В этот раз экипировался я особенно тщательно. И сильно мандражировал, конечно. Пять километров водяной толщи! Почему-то такие расклады казались мне даже страшнее, чем перспектива работы в открытом космосе. Космос, по крайней мере, не убьет тебя сразу, если скафандр исправен… С другой стороны — если не шагать прямо по морскому дну, а оставаться под защитой лифта, купола и тоннелей, или внутри машины-амфибии, то, вроде как, тоже ничего особенного.

Несмотря на такие уговоры самого себя, некоторое внутреннее угнетение присутствовало. Если быть честным, подспудный страх перед водными глубинами у меня имелся всегда. Наверное, с того самого момента, когда, будучи подростком, лет в четырнадцать, сигал в море с десятиметровой скалы и занырнул вдруг глубоко, ниже прогретого слоя, и ощутил этот мертвецкий холод, и понял, как мал человек по сравнению с пучиной… Дна там было просто не достать, не донырнуть и не дотронуться рукой. Может — двадцать метров, может — двести. Человеку, привыкшему к полесским рекам и озерам — опасным, но, в общем-то, мелким, это здорово дало по нервам…

Я умел плавать, и хорошо, но никогда не пробовал себя в дайвинге. И даже не взял командировку в глубоководную экспедицию, где был вариант спуститься с батискафом. Круто, да, но — не мой кайф. Не нравится оно мне! Вот спелеология там или рафтинг — это пожалуйста. А в пучины морские — без меня. До этого раза. До Раномасины.

Пять, блин, километров! Одуреть! Куда я вписываюсь?

Руки мои продолжали снаряжать магазины для «Вала», мерные щелчки патронов меня даже успокаивали. Да, в теории я мог пилотировать «амфибию», да и доспех мой выдерживал всякие-разные нагрузки, учитывая его прочность, герметичность и антигравитационные приблуды. Полетать — не полетаешь, но давление внутри доспеха будет в норме. Авось и выплыву в случае чего…

Рюкзак я тоже взял с собой: что мое — то мое, надеяться больше не на кого. Вода, еда, смена белья и прочее, то, что всякий приличный человек должен иметь с собой в сложной ситуации. Никто о тебе не позаботится лучше тебя! Аптечка, ломик, револьвер — это само собой. Экшн-камера, «Экспедиция» — тоже. Может быть, это самое важное журналистское задание в моей жизни, жалеть технику я тут точно не буду.

И да — светошумовые гранаты, «флешки». Чем больше — тем лучше.

Паковался я в медэваке — здесь было как-то спокойнее. Я вообще сюда практически переселился, потому что пациенты поступали регулярно, а медиков из Атлантического Легиона Белояров к нашему оборудованию подпускать не разрешал. Оно и правильно, наверное. Накосорезят что-нибудь, а у наших ребят потом лечение криво пойдет. Руки из жопы расти станут, или заикание появится. А оно нам надо?

— Что — надо? — спросила Маша, заглядывая в десантный отсек.

— Э-э-э… А я вслух это сказал?

— «Тихо сам с собою я веду беседу…»- процитировала она и рассмеялась. — Это нормально, Тима! Я где-то слышала, что внутренний монолог — это признак интеллектуально развитого человека, а никакая не шизофрения.

— Это утешает, — кивнул я. — А то, бывает, я сам с собой во мнениях не схожусь и начинаю задумываться о собственной вменяемости. А выходит — я просто весь из себя интеллектуально развитой человек!

— Даже не сомневайся, — она проскользнула внутрь, снова — в том самом черном комбезе. — Я тебе Марьванну принесла. Давай, настроим коннект с броней. Если все получится — в радиусе пятидесяти метров все работающие камеры наши будут.

— Поведешь меня? — обрадовался я. — Орбита, слушай, так оно как бы намного веселее будет!

— Не намного, — вздохнула Ларсен. — Как я поняла — там большая часть девайсов давно не работает, зараза эта, как ее…

— Фандзакана, — подсказал я.

— Точно! Фандзакана преобразовала среду под себя, или вроде того. Ганзейцы неохотно делились информацией, это сейчас атлантики целый пакет сформировали для пересылки во все Легионы. Творится что-то из ряда вон выходящее, Тима… — она подошла ко мне поближе, села напротив и стала смотреть, как я чищу револьвер и протираю патроны.

Тут было сыро, так что такие меры предосторожности лишними не были.

— Это я уже понял. Ганзейцы нас к своей сети подключили, представь! Когда вообще такое бывало? Русский и Атлантический Легионы обмениваются пакетами данных? Просто нонсенс!

— Ну, совместные операции случались — например, на Убахобо или на Три Шурупа, и вот, Траппист-1. Три Легиона тут бодались-бодались, и все никак… Давай, я тебе Марьванну подключу. Куда блок положишь? В разгрузку? — Ларсен задумалась.

— Давай в подсумок, к фототехнике. Я точно буду ее беречь сильнее всего. Чисто рефлекторно… — Я подвинул кирасу на столе так, чтобы Маше было удобнее работать.

Девушка подключила блок с ПсИной к внутренней системе доспеха, вывела через браслет голографический экран и сосредоточилась на работе. Я закончил с револьвером и взялся перепаковывать аптечку — в который раз.

— Блин! — Маша вдруг выпрямилась, тряхнула головой так, что ее светлые волосы на секунду живописно взметнулись, и, как будто смущаясь, сказала: — Так не хочется чтобы ты туда лез…

— Это чего? — склонил голову набок я.

— Ну… Ты не подумай, я не пытаюсь тебя контролировать и вообще — навязывать свое мнение… Я же тебя тысячу лет знаю — ты везде лезешь! — она грустно улыбнулась. — Потому, наверное, ты мне и… В общем, ты — такой вот человек, Тима, и это прям клево. Но чего-то я за тебя боюсь, понимаешь? Даже не так… Я боюсь, что… Ну, мне очень важно и неожиданно приятно было встретить тебя здесь. Я прям ценю это, понимаешь? Очень не хочу это потерять — снова. Помнишь, я спрашивала, куда ты пропал на два года? Мне тогда очень не хватало наших переписок и разговоров. Вот! Сказала — и легче стало. И потом не хватало. Знаешь, да, наверное, стыдно такое говорить, но, когда я была замужем, мне очень хотелось иногда написать тебе, как раньше. Просто — про что угодно. У нас были клевые переписки, да?

— Конечно — клевые! Блин, да я их перечитывал иногда, вообще-то! — я невесело усмехнулся и подумал, что после одной из таких переписок, затянувшейся на три дня, я расстался со своей девушкой. — И мне тоже этого не хватало.

Настя была симпатичной и опрятной, неплохо училась и писала внятные тексты, от нее всегда приятно пахло, и она состояла в команде по чирлидингу. Моя однокурсница. В общем-то — девчонка что надо, пусть и со своими закидонами. Но кто без закидонов-то?

Проблема была в другом: русоволосая длинноногая чирлидерша-Анастасия, которая была почти отличницей, не знала, кто такой Стоянов, не врубалась, что такое хака, и почему новозеландцы перед матчами по регби орут и высовывают языки, и вообще — не могла отличить Бабеля от Бебеля, а Бебеля — от Гегеля. Она считала, что пить чай из термокружек и есть бутерброды на набережной, и смотреть на проходящие под мостом баржи — не романтично. И сказала как-то, что если я куплю «Ниву», то она туда никогда не сядет. Не то, чтобы с такими заходами нельзя было мириться, но я всегда чувствовал в этом некую неправильность. Мне такое не подходило, вот и всё.

К тому же — я знал, что на свете есть Маша Ларсен, которая и «Городок» процитирует, и про «Дикую охоту короля Стаха» поговорит, и экзистенциальный кризис обсудит. И болтать ногами, сидя на крыше заброшенного завода, и грызть одно яблоко на двоих для нее — в кайф! А еще Маша — чертовски красивая. Вот и как после этого с другими встречаться? Только через время и расстояние, когда воспоминания и эмоции малость поблекнут. Лицемерие?

О да, высшей пробы.

Я смотрел на девушку перед собой и постепенно осознавал, что спускаться в Афотроа теперь не так уже и страшно. Как это у нее получается? Маша Ларсен — не только моя персональная болячка, но еще и мое персональное лекарство.

— Ты чего молчишь? — спросила она. — И лицо у тебя такое, странное… Не пугай меня, ладно? Пообещай, что обязательно оттуда вернешься живой, и мы с тобой еще увидимся — и здесь, и на «Ломоносове»! Пообещай, что не потеряешься, Тима!

— Не потеряюсь, — ответил я. — Ни здесь, ни на «Ломоносове». Вот что, Маш, я кое о чем хочу тебя спросить, но это капец, как неловко.

— Ну? — Ларсен глянула на меня своими карими глазищами и вдруг, как девчонка, нетерпеливо поерзала попой. — Давай уже, спрашивай.

И всю неловкость как рукой сняло. Живая, классная девушка!

— Маш, а можно мне, когда я вернусь, влюбиться в тебя в пятый раз? — выпалил я. — Надо только кое-какие дела на «Ломоносове» окончательно закрыть, и…

Я заткнулся. Мое лицо горело, и я места себе не находил, но — я сказал это, пусть дебильно и путано — но как уж есть. Сколько мы там были знакомы — двадцать пять лет? Вот — впервые за двадцать пять лет.

— А! О… Тима, а… О, блин! — она подперла кулачком подбородок и не мигая смотрела на меня, очень серьезно.

И у нее тоже горело лицо, я видел.

— Когда был первый раз? — спросила она.

— В лагере, — сказал я. — А второй раз — на сборах олимпиадников. Третий — в стройотряде. Четвертый… Да вот тогда, в Минске. Когда мы виделись в последний раз на Земле.

— О, блин! — снова сказала она. — Это какой-то ужас. Ты серьезно сейчас? Это — правда?

— А какой мне смысл врать? Чтобы что? — развел руками я.

— Действительно… Ты странный парень, Тимур Сорока, — она старательно нахмурилась. — И при этом — лучший. Если бы тебе было нужно только одного, то…

— О-о-о нет, Маша Ларсен, — в тон ей откликнулся я. — Одного мне явно недостаточно. Мне нужно всё, понимаешь? Всё. На меньшее я не согласен. В этом и заключается моя главная проблема.

— Всё? Вот так, значит? — она быстрым движением закрыла голографическую проекцию на своем браслете. — Итак, Марьванна готова к работе. Я буду твоим навигатором, также, как и на Фоане. И вот что…

Она перегнулась через стол и поцеловала меня — крепко и вместе с тем — нежно, в губы, по-взрослому. И я ответил, и… Спустя время Маша резко отстранилась и замерла. Черт, у меня голова закружилась, честно! Я вообще обалдел и сидел, как пыльным мешком ударенный, а перед глазами цветные огонечки мельтешили.

Я целовался с девчонками до этого, конечно, но тут — тут произошло вот это самое. Химия, искра, магнетизм, я не знаю — как угодно назовите. То, о чем в книжках пишут и в кино показывают, точно. Ни с чем не спутаешь! Ради такого момента можно было умереть, но вообще-то гораздо круче было бы жить — с такими моментами.

— Вау! — сказала Ларсен, которая, судя по ее озадаченному лицу и пальчику, которым она прикасалась к губам, испытала то же самое. — А как это? А так можно было вообще? Тима, это что такое? Но — клево!

— Ма-а-а-аш? — я глядел ей прямо в глаза. — Это значит — «можно»?

— Можно! — решительно кивнула она. — Но, Тима! Мне тоже нужно «всё», понимаешь?

— Очень хорошо понимаю, — подтвердил я, запуская руки в волосы и стараясь привести мысли в порядок. — Дай мне немного времени, и обещаю — так и будет. А пока… Орбита, я на тебя рассчитываю!

— На связи, парамедик! — она отсалютовала мне двумя пальцами от виска и, пританцовывая, чуть ли не выбежала из медэвака.

— Офигеть! — сказал я в воздух. — Просто офигеть.

* * *

Нас закрепили за тяжелой штурмовой центурией имени Пьера Борегара, в контубернию огневой поддержки. Минометы и пулеметы эти ребята сменили на огнеметы и револьверные гранатометы, и я пытался понять — как именно они собираются применять эти штуковины. Командовал центурией капитан Эдвард Портер, и его основной плюс заключался в том, что он изучал русский язык в Университете Луизианы в Лафайете.

— Просто будьте рядом со мной и не дайте себя убить, — сказал он. — Наши ребята пойдут следом за авангардом, мы будем зачищать помещения… Не путайтесь под ногами, вот и все.

Его русский был действительно хорош, но сам он русских не любил. Кажется, даже немного воевал с нашими где-то. Мало ли в прошлом веке у наших и их вояк имелось шансов схлестнуться? Рогова он бесил, они вообще выглядели почти антиподами: великанский и широкий Духаст Вячеславыч и невысокий, поджарый, хлесткий Портер. Меня даже смех разобрал, когда я присмотрелся к этой паре и врубился, кого они мне напоминают!

Ван Дамма и Люндгрена в фильме «Универсальный солдат».

— Тима, чего ты там фыркаешь? — спросила Маша по закрытому каналу.

— Видишь изображение с экшн камеры? Помнишь фильм «Универсальный солдат»? — теперь мы фыркали вдвоем. — А еще этот Портер сказал Рогову, чтоб тот у него под ногами не путался.

— Хи!

Мы спускались на грузовом лифте. Шахт тут было аж десять, и площадка каждого элеватора позволяла разместить по целой контубернии вместе с универсальными платформами. Целая центурия могла спуститься вниз разом — этим мы и пользовались. Там, внизу, ганзейцы за последние дни отбили уже солидный плацдарм, так что помещения вокруг шахт были относительно безопасны. «Дикси» развернули полевой госпиталь с медкапсулами, ремонтные мастерские, передовые склады с боеприпасами. Зачистка Афотроа продолжалась непрерывно, подразделения меняли друг друга через каждые четыре-пять часов интенсивного боя.

— Неглупые ребята эти амеры, — заметил Рогов, поднимая забрало. — Смотри, Сорока — они тоже врубились, как работать с вандруна. Светошумовые гранаты в гранатометах. Правда, к чему огнеметы — этого я понять не могу. Сразу ведь не спалит в пепел, так что монстр может добраться до человека — и пиши пропало!

— Увидим, — сказал я. — Мы с тобой видали канкана и вандруна — паразитов и боевые воплощения, а вот это их «темное царство» — фандзакану — еще не смотрели. Сам же говоришь — неглупые ребята. Амеры воевать умеют…

— Посмотрим, — кивнул Рогов.

Дальше мы ехали молча. В ушах ломило — на меня напала страшная зевота. Зевала вся контуберния, Рогов тоже открывал свою пасть и шумно клацал зубами. Легионеры-атлантики переговаривались, посмеивались, матерились, жевали жвачки. Вообще — жвачка у них была чем-то культовым.

В какой-то момент лифт стал тормозить, площадка завибрировала, и в моем шлеме раздался голос Стрелы:

— О! Вижу три рабочие камеры в радиусе пятидесяти метров, подключаюсь… Дела-а-а-а!

Что за «дела» мы поняли, когда лифт остановился и сразу же начался дурдом, ор и гвалт. Выкрики на английском, высадка людей, выгрузка платформ с припасами и обратный процесс — погрузка, загрузка… И трупы. Я ни разу не видел столько двухсотых за все время службы в Легионах! Двадцать или тридцать больших пластиковых мешков — вот что таскали атлантики.

— Зараза… — цыкнул зубом Рогов. — Ни фига себе их покрошили…

— Не игрушечная война, — выдохнул я. — Вандруна убивают быстро, ты же сам видел. До медкапсулы не всегда дотащишь. Да и парамедик может не успеть.

Капитан-центурион Портер наши разговоры слышал, но не комментировал. Он и его люди уже спускались сюда двадцать часов назад и, как я понял, тоже понесли потери — не то двое, не то трое «борегаровцев» погибли в подводном городе. И тот факт, что Атлантический Легион не собирался скрывать такие стремные расклады, а прямо пригласил человека с экшн-камерой… Это что-то да значило. Что-то нехорошее.

— Мув-мув-мув! — орали декурионы.

Контуберния, топоча бронированными ботинками, мчала по коридорам, мы поспевали в центре строя. Я мельком осматривался: обшитые пласталью стены, пол и потолок были закопчены, тут и там виднелись следы от выстрелов. Решетки вентиляции имели усиление в виде наваренной арматуры. Более того — с внутренней стороны я увидел примотанные вульгарным скотчем мины направленного действия. Наверняка — с лазерным датчиком.

Похоже, вандруны и тут освоили вентканалы для скрытного выдвижения в тыл! Мы миновали два поста на перекрестках, где дежурили тройки усталых легионеров за кустарно сваренными и скрепленными баррикадами из листового металла, мебели и оборудования. Заглянув в одну из выбитых дверей, я рассмотрел ганзейцев — наших старых знакомых из центурии Штофа: они выжигали помещение огнеметами.

В тех местах, до которых еще не добрались испепеляющие струи, я увидел некое странное покрытие вроде плесени, странного цветного грибка, который мягким на вид, плотным ковром устилал пол, потолок и стены… Ассоциации были более, чем очевидными: подобную хренотень я тоннами счищал с обшивки «Ломоносова» вокруг дюз маневровых двигателей. И нет, я не склонен был думать, что это — одно и то же, и что фандзакана вот-вот захватит все корабли Легиона. Не такое у нас тупое командование, чтобы проворонить эдакую бяку.

Так-то и на Земле плесень имеется, а агрессивных межгалактических паразитов в позвонках грудного отдела пока не обнаружено. Но мысли в определенном направлении у меня шевелиться начали.

— Двигаемся в сторону гидропонных ферм! — раздался приказ Портера. — Идем на помощь к парням из центурии Эрли!

Его дублировал командир контубернии огневой поддержки — опцион Пембертон. Пока мы двигались внутри закрытых коммуникаций нижних ярусов города под куполом, центурия шла плотной колонной, иногда распадаясь на отдельные ручейки — в соответствии с пропускной способностью коридоров. Места тут считались условно безопасными, по крайней мере, атлантики уже прошлись здесь частым гребнем.

Легионеры накапливались в большом холле, который, похоже, выполнял роль какого-то логистического центра для гидропонных плантаций. Здесь имелись обломки контейнеров, остовы техники и снова — копоть на стенах. Пять двустворчатых дверей вели отсюда непосредственно в аграрный сектор. Перед воротами уже замерли штурмовики авангарда.

Там, за переборкой, слышалась частая стрельба, в интеркоме на общем канале стоял сплошной мат и дикие крики — центурия имени Джубала Эрли сражалась там не на жизнь, а на смерть, и «борегаровцы» должны были помочь им отбить у врага фермы и отпустить на отдых и перегруппировку.

— Стрела, что-нибудь видно? — поинтересовался я.

— Фиолетовый свет, много ярусов с какой-то рассадой, прозрачная стена купола, за которой медузы плавают и светятся, — сообщила Ларсен. — Объектив камеры чем-то зарос, половина обзора — нафиг. Остальные камеры или не работают, или Марьванна пока не дотягивается. Вандруна, Тима! Там — вандруна! Гад, за каркас купола уцепился! По нему кто-то стреляет очередями, снизу!

Куполу на наши пострелушки было, похоже, плевать — титаническое сооружение наверняка могло бы пережить выстрел и тридцатимиллиметровки, и горной гаубицы, и системы залпового огня «Град», например.

— Ин позишн, реди…

— Эт май сигнал… Гоу-гоу-гоу!

Ворота распахнулись разом, и штурмовые контубернии центурии имени Пьера Борегара ринулись навстречу фиолетовому свету, зелени, стрельбе и адскому аду, который разверзся на гидропонных плантациях океанического города Афотроа.