Они проверили всех, по очереди. Каждый, кто спускался на Фоану и/или Раномасину, успел полежать в капсуле и пройти эти дебильные тесты на использование «глубинных паттернов» от особистов. Думаю, преторианцы продолжали наблюдать за нами, пока мы находились в изоляции. А еще — все, кто побывал в плену у Системы и потом — на острове Рихтера выдал наиболее полный отчет о произошедших с ним событиях. В основном всех опрашивали устно, задавая тысячу вопросов. Оно и понятно — каждый видит происходящее со своей колокольни, и всякий склонен обелять себя и очернять ситуацию, в которой не удалось выглядеть суперменом.

Это у меня была привилегия, меня не допрашивали. Я писал, монтировал, обрабатывал фотки. Я вроде как за этим и полетел в эту чертову командировку. Это — моя работа.

Мне дико интересно было, как на «Ломоносове» тамошние ПсИны насчитают мне бонусов за вторую мою работу. Какова моя эффективность как парамедика в этой миссии? Как оценить спасение двадцати легионеров из плена, и при этом — потери отряда в тридцать бойцов? Надеюсь, на откуп машинке командование такие вопросы не отдаст и подойдет к вопросу индивидуально…

Подошли же они индивидуально к Рогову и Багателии! Они-то не сидели в одиночных каютах, им даже со мной дали пообщаться и друг с другом. А вот Баруха я до сих пор не увидел. И Раису. И Палыча. И — Машу. Мне нужно было пообщаться с Машей до того, как мы доберемся до «Ломоносова», просто позарез. Нам поговорить было нужно!

Так что, когда особист наконец соизволил добраться до моего временного пристанища, я, не вставая с пола, открыл один глаз и спросил:

— А когда мы уже сможем нормально жить? Когда весь этот идиотский карантин закончится?

Монастырьков по-хозяйски уселся за терминал и задал сразу два встречных вопроса:

— Я так понимаю — меня интересует уже открытый файл? Отлично! А почему карантин — идиотский?

— Где желтые скафандры и дезинфекция? — парировал я. — Очень непрофессионально. Почти как с этим вашим папирусом.

Снизу, с пола, преторианец выглядел забавно. Интересно, как сильно меняет людей ракурс! Это я как вроде как фотограф заявляю: высокие и низкие люди воспринимают нас совершенно по-разному. Например, рослые дяди и тети за свою жизнь видят и обращают внимание на гораздо меньшее количество ноздрей! А компактный народ зато почти не разглядывает макушки. Каждому, как говорится, своё.

У Монастырькова ноздри были чистые, и слава Богу. Потому что преторианец ими шевелил практически беспрестанно, изучая текст. Нервничал, что ли?

— Все было, вы просто сразу в капсулу загремели. Остальные да, прошли и через дезинфекцию, и через скафандры. И через первичные опросы. Если бы капсулы не были заняты потоком раненых союзников — мы бы всех через диагностику сразу провели. А так — оказывали посильную помощь когорте «Дикси». Сколько бы мы оборудования ни привезли с собой — пропускная мощность ограничена, специалистов, которые могут работать в аналоговом режиме — единицы. Потому пришлось устраивать идиотский карантин! — особист просматривал мои очерки, и было очевидно — ему нравится. — Ну, поэма получилась… Вам бы книжки писать, а не монстров в космосе убивать!

— Дык… — вздохнул я. — Елы-палы… Я как бы…

— Точно! Вы завербовались, чтобы книжку написать, помню! Ну, материалы эти, сам понимаешь, без купюр публиковать нельзя. А вот Верхотурову на стол они лягут как есть, это я обещаю. Вычитанный материал я тебе верну, сможешь отнести в пресс-центр, — он сказал это ровным тоном, но от такой новости я офигел.

Ну да, отцензурируют, но… Они и вправду расскажут всему Легиону, вообще — всем Легионам про наш провал на Фоане? А про Раномасину? Что они оставят от очерка про войнушку с фандзаканой? Нет, с точки зрения психологической подготовки личного состава к войне с новым противником — это очень даже и неплохо, наверное… Тем более — перестроиться с «игрушечной» войны на охоту за вандрунами будет довольно сложно. А чередовать два этих мероприятия — так и вообще переклинить может.

— Там еще на бумаге кое-какие мои соображения, можете скопировать, сфоткать, отксерить, что угодно… Но забирать насовсем нельзя, это для личного пользования! — подал голос я, и не думая вставать с пола.

— Для книжки. Я понял, — он скосил глаза, пытаясь поймать мой взгляд. — Но если вы думаете, что это пропустят без цензуры…

— Байки про инопланетян? — уточнил я. — Конечно, не пропустят. С другой стороны, через десять или двадцать лет может уже и скрывать ничего не нужно будет.

— Тьфу, тьфу, тьфу… — постучал по стенке костяшками пальцев Монастырьков. — Мы тут корячимся, чтобы Земли это все никак не коснулось, а вы — «не нужно будет»!

— Оказывается, — сказал я и прикрыл глаза. — А кто-то еще, кроме вас, об этом знает? Ну, ради чего мы тут корячимся? Я думал, мы — наемники на службе Доминиона, деклассируем роботов, ровняем с землей города, помогаем эльфийской империи прирастать новыми планетами. Или старыми — это как посмотреть. А вы — «чтобы Земли не коснулось»… Как-то все это высокодуховно, прямо даже — сознательно!

— О, поверьте мне, Сорока, наше командование — не наивные маленькие Буратино! — отмахнулся особист. — Я, наверное, не большую тайну раскрою, если скажу, что даже в рамках Русского Легиона есть несколько мнений о будущем легионеров после окончания срока контракта. Или — после окончания войны. И не отдельно взятых солдат, а всего сообщества в целом. Да, пока еще никто в отставку не вышел, недостаточно времени прошло, но… Мнения разные. Однако, вне зависимости от когорты, звания и личных взглядов — все как один сходятся в одном: мы должны позаботиться о Земле, ибо…

— … ибо ночь темна и полна ужасов, — закончил за него я. — Всё это здорово, но вы на мой вопрос так и не ответили. Когда закончится идиотский карантин? Я хочу увидеться с боевыми товарищами, старыми и новыми. Тут кораблик-то — с гулькин нос, наверняка вон за той стенкой сидит какой-нибудь Крюков, а за этой…

— … Стрела. Она ведь вас интересует? — поднял бровь преторианец, который заканчивал перебирать блокнотные листки.

Я вскочил рывком и навис над особистом. Он решил показать свою осведомленность, намекал на наши с Машей особые отношения, или просто — попал пальцем в небо? Строит из себя тут сначала доброго дяденьку, а потом выдает вот такое вот… Тоже мне!

— И? Стрела меня с того света вытащила! Это она горную базу засекла, а турки и мы — прошляпили! — рявкнул я. — Если бы не она — я бы тут не сидел, смекаете? Ни меня, ни «Михаила Светлова», ни двадцати выживших легионеров! И Фоану уже доедала бы Система! Конечно, блин, она меня интересует!

— Ладно, ладно… Тут осталось-то десять часов лёта. Поспите нормально — и все, прибыли. Перед стыковкой с «Ломоносовым» — пообщаетесь. Да и там, несмотря на сложную боевую обстановку в системе Харпс-69, у вас будет некоторое время, чтобы отдохнуть и переключиться… — особист быстро пошел на попятную.

Он почти сразу засобирался прочь из каюты. Но пару ключевых моментов я ухватил и спросил вдогонку:

— А что там с боевой обстановкой?

— О! Русский Легион штурмует Гепатиты! — заявил он и вышел прочь.

* * *

Я уже слышал про систему Харпс-69, она же HD 69830 по официальной земной классификации. Именно туда отправился «Ломоносов» после учений на Убахобо. Как оказалось — учения эти проводились весьма продуманно и с далеко идущим умыслом. Об этом мне рассказал Одиссей Хаджаратович, многозначительно шевеля бровями.

Харпс-69 Гепатитами назвали не зря. Причиной такого именования стал гигантский плотный астероидный пояс, в двадцать пять раз плотнее привычного нам, того, что расположился между Марсом и Юпитером. Это адское скопление камней могло достать до печенок любого пилота! Глыбы там постоянно шевелились, сталкивались, меняли траектории… А еще — содержали просто невероятное количество гидроксиапатита, что бы это ни значило. Логика вояк была вполне понятной. Гепатиты — это звучит гордо!

Название пояса астероидов перекочевало на всю систему в целом, да так и закрепилось.

Но поначалу астероиды никакого интереса для Легиона не представляли. Интерес представлял газовый гигант у самой внешней границы пояса и два его спутника, один из которых был обитаемым тропическим миром. Да, почти точной копией Убахобо! И газовый гигант, и эти самые спутники обзавелись собственными кольцами из приблудных каменюк, которые свалили из Гепатитов. И под неким ракурсом, с некого расстояния на подлете к планете можно было увидеть диски этих небесных тел, перечеркнутые тонкой линией в районе экватора.

Определенно, ребята из Башкирии в нашем Легионе служили, потому что название «Три шурупа» приклеилось намертво. Гепатиты и Три Шурупа, замечательные топонимы. Ничем не хуже Убахобо!

В общем, Второй Шуруп — почти близнец Убахобо с влажным жарким климатом, тектонической активностью и гораздо более благоприятной атмосферой — позволял существовать там поселениям рефаим без куполов. Под властью Системы, ясное дело… И на этот тропический рай всей мощью общевойсковой операции четырех когорт обрушился Русский Легион.

И вроде как Систему они удушили весьма оперативно, но столкнулись с чем-то таинственным и странным.

— Что-то вроде хтони на Раномасине, но не так и по-другому, уахама? — закончил свой рассказ Багателия. — Всё, заканчиваем халам-балам, скоро прибываем, надо как парни выйти, мало ли — встречать будут?

Конечно, я ни черта не понял, но решил, что и в системе Харпс с интересным номером 69 можно отлично провести время. Тем более, вроде как именно там меня должен был найти еще один контакт Алексея Алексеевича! Пампушный с Убахобо нашелся, почему бы и на Трех Шурупах нужному человеку не образоваться? С другой стороны — Легоны же только сейчас туда полетели? Пару месяцев назад? Или какая-то передовая база имелась?

Не долечу — не узнаю. А долететь предстояло очень скоро. Багателия был прав: наша изоляция подходила к концу. Дернувшись, «Михаил Светлов» вышел из гиперпрыжка, и все завертелось со страшной силой.

Для начала доктор Ливси лично прошелся по палатам… Не по палатам, а по каютам, конечно, но выглядело все это именно как обход главврача. Он забежал в мою берлогу, ухватил меня за подбородок, повертел мою голову из стороны в сторону, зачем-то заглянул в рот, пощупал бицепсы, трицепсы, икроножные мышцы и даже потыкал указательным пальцем в правую ягодицу. Палец у него был просто железный. Как дуло пистолета по ощущениям.

— Прэлестно, прэлестно, голубчик, я вижу, вы стоите на своих двоих? — приговаривал он. — Хотя какой из вас голубчик, вы — птица другого полета! А-ха-ха-ха, нет, определенно — вы везучий человек, Сорока, побывать в такой переделке и остаться при своих… Я вам даже завидую, вы ведь не только при своих остались, но и приобрели кое-что, да? А-ха-ха, но я — нем как могила, эта замечательно, замечательно что такая свежая, породистая девушка интересуется таким парнем, а? Она очень беспокоилась за ваше самочувствие, и я заверил ее, что все в порядке. Эй, кто там? Принесите декуриону личные вещи, оружие и броню, он возвращается в строй!

Трибун-военврач Рудник, он же доктор Ливси, исчез так же стремительно, как и появился. Полы его халата, надетого поверх хаки-комбинезона, взметнулись, и командир Отдельного эвакуационного отряда скрылся за дверью, напевая довольно громко:

— Любите, девушки, простых романтиков,

Отважных летчиков и моряков…

Бросайте, девушки, домашних мальчиков,

Не стоит им дарить свою любовь!

Мне никогда не нравилась эта песня. Мне было обидно за домашних мальчиков. Отважные летчики и моряки сваливали в закат, оставив девушку один на один с последствиями дарения любви, а домашние мальчики ходили в полном охреневании от происходящего. И да, я лет до девятнадцати, пожалуй, относился именно к этой категории, если «домашность» предполагает беготню по заброшкам, драки, турпоходы и рукопашку. А после двадцати трех, наверное, стал «отважным летчиком и моряком», только хуже — журналюга-спецкор — это совсем плохо в плане дарения любви. Вообще — никакой перспективы.

Вот к кому никогда не относился, так это к простым романтикам. Я — романтик сложный.

Только исчез доктор Ливси, как ко мне в каюту заявились Базар и Масква — мужики из Десятого экипажа — и притащили рюкзак с вещами, «Вал», «Пробойник» с патронташем, ломик, целую кипу одежды… Мы обнялись — все-таки не чужие люди. А потом приперся Тищенко с моим доспехом.

— Держи, Сорока, — сказал он. — Что, все подвиги на сей раз без меня совершал?

— У-у-у, иди сюда, чучело, я тебя тоже обниму! — даже Тищенку я рад был видеть, удивительное дело!

И да, что ни говори, а платформу на Мафане мы с ним вместе абордировали. Лихо тогда получилось, несмотря на его тупняки. В общем, я экипировался как положено и с большим удовольствием увидел новые «галочки» на своем наплечнике, рядом с «кадуцеем» нашего отряда, красным крестиком парамедика и шевроном «ПРЕССА». Я — декурион, приказ Белоярова одобрили и подтвердили!

Признаться честно, у меня появилась тщеславная идея дослужиться до центуриона. Почему? Чтобы сравняться с Машей Ларсен, конечно. До этого предстояло взять опционское звание, и у некоторых на это уходили годы, чаще всего так и было. Но и до декуриона за полгода почти никто не допрыгивал! Кроме ребят типа Кочубея, наверное. Тех, кто родился с серебряной ложкой в заднице. То есть — которым поставили пометку о лидерских качествах.

Экипировавшись и упаковав вещи, я повесил рюкзак за спину, «вал» — на плечо, «пробойник» в кобуре — на правое бедро, аптечку и ломик — на пояс. Шлем взял левой рукой, сел на кресло у терминала и стал ждать.

Чего я ждал? Свой экипаж, конечно.

* * *

За мной зашла Раиса.

Зарецкая молча обняла меня — ровно так, как обнимала старшая сестра. Крепко, искренне, как человек — человека. А потом отстранилась, глянула мне в глаза и кивнула, как будто одобряя и мой внешний вид, и все, что я делал там, на Фоане и Раномасине. Вообще — всего меня.

— Пойдем. Очень рада, что ты живой.

И мы пошли. «Михаил Светлов» оказался действительно очень похож на «Не тронь меня». Но первый рейдер Русского Легиона изначально строился как разведывательно-десантный корабль для заброски диверсионных отрядов и их снабжения, может быть, для точечных боевых операций в открытом космосе. А второй, новенький, выглядел скорее как некая исследовательская база. Военная лаборатория, летающий госпиталь или вроде того. По крайней мере, мне так показалось, исходя из компоновки помещений, увиденного оборудования и общей атмосферы. Поэтому его закрепление за Отдельным эвакуационным отрядом выглядело максимально логично.

По пути к трюму, где собирались все, кто должен был перейти на «Ломоносов», мы с Зарецкой встречали знакомых. «Элитный» Первый экипаж Смоляковой, Ростов во главе своих ребят, Каримов с «десяткой»… Всего — пять ветеранских, крепких команд! И все они прибыли за нами… Эх, нам бы такую силищу да на Фоану! Но — чего теперь сетовать, получилось так, как получилось.

Шли мы всей толпой, человек двадцать или тридцать, наверное, в основном помалкивали, каждый думал о своем… На лестнице нас догнал Барух.

— Шалом, православный! — он хлопнул меня по плечу и заявил: — Папа сказал, тебе нужно получать офицерское звание. Записывайся на курсы сразу, как с делами закончишь.

— А? Барух, я тоже рад тебя видеть, но… — у меня возникло стойкое впечатление, что этот боевой еврей в своей шапочке и с растрепанной бородой научился читать мысли!

— Аз ох н вей, я много лет Барух, но скажи мне, друг мой Сорока, Папа тебя хоть раз подводил? — он ухватил меня под локоть и потащил вперед, несмотря на матерщину Палыча, который тоже пытался нас догнать и со мной поздороваться. — Скажи — подводил?

— Папа? Да я вообще не знаю о ком…

— Он не знает! Он читает на ассирийском «Абун д’вашмайа…» а потом говорит. что не знает Папу! Итак, мишугине копф, скажи мне, ты что — зря учился стрелять? Или зря учился пилотировать?

— Вообще не зря, — признал я. — Мне это жизнь спасло и еще двадцати людям — тоже.

— Таки поэтому я и говорю тебе — слушай Папу! А если не можешь его услышать сам — слушай Баруха, — Бляхер снова хлопнул меня по плечу. — В общем — записываешься на подготовительные курсы, понял?

— Да понял я, понял! Запишусь на курсы, если возьмут… — я почесал затылок и буркнул: — Я думал, офицерами только по блату становятся. Ну, если крыша есть. Или там раньше сильно где-то служил…

— Идиот, — сказал Барух. — У тебя лучшая крыша во всей Вселенной!

И потыкал пальцем в потолок, что бы это ни значило. И убежал вниз по лестнице. Барух, блин… Такой Барух!

Наконец меня догнал Палыч. Он был возмущен и намеревался мне об этом сообщить как можно скорее.

— Здорово! — сказал Длябога. — Рад, что ты жив, и рад видеть, ля-ля, тополя и все такое, но! Я готовил вокальный номер к твоей встрече, стоял тут, ждал на лестничной площадке, чтобы ты спустился, но! Первое: ты был не в защитной гимнастерке, второе — ты спускался не с горочки, третье — чертов Бляхер сбил меня с панталыку… И четвертое — я забыл слова! Это какая-то…

— Только скажи слово «дрочь», Ваня, и ты как звать себя забудешь, — проговорила Раиса, которая все это время шагала рядом, метрах в двух.

— Ыть! — клацнул зубами Длябога.

— Кх-х-х-х-х! — я надулся, как помидор, сдерживая смех, и стал фыркать.

Господи, как классно быть дома, а?

— Погоди, — я наконец справился с приступом дурного смеха и схватил Палыча за плечо. — Я знаю твой вокальный номер. Давай исполним! Красиво будет, вообще — это же суперхит! Я напомню, ты подпоешь, и будь уверен — все экипажи подхватят! Шикарно зайдем!

— В трюм шикарно зайдем? — уточнил Палыч.

— В трюм что — нельзя шикарно зайти?

— Нам — можно! — радостно кивнул Длябога.

Мы переглянулись и через секунду заорали, как оглашенные:

— Вот кто-то с горочки спустился!

Наверно, ми-и-илый мой идет!

Его защитна гимнастерка,

Она с ума меня сведё-о-о-от!

Нифига он слова не забыл, наш Палыч. А если и забыл — то сразу вспомнил. Козлопение наше было не самым чистым. но зато — громким и искренним. Сначала все вздрогнули, потом стали улыбаться, и вдруг — подхватила Смолякова, легендарная женщина, потрясающий военврач и командир Первого экипажа. Вот кто классно пел — так это она. Ей бы в народном хоре солировать!

— На нем погоны золотые

И яркий орден на груди…

Зачем, зачем я повстречала

Его на жизненно-о-о-ом пути?

Слова и мелодия отражались от стен и лестничных маршей, плясали в воздухе, разносились по всему кораблю. В трюм мы зашли однозначно шикарно. Все, кто ждал нас внизу, поворачивались в нашу сторону. Белояров, Крюков, Рогов, Мурашко, Маневич и другие, с кем мы были на Фоане, а еще Багателия и доктор Рудник — он же Ливси, и даже Монастырьков с особистами.

И Маша. Она стояла ближе к воротам шлюза, общалась с Цветковым, но, услышав наши голоса, тут же обернулась, мы встретились взглядами спустя какую-то секунду, и я не выдержал — широко улыбнулся, потому что ее глаза сияли, и стало очевидно: она скучала и была рада меня видеть.

Кажется, я и вправду вернулся домой. Потому что дом — это люди!

* * *