На чем я погорел?

На фоточках, конечно. Я достал «Экспедицию» и снимал все подряд. Расслабился. Мы же почти победили! Вроде как — вандрун почти всех выбили, саперы когорты Атлантического Легиона уже заложили взрывчатку под центральное здание — дата-центр Системы, на котором сверху свила свое гнездо фандзакана… Ну — ее средоточие, центральный нервный узел, или что там из себя представляла эта фиолетовая штуковина?

В общем, кадры получились клевые. Рогов с дробовиком, амеры с огнеметами, город, опутанный чужеродной органикой, которая стремительно сгорает в пламени, созданном искусством земных оружейников… А на фоне всего этого за куполом из бронестекла — натуральные ихтиозавры, лох-несские чудища с длинными шеями. Красота!

И нет, я не совсем идиот — в левой руке я сжимал револьвер, пока правой фоткал, наводил «Экспедицию», ориентируясь через экранчик фотоаппарата. Но подойти к подстреленной вандруне, которую наши огнеметчики не успели пока сжечь, и сделать пару крупных планов у меня ума хватило. Я подумал — такие материалы могут пригодиться, у меня уже были снимки «эльфийской» вандруны, и я решил заснять в деталях еще и «человеческую» — тоже, кстати, в ганзейских ботинках.

А дальше…

— ТИМА!!! — раздался испуганный голос Стрелы в интеркоме.

Я выпустил фотоаппарат, который повис у меня на шее, и почти успел отпрыгнуть. Не так, чтобы очень хорошо у меня получилось: четыре отростка внезапно воспрявшей вандруны должны были ударить мне в живот и грудь, но, благодаря моим телодвижениям, два вонзились в правое бедро, пробивая кастомизированную броню, другой — ударил в колено левой. Четвертый — выбил крошку из плитки, которой был покрыт тротуар.

— БАХ! — палец мой нажал на спусковой крючок рефлекторно, мозг, рука и глаз совместили мушку, целик и страшную рожу монстра прежде, чем поток чудовищной боли захлестнул мое сознание.

Падая, я пальнул твари в башку из «Пробойника» — и поэтому мог собой гордиться. И благодарить нано-магию Доминиона за модификацию организма. Я бы никогда в жизни не смог провернуть такое, будучи Тимуром Сорокой — обычным крепким мужчиной тридцати лет от роду с набором банальных хронических заболеваний. А так — выстрелить получилось! Башка вандруны смялась, но яйцеклад еще стучал по тротуару, пытаясь нашарить мою ногу. Второй выстрел оторвал эту мерзкую хреновину с мясом, а я уже орал:

— Триста один! Сорока! Обе ноги! Жгутуюсь са-а-а-ам!!!

И похрен, что кроме Портера, Рогова и Стрелы мой глас вопиющего в пустыне никто не мог распознать. Еще на курсах экстремальной журналистики там, на Земле, мне в мозг вбили намертво: товарищи должны знать, что с тобой. От этого могут зависеть их жизни! И да, так сильно мне никогда еще не прилетало. Я старался не думать о тяжести травм, но лужа крови и адские ощущения говорили сами за себя.

Жгутовал сразу правую ногу, у самого паха, там, где заканчивались набедренные щитки. Не вынимая чертовых отростков из ран, шипя и хрипя, я затянул резиновую ленту как положено — потом останутся конкретные гематомы… И тут же кинулся мотать левую — жгутов с собой у меня было аж четыре. Парамедик я или нет, в конце концов?

Ноги горели огнем, мне хотелось выть и дергаться — но на это просто не хватало сил. В голове били литавры, в глазах то темнело, то белело, пальцы слушались все хуже — но я затянул второй жгут как следует и нашарил инъектор в аптечке. Опустить забрало было делом пары секунд, приборчик, который я столько раз пускал в дело, чтобы облегчить страдания другим, теперь должен был спасти жизнь мне.

— Тима, ты как? Тима-а-а-а? — голос Маши звучал как будто издалека, эхом отражаясь от стенок моей черепной коробки.

— Я… Я не потеряюсь, Маш, — прохрипел я и отключил закрытый канал.

Нечего ей мое сипение слушать. Прислонив инъектор к яремной вене, стал лупить препараты один за другим: обезбол, антибиотики, порцию универсального антидота…

— Сорока, ядрена мать! — послышался рык Рогова, который, пыхтя и топоча, уже мчался откуда-то с грацией реактивного паровоза.

А у меня перед глазами все уже плыло, мир шатался из стороны в сторону, но два баллона со спреями — анестетик и гемостатик — я сумел поставить перед собой, звякнув металлом о плитку тротуара. Ухватившись за отросток вандруны, я с диким ором вытащил из колена первый коготь и тут же залил рану обоими препаратами сразу.

И завалился набок. Сил доставать еще двое щупалец уже не было. Но — ботинки Рогова уже стояли перед моим лицом. Опцион был здесь!

— Вытащи эти две хреновины из меня и залей дырки вот этими двумя хреновинами… — чувствуя, как немеют губы, тщательно выговорил я. — А потом тащи меня отсюда нахрен, Духаст Вячеславыч, тащи, пожалуйста, а? И Машке скажи, что она клевая…

И запоздало подумал, что надо было колоть еще и стимуляторы. Тогда, может, и сделал бы все сам.

И выключился. Просто хлоп, и все — тьма. Небытие.

* * *

— Только девчонки думают, что если тебе поставили бланш — это значит, что тебя побили, — сказал дед. — Все нормальные люди понимают, что редко удается выйти из драки без потерь. Как выглядит второй?

— Вторые, — сказал я, разглядывая шикарную ссадину на всю левую часть лица и морщась от боли в разбитых губах. — Их двое было. Сцепились около Бухты Капитанов…

Подорожник от лица я отлепил, но за полчаса, кажется, помог он не очень. Тем более, насовали в рожу мне крепко, еще и на тротуар уронили. Колени и локти — это фигня, с кем не бывает. А вот морда — она всегда на виду. Батя заметит, спрашивать начнет… Мама распереживается…

— На — вот перекись, — дед порылся в аптечке. — И пластыри. Обработай, наклей, а то выглядит не очень. Но на самом деле ничего серьезного. Можешь ибупрофен выпить, если болит сильно. Так как эти твои двое себя чувствуют? На больничку поехали?

— Одного башкой об лавку саданул. У второго, наверное, ребро треснуло… Короче, я сам ушел, они там отдыхать остались, — сообщил я. — Я бате и маме ничего не скажу, сам скажи, ладно?

— А что сказать? — он прятал улыбку в седой бороде. — Шел, упал, очнулся — гипс?

— Ну… Может — вишни собирал, упал с лестницы, ободрался? — предположил я.

— Тогда придется на самом деле заняться вишнями, — развел руками он. — Всякая хорошая брехня должна иметь под собой четкую фактологическую основу.

— Да не проблема, — прошамкал я. — Как думаешь — до первого сентября это пройдет?

И ткнул в зеркало пальцем. Вообще-то там отражался весь я, и это до первого сентября пройти точно не могло.

— Месяц еще до школы, — пожал плечами дед. — А что — красавчиком хочешь в одиннадцатый класс пойти? Ну-ну… За что хоть дрался?

— Дебилы из двадцать четвертой школы Машу назвали… Ну… Короче, шлюхой! — внезапно для самого себя выдал я чистую правду. — Знаешь, деда… Если и есть на свете хорошие девчонки — то это вот она. Маша Ларсен — хорошая! А этот Федоров — дылда, блин, здоровенная, он на концерте в День независимости был, видел, как Машин ансамбль там танцует, ну, и на нее пялился. Она правда классно танцует и сама из себя такая классная, ты ж знаешь! А Федоров давай расписывать, как он бы ее так, и как бы он ее сяк, и под каким углом… Я и сказал, что ему с такой девчонкой ничего не светит и вообще попросил Федорова заткнуться. А второй — Пинчук, он заявил, что Ларсен одевается, как шлюха и вообще — спит с физруком. Долбоящер, блин! Я ему и двинул…

На самом деле первым мне двинул Федоров, у него эго ущемилось от моих слов, но деду я этого не сказал. Я вообще вот так сразу бить людей не умею, такая проблема. Но признаться в этом мне было как-то стыдно. Именно тогда я и шваркнулся о тротуар. Но потом встал.

Хоть первым я и не дерусь, зато в ответ бью крепко. По поводу треснутого ребра у Пинчука и разбитой о скамейку головы Федорова я не соврал. Ну да, он меня одним ударом на землю уронил, мощный, сволочь. Да и не ожидал я, что Федоров сразу по зубам мне съездит… Ну, а то, что я упал — это так, мелочи. Упал и упал, с кем не бывает. Главное — встал!

— Вот как! Выходит, у меня не внук, а дон Кихот Ламанчский, а Мария свет Иваровна — Дульсинея Тобосская? — глаза деда смеялись. — Но вообще ты молодец. Если тебе девчонка нравится, не дело, когда при тебе ее последними словами поносят.

— Иваровна? Ее батю Иваром зовут, правда? А я его — дядя Ваня и дядя Ваня… — удивился я, приклеивая пластыри.

Меня после драки еще немного поколачивало, но в целом я был доволен собой: Пинчуку я ногой в грудак зарядил, он сразу из драки выключился и больше не отсвечивал, стонал там за лавочкой. А пинать меня так был орел! Ну, а с Федоровым мы сцепились — будь здоров, он меня метелил как положено, но потом я боднул его в лицо, и он ударился затылком о спинку скамейки. На этом, в общем-то, все и закончилось, я руки его с себя стряхнул и ушел.

Нормально так ушел, можно было музыку эпическую включать, как в кино. Правда, рожа сильно болела и локти.

Честно признаться — одобрение деда для меня многое значило. Больше, чем гордость за самого себя. На душе потеплело. Дед не стал ругаться, что я влез в какой-то блудняк. А сравнение с доном Кихотом мне нравилось — он, вообще-то, классный дядька. Мне всегда казалось, что он так тонко над всеми стебется и живет свою лучшую жизнь, пока остальные считают его ненормальным. Хотя и огребал Кихот не по-детски — то камнями его забросают, то изобьют до полусмерти… Наш человек!

— Ивар Ларсен — датчанин, имя — скандинавское. Вот — шифруется, — усмехнулся старый Загзаган.

— Как мы — Загзаганы-Сороки? — уточнил я, хотя прекрасно понял, что дед имеет в виду.

— Как я — Шимун, но — Семён. А отец твой — Даниэль, но Данила. Это нормально. Суть не меняется, окружающим — проще. В этом нет ничего такого. Так что — позвонишь своей Маше?

Я от такого предложения сильно растерялся:

— А что я ей скажу?

— Ну, вот так и скажи! Что видел концерт, что она классно танцует, и что она — хорошая девушка. Ей будет приятно, — он смотрел на меня прищурившись.

— Да ты что? Э-э-э-э… Нет, наверное — нет… Где я — и где она? — я искоса глянул на себя в зеркало, на свою дочерна загорелую, вечно расцарапанную, побитую и пошарпанную физиономию и растрепанную шевелюру. — Ну, как я ей позвоню? Только позориться…

— Идиот самый настоящий, — тяжко вздохнул дед. — Иди, вишни собирай, великомученик!

И я взял ведро и пошел собирать вишни, а дед за моей спиной еще долго качал головой и ругался по-ассирийски.

* * *

Все прояснилось как-то единовременно.

Я открыл глаза, но увидел только тьму — и не испугался. Вполне очевидным стало, что я нахожусь в медкапсуле, и от этого осознания жить стало легче. К тому же, капсула была наша, не амерская. Уж такие вещи я отличать умею, недаром столько месяцев — парамедик.

Интересно, а бывают парамедики в звании центуриона? Или — невместно? Мол, учись на врача, или еще что-то такое… Хотя, с другой стороны, последнее солдатское звание — опцион, и вряд ли мне оно светит, потому как кретинам типа Тимура Сороки опционами быть не положено.

Почему — кретин? Потому что надо было сразу стрелять вандруне в башку, а потом уже фоткать. Нет, повел себя, как… Как тупая блогерша, а не как матерый военкор. Надеюсь, «Экспедиция» уцелела, и хоть фоточки нормальные получились.

После этой мысли меня разобрал смех: какой из меня парамедик? Я — чертов журналюга! Фоточки меня волнуют, надо же! По факту мне чуть обе ноги не отчекрыжыли: от коленной чашечки там мало что осталось, и правое бедро вандруна превратила фактически в фарш. Страх Господень, вот что. Но раз я в капсуле, то большая часть вопросов отпадала, и оставалось только два: сколько месяцев мне накинули, и как долго я тут валяюсь?

Если ноги таки не оторвались — то больше полугода к контракту добавить не должны. И процедура восстановления — максимум часов семьдесят. А если там все плохо? А если — ампутация? Мне что — в пилота ОБЧР переквалифицироваться? Я пошевелил пальцами ног — они откликнулись. Слегка поерзал внутри капсулы — мышцы работали, тактильные ощущения присутствовали. Значит — здоров. Значит — подлечили!

Ура! Я — в порядке!

Вдруг мне поплохело: а ну, как заразила меня эта тварь канканой? Что тогда? Нет, в принципе — не должны были, яйцеклад я вандруне вроде отстрелил, но — вдруг выползла? Или — выползают только из натуральных людей, а не из вандрун? Слишком много вопросов и слишком мало ответов… Опять!

Зато с Системой прояснилось. Я теперь почти уверился: экстерминатус системных структур такими свирепыми методами — не только и не столько последствия «бунта» искинов. Сейчас — это продуманная стратегия Доминиона, которая сформировалась как ответ на появление новой угрозы. Права была Стрела — компактные небольшие общины рефаим под контролем машинного разума — идеальная среда для фандзаканы. Вон, как они спелись в Афотроа — смотреть страшно. Кибер-био-панк антиутопия. Ужас берет.

До встречи с паразитами Доминион мог продумывать какую-то более медленную, но гуманную тактику возвращения контроля над своими мирами, например — кибератаки и все такое прочее, у Стрелы ведь получилось ломануть подгорную базу? А как столкнулись с жестью на Раномасине или где-то еще — так и решили использовать вместо скальпеля кувалду.

Иностранные Легионы. Нас!

Как бы это жестко ни звучало — но после трепанации, которой Легионы подвергали системные планеты, у выживших рефаим оставалось гораздо больше шансов справиться с вандрунами и избежать заражения. Те, кто переживут апокалипсис — станут злыми, бдительными, воинственными, настороженными. Они смогут убегать, защищаться, даже — атаковать, если выдать им оружие. Мы видели Старого Вождя и его людей: дай им вместо арбалетов пулеметы… Или — что там у Доминиона вместо них? Бластеры? Гаусс-пушки?

Не важно. Суть в том, что они смогут сражаться, защищать себя и свои семьи. Смогут жить самостоятельно, выращивать урожаи и скот без системных подсказок, охотиться и ловить рыбу, ремонтировать машины и штопать одежду. Хорошие, плохие, с душевными травмами и сорванной психикой, с увечьями и шрамами, но — личности! Живые и настоящие! Люди! И плевать, какой формы у них уши…

И да, кто-то погибнет. Многие погибнут. Меньше, чем все — как в случае, если их захватят паразиты.

Я с внутренним содроганием представил средоточия фандзаканы на Земле — где-нибудь в торгово-развлекательном центре, метро, аквапарке или на, чтоб ее, Эмпайр Стейт Билдинг. Справимся мы с такой хренотенью или нет? Какое количество из нас — землян — уже перешли в разряд системных зомби, даже без всяких искинов и имплантов, а сколько остались по-настоящему свободными людьми, которые могут позаботиться о себе самостоятельно?

Совершенно отчетливо я понял, почему Доминион набирал в Легионы в первую очередь стариков.

И в этот самый момент крышка капсулы зашипела и поднялась.

* * *

— Тимур Сорока? — надо мной склонился незнакомый человек в белом комбезе. — Кивните, если понимаете меня.

Лицо у него было моложавое, как у всех в Легионах, длинное, с крупным носом. Он напоминал поэта Бориса Пастернака с фотографии в учебнике литературы. Псевдо-Пастернак говорил по-русски, так что я кивнул. С чего бы мне не понимать этого дядю?

— Замечательно. Можете его забирать, — доктор (наверняка это был доктор) бросил эту фразу куда-то в сторону.

В капсулу заглянул еще один незнакомый мужик — в сером комбезе, с обычным лицом.

— Вылезайте и одевайтесь, Сорока. И не дурите. Мы вас забираем.

Одеться в любом случае не мешало — разгуливать голым мне не улыбалось. Хотя — температура вокруг была почти комфортная — пятнадцать-семнадцать градусов, стандартные для флота Легионов. Браслеты и обруч наконец исчезли, я вылез наружу и огляделся: точно такой же медотсек я видел на «Чапае», «Славутиче» и «Не тронь меня». Стандартный, корабельный. Из нестандартного тут имелись четыре мужчины в серых комбезах — такие любил носить центурион претория Борис Генрихович Волотовской.

Но и это ровным счетом ни о чем не говорило. Мало ли, где я нахожусь, и мало ли, кто эти люди?

А вот шорты — точь-в-точь, как у штрафников, которые лежали тут же, у капсулы — они мне кое о чем говорили. Но я не гордый, я надел. Опять же — с голой задницей встречать превратности судьбы — так себе идея. А еще у шортов имелись карманы, так что я тут же сунул в них руки и переступил с носков на пятки и обратно, ощущая прохладное покрытие пола.

— Итак… Где я, кто вы, куда мы идем? — поинтересовался я.

Тело чувствовало себя отлично, в голове было чисто, в желудке — пусто. Это — минус! Но в мочевом пузыре тоже, и это — плюс!

— Вопросы здесь будем задавать мы, — сказал один из мужиков в серых комбезах. — Пройдемте.

И это был жирный минус. Вот это «пройдемте» я никогда не слышал в хорошей обстановке. Никто не говорит «пройдемте», если хочет угостить вас мороженым или отвести в тренажерку, или хотя бы предложить подыскать нормальные ботинки. «Пройдемте» говорили Алексей Алексеевич и Борис Генрихович, но первого я знал довольно хорошо, а про второго знал хотя бы кое-что.

Эти же мужчины с непримечательными лицами ровным счетом ничего для меня не значили.

— А можно водички? — я глянул в глаза доктору.

Тот отвел взгляд, а потом спохватился:

— Почему нет? У нас есть кулер! А можно?

Не дождавшись от особистов (гипотетически это были особисты) никакой реакции, он вручил мне пластиковый стаканчик, полный холодной воды из кулера, а потом вдруг полез в карман комбеза, достал оттуда такой тубусик с шипучими таблетками, отчпокнул крышечку и вытряхнул желтый кругляшок.

— Витаминчики. Со вкусом апельсина. Будете?

— А давай! — обрадовался я.

— Безобразие, — сказал кто-то из гипотетических особистов. — Шевелитесь, Сорока.

Серые комбинезоны взяли меня в коробочку, но я уже держал в руках стаканчик с оранжевой жижей, на поверхности которой лопались пузырики. Пахло от напитка классно — как в детском садике. Когда у тебя в руках такой стаканчик, можно идти и попивать что-то сладенькое, со вкусом апельсина — и сразу обстановка меняется, становится более вальяжной. Не кофе, конечно, но тоже — отлично!

Так что я вышел из медпункта под конвоем, отметив, что две стационарные медкапсулы там пустовали. Мою, похоже, перевезли сюда из медэвака, благо — автономность позволяла. Коридор ничего нового мне не сказал: узковат для дредноута, а вот для рейдера или БДК — вполне. Кажется, на «Не тронь меня!» обстановка была такой же. Мы прошли, может быть, сотню шагов, и один из особистов открыл какую-то узкую дверь при помощи браслета:

— Сюда.

Он — тот самый, который заглядывал в капсулу — зашел со мной, остальные ждали в коридоре. Стул, стол, лист бумаги и ручка — вот и все, что вмещала эта каморка.

— Садитесь, — сказал он, и, дождавшись, пока я сяду, придвинул ко мне канцелярские принадлежности. — Пишите.

И вышел из помещения.

Да они, блин, издеваются! Я встал, осмотрелся, увидел пресловутое зеркало на одной из стен и показал своему отражению средний палец. Ей-Богу, может, и лучше было бы, если бы они бить меня начали, что ли? В духе дурацких фильмов про советских НКВДшников, где обязательно небритый и пьяный дядька с закатанными рукавами сплевывает на пол и говорит:

— Ты у меня всё подпишешь…

А тут — вот такое вот. «Садитесь. Пишите». Ну, я и сел. И написал на листе бумаги, большими буквами.

«Посадил дед репку. Выросла репка большая-пребольшая…»

* * *

Сорока в юности) С подорожником