-щас-щас»? — удивился трибун.

— Щас всё будет клево! — заверила его девушка.

— Клево будет, если у нас связь с «Ломносовым» наладится…

— Ну! — кивнула Маша. — А я о чем?

— У тебя есть связь?

— У немцев есть. А я ее у них возьму, — она радостно улыбалась. — Я уже всё почекала, там у них дыра на дыре, псины совсем мышей не ловят, всунуться с одной передачей — легко!

«Легко!» — я с этого всегда у нее поражался. Это, мол, не она такая офигенная, это так само все сошлось, что ей легко это сделать. Ну вот — ПсИны мышей не ловят, всунуться можно… А она вроде как просто рядом постояла. Ну и Маша!

— Та-а-а-ак, все свободны, продолжайте несение службы в установленном порядке… Стрела и Сорока — остаются, составляем текст сообщения… — тяжко вздохнул Белояров. — Точно не перехватят?

— А хоть и перехватят, — вдруг сказал Рогов. — Что они еще могут сделать?

— Действительно, — согласился трибун.

* * *

Немцы сдались первыми. Не в смысле — руки вверх и марш в плен, а просто — закончили играть в молчанку. К нам пришел гауптман Штоф в компании той самой докторши — не то Мольтке, не то Менгеле.

Мы как раз разбирали и подгоняли броню после обработки, заряжали и чистили оружие… Притворялись занятыми. В штабе дежурили только Цветков и Рогов, отслеживали изображения с камер — наружных и внутренних. Причины на это были самые серьезные…

После того, как планетарный шторм утих, и установилось относительное спокойствие (штилем его язык назвать не поворачивался), местная живность сильно активизировалась: в прибрежных водах острова Рихтер виднелись стаи острых громадных плавников, по размерам напоминающих парус крупной океанической яхты. Пару раз наши наблюдатели фиксировали что-то вроде змей или щупалец на горизонте — таких же титанических размеров.

Вот и немцев мы заметили сразу: они двигались к нам по туннелю вдвоем, пешком, повесив оружие за спины. Подойдя к воротам в третий модуль, ганзейцы остановились и замахали руками прямо в объектив камеры.

— Впустите болезных, — услышал я голос Белоярова, который по такому случаю вернулся в штаб.

Пустили, конечно. Штоф вместе с медичкой поднялся по лестнице, снял шлем, поставил его на стол и сказал:

— Случилось недоразумение, камераден. Мы недооценили серьезность ситуации в Четвером модуле. Приносим свои извинения.

— Как минимум два недоразумения, — не удержался Рогов. — Хищных, до чертиков страшных, резких, как понос, и смертоносных. Если бы не медкапсулы — у нас было бы три трупа, герр гауптман.

— Одна из наших сотрудниц оказалась неблагонадежной, кляр? — почесал подбородок Штоф. — Герр доктор оберст Венгер, командир гарнизона базы «Рихтер», передает через меня вам свои искренние извинения и в качестве своего рода компенсации предлагает составить список оружия и снаряжения, необходимого для ведения эффективных боевых действий против любого противника. В свою очередь мы просим вас передать доктору Мольтке данные медицинского обследования ваших людей, травмированных во время рейда.

— Любого противника? — Белояров глянул на Штофа искоса, проигнорировав заход о медицинских данных. — Вообще любого? После такой подставы ваше командование намеревается использовать нас в боевых действиях? Пройдемте в штаб, герр гауптман, обсудим нюансы.

Командование скрылось в штабе, а нам оставалось только гадать, до чего они договорятся. Белояров, Рогов, Цветков — вот кто вел переговоры с нашей стороны. Ситуация выглядела двойственно: вроде как мы не принадлежали к Атлатическому Легиону, находились тут по прямому приказу эмиссара Доминиона и приказам какого-то там доктора-оберста могли не подчиняться. А с другой стороны — жрать мы что будем? Жить где? Стрелять чем?

Как я понял, у ганзейцев было мало людей и много припасов. Человек двести на всю базу, далеко не вся ауксиллия, так — одна центурия усиленного состава. Которая, судя по всему, понесла немаленькие потери! А задачи, как водится, никто не снимал. А еще и головняк с этими вандрунами, масштаб которого я мог себе только представлять.

Но гораздо сильнее меня волновали более насущные вопросы: я никак не мог запустить электронную начинку своей брони. А без нее — много не навоюешь!

Я надел ботинки и штаны от доспеха, ткнул провод в терминал медэвака, подключил к разъему на поясе штекер и запустил диагностику. Самоподгон, куча параметров — простые на вид штанцы, навроде армированных мотоциклетных, на самом деле были сложным технологичным устройством. После обработки автоматически включаться они не хотели, и я решил перестраховаться: установить софт на них заново. Не дай Бог, в бою что-то заглючит или начнет сбоить?

Кастомизированная броня — штука капризная, потому и не носит каждый второй легионер доспех, созданный по индивидуальным лекалам. Ладно, не только поэтому — еще потому, что такую кучу бонусов, которую имею я, мало кто зарабатывает. Парамедик — это уважаемая, нужная, важная и хорошо оплачиваемая военная специальность. Военкор из пресс-центра — в некотором роде вообще элита. И то, и другое — большой головняк, но и немалые привилегии. А я — два в одном! И медэвак со всеми его ништяками — у меня под боком.

Шоколад, а не служба. Если кишки, открытые переломы, кровь, блевоту и дерьмо не вспоминать — лучшая работа в мире. Еще б винтовку в руки не брать никогда — так и вообще сказка.

Штаны заработали, отклик пошел, одежда подогналась по фигуре, на месте сцепки с ботинками пробежалась неоновая искорка: есть контакт! Настало время куртки и кирасы, и я уже намеревался заняться и ими тоже, как вдруг едва слышно скрипнула дверь десантного отсека.

— Тук-тук! — сказала Маша, заглядывая внутрь машины. — Ты тут? Сева сказал, что костюм настраиваешь. Я тебе перекусить принесла. Представь себе — немцы нам колбасок жареных подвезли. И хлеб — свежий!

— Ого! — обрадовался я и как был, в одних штанах и ботинках, выбрался из операционной — там мне оказалось сподручнее работать с терминалом, чем из кабины или центра управления огнем. — Привет, Маша Ларсен!

И только после того, как бровь у нее поползла вверх, я сообразил, что снова стою перед ней полураздетый.

— Привет, Тима Сорока, — странным тоном проговорила она.

— А-а-а, блин. Сейчас оденусь, извини…

— Да как бы и не стоит извиняться, все клево, — глаза у нее смеялись. — Представь себе, кроме хлеба и колбасок, нас и чаем снабдили. Индийским, крупнолистовым! Угостишь даму чаем?

— Мадмуазель! — сказал я. — Какая из тебя дама? А кипяток — сделаем. Это ж медэвак, тут, как в Греции — все есть, даже кипятильник.

Ларсен стала выкладывать контейнеры с угощением, посматривая на меня. Ну, а я посматривал на нее. Женщины в принципе — самое прекрасное, что есть в мире, а Маша Ларсен так и вовсе — произведение искусства.

— Я бы хотел снова посмотреть на тебя в платье, — вдруг ляпнул я. — Ну, хотя бы и в том сари, что тебе эльфы подарили.

— М? — удивилась девушка. — Внезапный заход!

— Ну, ты все время в черном, — пояснил я, с удовольствием наблюдая за тем, как она накрывает на стол — точнее, выдвижной маленький столик в операционной. — Один раз, правда, ты делала мне массаж головы в спортивках, но это не считается. Черный «научный» комбез, черный доспех — тебе очень идет, но я вспоминал выпускной, вспоминал стройотряд, все эти твои платьишки, и какая ты была красивая…

— Эу! Что значит — «была»? — артистично удивилась она.

— Есть! Есть! — спохватился я.

— Что значит — есть? — она снова вздернула бровь.

— Ты, Маша, была и есть очень красивая, — сглотнул ком в горле я. — По крайней мере — для меня. Для меня ты очень красивая девушка. Э-э-э-э… Самая красивая?

— О-фи-геть! — она распрямилась и смотрела на меня, уперев руки в боки. — Клево! Свершилось, Господи! Тима сказал мне комплимент! Это мы сколько с тобой знакомы? Когда мы с тобой «Покахонтас» по видику смотрели? Двадцать пять лет назад? Первый комплимент за двадцать пять лет, и какой — «самая красивая для меня девушка!»

— Да ладно тебе, я что, никогда…? — я поверить не мог, что был таким дебилом.

— Никогда, — кивнула она. — Ни одного разика. Лучший парень Тимур Сорока никогда не говорил мне комплиментов. Он всегда восхищался моими танцами, рисунками, вокалом и учебой, и хвалил мою выпечку, и одобрял книжки, которые я читаю и фильмы, которые я смотрю. Этот самый замечательный бесчувственный чурбан таскал за меня тяжелые сумки и даже прикрутил полочку в моей общаге. И никогда не говорил, что у меня красивые глаза или там, попа!

— Попа? — вот этого я и вправду не ожидал.

— Еще скажи, что некрасивая!

— Да блин! — я был очень зол на себя, потому что все, что она говорила, было истинной правдой, и я черт знает, почему не говорил самой красивой девушке в мире об этом.

Все время думал, что не к месту, или думал, что буду смешным, или считал, что она — не моего уровня. Мол, где я, и где она! Умница и красавица — и какой-то хрен с куста… Чего, мол, позориться? А по факту — вел себя просто, как кретин. С ее точки зрения, она даже могла думать…

…что не нравится мне как девушка. Вот это, блин, открытие. Из-за совершенно тупой боязни быть отверженным я не говорил ей комплиментов. Что у меня — батарейка бы села, если бы я что-то такое промямлил? Или корона с башки бы упала? Ну, и бредятина, а? При этом всем остальным людям — не важно, какого они пола — я вполне искренне мог сказать, что думаю об их внешности. Почему, например, не сообщить парню из тренажерки, что у него классно раскачаны плечи, или не заявить Багателии, что я завидую его роскошной бороде? И другим девушкам, и той же Карине — им я мог выдать что угодно.

С Машей я чувствовал себя уязвимым. Я слишком дорожил тем общением и той степенью доверия, что между нами установилась. И потому не говорил ей, что у нее отличная фигура, красивые глаза и умопомрачительная шея? Какая махровая тупизна, что плохого могло случиться, если бы я это сказал?

Как и любому другому человеку, ей просто стало бы приятно, вот и все!

— Что — «блин»? Тима, ты чего? Наплюй, фигня же! Чего ты застыл? — на ее лице появилось удивленное и, кажется, слегка растерянное выражение.

— Инсайт, — пояснил я. — Можно сказать — катарсис. Если для этого нужно было полететь в космос и попасть в плен к Системе, а потом оказаться среди герметичного хоррора — нет проблем. Пусть так. Внимание!

Я набрал в легкие побольше воздуха и выпалил:

— Маша — у тебя потрясающая попа. Вообще — фигура просто отпад. Всегда! В пятнадцать, в двадцать и в двадцать восемь. Я всегда был в полном обалдении от того, как ты выглядишь, как одеваешься, какая у тебя прическа, как ты двигаешься. Больше всего мне нравится, когда ты вот так, как сейчас, вытягиваешься в струнку и поворачиваешь голову — изгиб шеи, светлые волосы на щеке, ключица, плечо — особенно, когда платье с открытыми плечами — я от этого балдею. Просто — красиво, эстетично, как море у Айвазовского на картинах или интерьер Казанского собора в Питере. И да, чертовски привлекательно. Вот! Наверное, этого недостаточно, чтобы компенсировать двадцать пять лет кретинского поведения, и да, я — настоящий тормоз почкория, но — начало положено.

Ларсен по своей привычке махала ладонями, чтобы охладить лицо. Она раскраснелась и смотрела на меня широко открытыми глазами.

— Спокойно, Маша, спокойно, — сказала она сама себе. — А ты, Тима… Ты… Ты если бы мне такое в лагере сказал или на выпускной — я, может… Ну, массаж Гоше точно бы делать не стала. Может, и замуж бы не вышла… Ой, бли-и-ин! А можно я щас уже пойду?

— Куда это ты собралась? Чай готов, — я одновременно и тупел, и кайфовал от всей это ситуации, у меня внутри поселился тот самый восхитительный трепет, как перед прыжком в воду с огромной высоты, или перед дракой с заведомо гораздо более сильным противником, от которой никак нельзя, да и не хочется уклониться.

— Ну, раз чай… — она села рядом, отвернувшись от меня и глядя в стену.

Я вдохнул, выдохнул и напомнил себе мысленно свое обещание — не форсировать события до «Ломоносова». Не знаю, можно ли было считать наши такие разговоры «форсированием», но нечто большее точно станет проблемой, в этом я не сомневался.

Тем более — Карина. Нельзя начинать что-то новое, не поставив все точки над i. Для себя-то я все решил еще перед тем, как отправился на Фоану: пожелание сдохнуть от журналистки за то, что я якобы отжал ее командировку — это было уже чересчур, однозначно.

— Итак — колбаса, теплый хлеб, индийский чай, доступ к арсеналам и складам, — стал загибать пальцы я. — Ганзейцы вдруг стали чертовски щедрыми хозяевами, да? Хотя до рейда в четвертый модуль мы от них только помещение, энергию и воду получили, даже подъедали свои фоанские запасы, я правильно понимаю?

— Та-а-ак? — похоже, мой ход с переменой темы Ларсен оценила.

Это ее полуутвердительное «та-ак» прозвучало даже с некоторым облегчением.

— Скажи мне, товарищ центурион: чего от нас ждет Штоф? Точнее — чего от нас хочет его командование? Зачем ауксилии «Ганза» своевольный Руссише Айнхайт из двадцати человек и одного медэвака?

— О! Щас-щас-щас, — Маша взяла один бутерброд себе, другой — протянула мне, откусила большой кусок и запила чаем.

Даже это у нее получилось очень красиво и естественно!

— В общем-то, ничего такого удивительного, — сказала Ларсен и отпила еще чаю. — Они хотят, чтобы мы убили Ктулху, вот и все. Ты ешь давай, бутерброды на самом деле клевые!