Я шел по коридорам «Ломоносова» к лифту и думал о том, что Старый Вождь вполне мог скормить мне дезу. Ввести чрезмерного любопытного круглоухого азафади, или, как в книжечке написано — воинственного дикаря гебарим в заблуждение. Мог? Мог. Причины имелись? Имелись. Мы, все-таки, чужаки.

А с другой стороны — такой ли уж тайной было содержимое этой книжонки? Может быть, тот же Верхотуров владел информацией о других инопланетных расах давным-давно, да и нашим, земным президентам такая информация была хорошо известна? Да и вообще — что меняли новые сведения?

Ну, раздолбали демоны эльфов в свое время. А эльфы дали ответку, и… И что сделали? Как поступили Основатели с хищными и агрессивными нефилим? Не сожрали же? Это — не эльфийский метод! А какой у них метод?

— Та-а-ак! — вслух и неожиданно громко я, и один из комуняк — какой-то иммун, проходящий мимо, дернулся и повертел пальцем у виска.

— Совсем дурной. К доктору обратись, чего орешь в коридоре? — буркнул он.

— Искренние извинения! — откликнулся я. — Задумался!

— Бывает… Не хочешь к доктору идти — магния пропей! — порекомендовал комуняка. — От нервов помогает. Или лучше — водочки!

Водочки не «Ломоносове» не то чтобы прям совсем не имелось, самогонкой разжиться при желании было можно, но официально продавали только легкий алкоголь: пиво, вино, коктейли. У нас тут не когорта «Дикси» с муншайном и табачищем! У нас — приличное заведение…

Я уже подходил к лифту, у створок скопилась целая небольшая толпа легионеров в полной амуниции — похоже, готовились к боевому выходу, собирались в места постоянной дислокации своих когорт. Ожидая кабину, я вернулся к теоретизированию.

Итак, как именно отреагировали бы гуманные и изящные рефаим на уничтожение материнской планеты? Предположим, экспедиционный корпус они действительно уничтожили. Четыре миллиона трупов — допустим. В конце концов, это были солдаты. Добровольцы или нет — другой вопрос, но они пришли на мирную планету с оружием в руках, и сожрали и убили всех. Напали на своих благодетелей, которые с открытым сердцем пытались привить неразумным рептилоидам свое понимание морали, этики, должного и недолжного. Ну и попутно подарить всякие сникерсы и «ножки Буша». На эльфийский манер.

Что там у них было? Питательные белковые батончики и концентрированная клетчатка? Бр-р-р-р!

Какие меры воздействия применили бы наши остроухие святоши, чтобы защитить себя и при этом привести нефилим к общему со всей прогрессивной галактикой знаменателю?

— Система! — снова вслух сказал я. — Стерильный фашизм.

— Закусывать надо, — посоветовал незнакомый варяг. — Если фашизм везде мерещится. О! А я тебя знаю! Мы с тобой на «Славутиче» отчетливо подрались, помнишь?

Двери лифта отворишись, и каждый нажал свою кнопку. С этим варягом мы стояли бок о бок, так что молчать было довольно тупо. И я кивнул:

— Помню! — хотя конкретно его я и не помнил.

Но мы тогда много с кем дрались, Багателия нас сильно настропалил про «не уронить честь экипажа». Дрались и пили, да. Ужас один!

— У меня знакомый был — антифа. Так ему везде фашизм мерещился, — поделился варяг. — Увидит череп с костями на татухе — все, фашизм. Увидит принт с рамштайновским символом — тоже фашизм. Меня тоже в фашисты записал, потому у меня футболка была с надписью — «Там русский дух, там Русью пахнет!» И брился я налысо всегда.

— Так это ж Пушкина цитата! — удивился я. — А он — эфиоп, по матери! Какой из него фашист?

— Это ты не мне объясняй, — отмахнулся варяг. — Я, например, национал-патриот. Но против эфиопов ничего не имею, если они такие, как Пушкин.

— А против ассирийцев? — уточнил я.

— А они не вымерли разве? — настало время варяга удивляться.

— Слухи о нашей смерти сильно преувеличены, — не удержался я.

— Я думал, ты — цыган, — скривился мой собеседник. — Но если ассириец — то, наверное, нормально. Я и сам, вообще-то, чуваш. Меня Саша зовут, позывной — «Геноцид».

— А меня — Тимур! — мы пожали друг другу руки.– Позывной «Сорока». И фамилия тоже.

Я ехал выше всех. Вояки постепенно выходили, и Саша Геноцид тоже покинул кабину, подмигнув мне напоследок всей своей чувашско-национально-патриотической физиономией. Приятный парень, только позывной — дурацкий…

Но, несмотря на такой интересный разговор, свои выводы про появление Системы я запомнил накрепко. Авось — удастся пообщаться про это с кем-нибудь умным…

* * *

Никого особенно умного мне на пути не попалось. Даже в редакции — то есть, в пресс-центре — было пустовато. Похоже, Легион воевал на полную мощность, и информационное сопровождение требовалось во множестве мест, почти все военкоры были на выездах. Кроме какого-то бледного парня, который яростно лупил по клавиатуре терминала, сидя в холле-опенспейсе и много и затейливо ругал какого-то Лукича и, почему-то — селедку под шубой.

— Эраст Эрастович у себя? — спросил у него я.

— В приемной спроси, — буркнул ругательный паренек.

Пареньку могло быть и пятьдесят, и семьдесят лет, но — он сам выбрал образ тинейджера, кто ему виноват? Я сунулся в приемную и лицом к лицу столкнулся с Кариной Смирновой. Ну как — лицом к лицу? Она склонилась над кофе-машиной, так что первым делом я увидел никак не лицо, а нечто очень даже противоположное, но довольно привлекательное:

— Сливки добавлять? — спросила она у кого-то.

Дверь кабинета «эй, начальника» была приоткрыта, и оттуда раздался довольный голос главы пресс-службы:

— И сахарку, Кариночка…

Я шагнул назад. Кариночка? Сливки добавлять? Что-то в лесу сдохло, или, может, рак на горе свистнул? Впрочем — в этом вопросе я точно не собирался копаться. Мне стремительно становилось пофиг. Ее жизнь — ее правила, так в рекламе говорили? Пусть занимается.

Неловкие ситуации мне были не нужны, так что отступив за дверь приемной я затопал погромче и постучал кулаком прямо по табличке:

— Здра-а-асте!

— А-а-а-а-а! Восходящая звезда боевой гонзо-журналистики? А ты быстро! Хвалю! — благодушным тоном произнес Эраст Эрастович из кабинета. Он узнал меня по голосу. — Кариночка, сделаешь еще один кофе?

— Мне надо материал с Верхотуровым доделать, — ее голос звучал сухо, как пески Сахары. — Я кофе не хочу, если звезда боевой гонзо-журналистики не брезгует — пусть мой пьет.

И двинулась прочь из приемной, глядя мне в глаза, не моргая и не сворачивая с прямолинейной траектории. На журналистке была офисная блузка, узкая миниюбка и шпильки. Обычно свободно лежащие короткие волосы теперь она убрала на затылок и закрепила какой-то изящной заколкой. Смирнова хорошо выглядела, и верхние пуговички были расстегнуты весьма заманчиво, это да, но… Похоже, у журналистки в голове что-то стрикнуло? Она начала новую жизнь с понедельника, или что-то вроде того?

Знать не знаю, и разбираться больше никакого желания нет.

Мне было несложно — я сделал широкий шаг в сторону, пропуская Смирнову мимо. Источая флер легких цветочных духов, преображенная Журналист продефилировала мимо, продолжая смотреть прямо на меня. Еще и духи… На космической, блин, станции! Она никогда не пользовалась духами.

Надеюсь, Карина не сбежит из пресс-центра… Неохота заводить с не тот-самый-разговор, но, похоже, придется. Очевидно — придется. Я должен успеть до завтрашнего утра, до одиннадцати.

— Заходи, заходи! — Эраст Эрастович уже махал руками из-за стола. — Кариночка не хочет кофе, так почему бы…

— Отлично! Сто лет не пил кофе!

Я вошел, устроился на стуле, заложил ногу на ногу и взял ту чашку, что была без сливок. Просто — американо.

— Ну, мои поздравления, Сорока, — он шевелил усами и выглядел страшно довольным. — Шикарные материалы. Такой свежак! Еще и видео сверстал сам, и талантливо ведь сделал! Такой экшн, прям как у Найшуллера! Очерки сам Верхотуров одобрил. Лютый хоррор! Сначала — антиутопия, потом — лавкрафтианская хтонь. Тебе б книжки писать, бабло бы греб лопатой! Писатели — они знаешь какие богатые? На кой хрен ты вообще в космос полетел, а?

— Мне нужен четвертый уровень допуска и звание опциона, — сказал я. — Чувствую — скоро пригодятся.

— Ыть! — закрыл рот Эраст Эрастович. — Оно, как бы…

И задумался. Глянул на мои декурионские лычки, достал какие-то бумаги из ящика стола, пошелестел ими, потом — полез в планшет.

— Шустрый ты, Сорока. Я могу это устроить, — сказал он. — Смотрю, декурионом ты по медицинской линии стал… Так-то будь ты в штате, я бы точно на опциона ходатайство подал…

— Почему бы мне и не перейти в штат? Несколько позже, через полгода примерно? Когда пройду курсы подготовки офицеров — вряд ли меня задержат на должности парамедика. Невместно центуриону парамедиком работать. В пехоту идти я не хочу, думаю продолжить работать в отдельном эвакуационном отряде… Становлюсь центурионом, формально перехожу к вам — в штат, вы меня закрепляете за ОЭО, я продолжаю делать все то же самое: писать материалы и вытаскивать людей, все довольны и счастливы.

— А мне какой толк? — брови «эй, начальника» взлетели вверх.

— Так плюшки и бонусы за мои подвиги не доктор Ливси будет получать, а вы! — аргументировал я.

— А для того, чтобы по окончании курсов получить сразу центуриона, ты должен не менее полугода отслужить в предыдущем звании…. Ага! Хитер! А для младшего командного состава таких ограничений как бы и нет! Хоть через день звания присваивай… — он все это время тыкался в планшет. — По большому счету, ну… Почему бы и нет? Но другие командировки я тебе тоже буду подкидывать. С Фоаной же вон как богато получилось, а?

Богато… Слово-то какое подобрал, а? Но вслух я другое сказал:

— Подкидывайте. С преторианцами только договоритесь…

— Договоримся, договоримся, — покивал Эраст Эрастовчи и снова пошевелил усами. — Есть еще один нюанс.

Я выпил залпом кофе. Сейчас ведь скажет какую-нибудь гадость, и мне станет противно, не допью!

— Ты и Кариночка, вы… — таки произнес ту самую гадость он.

— Никаких серьезных отношений. Она мне это дала ясно понять, — с чистой совестью заявил я. — Она — женщина свободная.

Мне подумалось, что сама Смирнова вполне могла попробовать охомутать «эй, начальника». Хотя он ей, вроде как, и не нравился, но мужчина в целом был видный, это стоило признать. Еще и при должности.

— Значит, так! — он радостно хлопнул в ладоши. — Тогда договорились? Полгода — и в штат?

— Если курсы успешно закончу. И вот еще — мне не нужен кабинет в пресс-центре. Не думаю, что лицезрение моей рожи хоть кому-то здесь принесет удовольствие…

— Ну почему же… — фальшиво запротестовал он.

— Будучи в штате — я ведь смогу просто высылать материалы лично вам? — додавил я.

— Не Кариночке? — его брови снова поползли вверх.

— Не Кариночке.

— Разозлится… — поморщился Эраст Эрастович.

— Да и хрен с ней, — припечатал я.

— Но-но-но! — он погрозил пальцем.

Тоже мне — защитник женщин.

— Все равно я буду в штате и бонусы за обработку ей капать перестанут. Она ничего не потеряет.

Таким людям как он, легче все объяснять через линейную выгоду. Я попал в цель — Эраст Эрастович кивнул, и махнул рукой:

— Подам ходатайство на опцион. И бонусы тебе уже капнули, имей в виду. Будешь приятно удивлен! На что потратишь, кстати? Желаю шикарно гульнуть! Сходи в «Амадеус», там та-а-акие девчонки…

— Модификацию сделаю, и на броню — кастомизированный обвес, дополнительное бронирование, — буркнул я. — Приятное удивление быстро закончится, я вас уверяю. Деньги — пыль, а бонусы так и тем паче…

— Скучный ты человек, Сорока! — он заливисто рассмеялся. — Ха-ха-ха! Всего хорошего.

— Давайте, до свидания, — на грани вежливости отмахнулся я.

И вышел из кабинета.

* * *

Карина ждала меня в коридоре, и, едва увидев, подлетела и потащила в укромный угол, за какие-то вазончики с пальмами. Листья у пальм были дай Боже, тут действительно можно было спрятаться.

Но мне такие расклады не нравились: во-первых, меня тащили за грудки, как нашкодившего котенка, во-вторых — она натурально шипела, и в-третьих — больно наступила мне на ногу своей шпилькой. Думаю — специально.

Поэтому я не резко, но настойчиво разжал ее пальцы и сказал:

— Давай поспокойнее, Смирнова.

— Ну ты и скотина, Сорока! — ее глаза метали громы и молнии, журналистка явно подслушивала под дверями кабинета. — Значит — ничего серьезного не было? Никаких серьезных отношений? Я — свободная женщина? Ты просто сволочь, хоть и притворяешься святошей!

— Ты в порядке? — я ненавижу скандалить. — Понимаешь, что говоришь?

Скандалить можно только с теми, на кого тебе наплевать. С кем ты не собираешься больше иметь дела, кто не имеет значения. Грубить и язвить человеку, с которым планируешь жить рядом, общаться, работать — контрпродуктивно. Это ничего не улучшит, никаким образом.

На Карину мне постепенно становилось наплевать.

— Что — завел себе какую-то белобрысую палку? Да? — ее глаза были злыми. — Ну и кобель, а? Сколько тебя не было — полтора месяца? И уже нашел бабу?

— Какую, блин, палку? Смирнова, алё! — я помахал рукой перед ее лицом. — Ты живой человек или где? Помнишь, ты говорила мне ртом, что тебе не нужны серьезные отношения, что я — ретроград и мужской шовинист, и вообще — отстал от жизни? Что ты свободная женщина и просто приятно проводишь со мной время, и не хочешь ничего усложнять?

— Вы, мужики, такие тупые… — она вдруг отступила на шаг и встала в красивую позу, закатив глаза. — Ты что, не понимаешь, что я не это имела в виду?

Я на секунду остолбенел. Меня всегда вытормаживали такие вещи. И я вовсе не обязан был с ними мириться. И уж точно — я благодарил Господа, Создателя Вселенной, что он уберег меня от реализации дурацкой идеи — завязать серьезные отношения с такой махровой дурой.

Не дурой, в смысле отсутствия когнитивных способностей и общей эрудиции, а дурой по-бабски. Точно так же как мужики бывают козлы — не в смысле парнокопытные с рогами, а в смысле — по-мужски козлы.

— Я ради кого все это… — она провела руками по блузочке и юбочке — и сделала это чертовски привлекательно. — Ради «эй, начальника», что ли? Я же тебя ждала, я ведь… Помнишь, как нам было классно?

— О, — сказал я. — Нам было классно пару раз, да. А потом ты сказала, что будешь не против, если я сдохну в командировке. И сообщила, что не желаешь меня больше видеть. Знаешь, я почти сдох. Трижды. Очень неприятная штука — сдыхать, скажу я тебе…

— Тиму-у-ур, ты что, подумал, что я всерьез? Ты же меня знаешь, я — легкая… — начала она, кажется понимая, что упускает ситуацию из-под контроля. — Ну, я прощения у тебя прошу, м? Давая я попрошу у тебя прощения? М-м-м?

— Не-а, Карина. Я тебя, похоже, не знаю, — сказал я. — И это я прошу у тебя прощения за то, что потратил твое ценное время. И желаю тебе жить счастливо, свободно и с удовольствием. Ты — легкая, я — не легкий. Я — тяжелый. Я — ретроград, мужской шовинист и вообще — старомодный сукин сын в свои тридцать лет. Если у нас что-то и было — оно закончилось перед моей командировкой на Фоану. И то, что было — оно мне не подходит. Поэтому этого больше не будет. Такое дело.

— Так, значит? — она прищурилась, застегнула пуговички на блузке, поправила прическу. Ее лицо как будто закаменело. — Ну, смотри сам. Я тебя услышала.

Развернулась — и пошла прочь. Один раз Смирнова оступилась, и мне стало ее немного жалко. В конце концов — классная баба, красивая, яркая. Просто — дура. Хоть и умная.

* * *

На душе было муторно, и, если честно, мне хотелось выпить. Это дурацкая идея — выпивать, когда муторно, но ничего лучше я придумать не мог, и потому ехал на фудкорт, хотел засесть на пару часов в каком-нибудь баре. А какие у меня были альтернативы? Искать какого-нибудь знакомого и вешать ему лапшу на уши по поводу своих душевных терзаний? Так нет никаких терзаний, все предельно ясно. Пойти бить морды на ринг, в зал? Настроение не то.

Увы, в такой ситуации нельзя для всех быть хорошим. Например, если гипотетически довести эту историю до абсурда: я что, должен был потрахивать Карину, продолжая играть в ее игры, и при этом делать романтический вид с Машей Ларсен? Это же просто противно! Я бы на говно изошел, пытаясь удержать ситуацию под контролем в замкнутом пространстве на сто тысяч человек, и не спалиться. Нет уж — начинаешь новые отношения, будь любезен закрыть все остальные вопросы в личной жизни. Иначе — просто непорядочно.

Еще абсурдный вариант: предложить им гарем. Ну, чтобы никто не обиделся. Идиотизм чистой воды, тут от одной женщины черепную коробку разносит, а две — это как? Я что — дурак что ли? Это если в моральную сторону вопроса не углубляться, там все вообще кристально ясно.

Да и вообще… Одно дело — интрижка. Приятное времяпрепровождение, то самое будоражащее чувство под ложечкой, азарт, блеск в глазах.

А другое — любовь. Думать о женщине регулярно, чертовы пятнадцать лет, постоянно стремиться ее увидеть, помочь и поддержать, а еще — соотносить свои поступки, решения, внешний вид, образ жизни с ней, думая — а что она бы сказала? Если это не любовь, то… Что тогда? Может, психическое заболевание? Это да. Такой возможности исключать не стоит. Но если и ехать крышей — то почему бы и не так? Особенно, если выясняется, что у двоих — похожие симптомы. И это я должен променять на… На что?

Я свайпнул по экрану браслета, нашел контакт Маши Ларсен и написал:

— Очень жду завтрашний день.

— Пью чай без сахара и думаю о тебе, — в ту же секунду пришел ответ.

На моем лице поселилась дурацкая счастливая улыбка, а на душе стало легко. Кое-что сегодня я сделал правильно. Хотя, иногда правильные решения даются очень трудно.

Лучше с вандрунами воевать, ей-Богу.