«Вокзал – несгораемый ящик разлук моих, встреч и разлук» – был по-вечернему немноголюден. Электричка шла до Сергиева Посада, и я успел вскочить в вагон буквально за минуту до отхода. Такие, почти ускользнувшие, но в последний момент ухваченные за хвост возможности с детства вызывали в моей душе прилив незатейливого оптимизма и ощущение врожденной везучести. Вот и сегодня при полном крахе всех надежд мелкие дорожные удачи сопутствуют мне: свободных мест оказалось в избытке, я сел у окна, по ходу поезда – не люблю ехать спиной вперед, есть в этом некая онтологическая нелепость.

Машинист прохрипел полупонятную скороговорку, я расслышал только: «…следует со всеми остановками, кроме Москвы-3, Яузы и Лося…» Странно все-таки: звукозапись и аудиотехника в наши дни достигли таких заоблачных высот, что из какого-нибудь безголосого Поленова можно при помощи технических манипуляций соорудить Карузо или Собинова, а из писклявой Кончиты Пиявской Лолиту Торрес или Ирину Архипову. Но вагонное радио, как и полвека назад, по-прежнему шипит, трещит, скрипит, бормочет что-то невразумительное.

Состав передернулся, словно от отвращения к предстоящему маршруту, и пополз вдоль перрона, набирая скорость. Пивной хмель у меня обычно переходит в тоскливую сонливость, но сегодня, как на грех, я чувствовал в теле постыдную неугомонность – из-за «Елды-батыра». За окном потянулись, теряясь в темноте, привокзальные пакгаузы, потом замелькал иллюминацией лучший город Земли. Во времена моей молодости ярко освещенные центральные кварталы быстро заканчивались, далее шли небогатые огнями спальные районы, а потом сразу подступали черные леса с короткими проблесками полустанков, переездов, деревень и поселков.

Теперь же корпуса, сияющие, как на праздник города, идут почти до Лысогорья. Боже, сколько же электричества тратится на эту ослепительную роскошь! Советская власть была не в пример экономнее, хотя киловатт в ту пору стоил, если не ошибаюсь, всего четыре копейки, и то соседи по коммуналке пороли потомственного интеллигента Васисуалия Лоханкина, чтобы выключал за собой лампочку в уборной. А теперь море огней! Какой-то взбесившийся Куинджи! Откуда, скажите мне, такая дикая расточительность в стране, где на среднюю пенсию можно прокормить разве что кошку или небольшую собаку?

Я огляделся: вагон заполнен на треть, так обычно и бывает после девяти вечера. Пассажиры, некоторые в масках, как один уткнулись в телефоны, а раньше читали газеты, книги, журналы. Я тоже открыл «Дзен», порыскал по новостям, но ничего про кадровые перестановки на «АРТ-канале» не нашел (шифруются!), зато наткнулся на планетарную сенсацию: знаменитая Мик Бардакян, гордость американских реалити-шоу, вчинила иск на 5 лимонов зелени знаменитому пластическому хирургу Сэму Коэну, он в прошлом году сделал звезде коррекцию ягодиц, можно сказать, главного достояния дивы, и вот теперь она, найдя дефекты и асимметрию, а значит, лишившись возможности раздеться в приличном обществе, потребовала компенсацию за моральный ущерб через суд Лос-Анджелеса, да еще обратилась к миллионам своих фанатов по всему миру. На отчетливом снимке тылового обеспечения Мик Бардакян предлагалось найти пять различий между правой и левой половинками ее заднего великолепия. Три я обнаружил сразу, но дальше дело застопорилось, видимо, изучать последствия хирургического вмешательства американского жопореза надо на большом мониторе с сильным увеличением, а не на экранчике смартфона, и мне подумалось: вот сейчас, в эти минуты, сотни тысяч землян, как и я, грешный, заняты выявлением тончайших нарушений симметрии всемирно известной задницы. В сущности, это и есть глобализация! На том же сайте красовалась антиковидная маска Мик Бардакян, сшитая из уникального шелка, его ткут из нитей редчайшей императорской тутовой гусенницы (метр материи стоит 10 000 долларов), и все это украшено крупным черным жемчугом и усыпано алмазами. М-да, красиво жить не запретишь!

Не скрою: от созерцания роскошных ягодиц, застрахованных на несколько десятков миллионов баксов, мое престарелое либидо снова взволновалось. Действует проклятый экстракт тридцати семи алтайских трав! Я с грустью вспомнил бедную Славу, потерявшую щедрого Гену, которому столько лет деликатно изменяла в целях укрепления моногамной семьи. Мне будет не хватать ее чувственных обмороков. К тому же она могла мне одолжить денег, чтобы вернуть хотя бы карточный долг Зинки… Следом, как живая, во всей своей симфонической наготе встала перед глазами альтистка Данилова. Она вышла-таки за своего трубача Лаврина, и, значит, я оказался всего лишь межбрачным эпизодом ее женской судьбы. Обидно! Мелькнула в сознании Птица-Говорун и улетела, шелестя шекелями, в свою Хайфу. Пришла на ум и рыжая Лара из «Эрика». Куда все-таки ведет и где заканчивается орнамент Бердслея?

От грустных мыслей меня отвлек джинсовый паренек, вошедший в вагон. В руках он держал гитару, на груди у него висел усилитель размером с приемник «ВЭФ», а возле рта виднелась поролоновая насадка микрофона на гибкой арматуре. Он пожелал всем хорошего вечера и тронул струны. Раньше так не говорили. «Добрый вечер!» – вот это по-нашему. А все проклятый английский! Сейчас занудит какую-нибудь «Герл». Ну что за язык! Другое дело у нас: де-ву-шка! Начальная форма «дева». Дева – девушка, дед – дедушка, хлеб – хлебушко, смерть – смертушка. Разве можно победить народ, у которого есть слово «смертушка»? О великий и могучий!

Но паренек запел совсем не то, что я ожидал, и вполне прилично, явно где-то учился:

Кстати, еще о языке. Одно время я вел цикл «Имя на карте». Одна из передач была посвящена истории Сергиева Посада, а он для моего поколения был Загорском. Во времена советской юности я и не знал, что это привычное название появилось только в 1930 году в память о секретаре московского горкома ВКП(б) Вольфе Михелевиче Лубоцком, он жил и боролся, следуя законам конспирации, под чужой фамилией Загорский. Ленин его ценил, хотя Вольф был, как и Свердлов, нижегородцем и входил в банду двуликого Якова, организовавшего (есть такая версия) покушение на Ильича. Понятно, как только пала советская власть, городу вернули исконное имя Сергиев Посад. Но вот что интересно: спеть «По дороге в Сергиев Посад…» невозможно, и не только потому, что ломается ритм. Загорск в этих стихах не простое географическое название, это символ чего-то дальнего, загадочного, прекрасного, вроде Беловодья или Шамбалы, они ведь тоже где-то за горами, за долами…

А паренек с косичкой пел:

С Блажеевским меня еще в начале 90-х свел Кот, а их познакомил Вадим Сикорский. Коля откровенно и беззлобно завидовал таланту Жени, поэта Божьей милостью, но никакой дар не выдержит недельных запоев, когда сердце гоняет по венам уже не кровь, а чистую водку-матушку. Незадолго до его смерти (он едва дожил до пятидесяти) мы случайно встретились на Старом Арбате. Бедняга был с дикого похмелья, в предлетальном состоянии. Обнялись, и я повел страдальца лечиться в пивную, что рядом с журналом «Москва». После второй кружки Блажеевский очнулся, ожил, загорелся, начал сыпать умнейшими мыслями. Записывать надо за такими людьми, записывать! В памяти осталась лишь одна фраза: «Поэзия – это вербальный эйдос», то есть идеальная версия живого языка. Каково! А после четвертой кружки он сник, обмяк и уснул прямо за столом. Пришлось искать в переулках бомбилу, грузить бесчувственного Женю в «жигуль». На вопрос, куда везти, он, не открывая глаз, отчетливо продиктовал адрес, не забыв про подъезд, этаж и даже код на двери. Видимо, привык к такой транспортировке.

– Осторожно! Не кантовать! – предупредил я, отдавая водителю деньги вперед. – Большой поэт – отвечаешь!

– Это видно! – кивнул бомбила. – Пьет, как Есенин.

А паренек всё пел:

Закончив, он поблагодарил публику за внимание, пожелал всем счастливого пути, надел маску и медленно двинулся к выходу, принимая от пассажиров мелочь с таким видом, будто прежде не подозревал, что за вагонный вокал полагается мзда.

– Хорошая песня! – похвалил я, протягивая сотню.

– Да, меня тоже до слез прошибает, – кивнул исполнитель с благодарным недоумением. – Спасибо!

– А почему вы поете: «Коли водка сладка, коли сделалось горьким вранье…»?

– А разве это неправильно?

– Конечно, неправильно. Надо: «Коли водка сладка, коли сделалось горьким варенье…»

– Варенье? Странно! При чем тут варенье?

– А при чем тут вранье? У Блажеевского именно так – варенье!

– У кого?

– У автора. Поэт был такой – Евгений Блажеевский.

– Не слыхал… учту… – кивнул парень с косичкой, озираясь. – Я с голоса выучил. Поворотов так поет…

– Не надо повторять чужих ошибок. Успехов!

– Огромное спасибо! – заторопился он, так как в вагон уже вошло следующее дарование с самой настоящей шарманкой на ножке, но без попугая.

Я снова уставился в окно: там проплывал, белея стволами в темноте, березовый перелесок, во мраке едва виднелись берега извилистой речушки, теряющейся в черных купах ивняка. Но рядом сиял огнями новенький, словно вылепленный из разноцветных марципанов, дачный квартал, он возник тут недавно как по волшебству.

На экране моего смартфона выскочила эсэмэска от Котомкина: «Рига, читал про Бардакян?» – «Читал…» – ответил я. «Тогда лови!»

Я улыбнулся и снова затомился несбывшимися плотскими намерениями, удивляясь, что в моем возрасте еще способен переживать обманутые надежды с остротой юноши, которого коварные подружки развели по принципу «Возбудим и не дадим». Давно я не возвращался домой таким оскорбительно неудовлетворенным. И у меня вдруг мелькнула странная мысль, поначалу я отогнал ее как противоестественную, но она явилась снова и показалось не такой уж нелепой. Почему бы и нет, если так вышло! Инь… Да-да, старая добрая Инь, ведомая мне во всех телесных подробностях, как пожизненному сидельцу его одиночная камера. Ну конечно! Жена она мне, в конце концов, или не жена?!