Наутро после концерта Окуджавы я вспомнил, как неловко соврал Инне про неустанную подготовку к экзаменам. Впрочем, в последние полгода службы я часто задумывался о том, что буду делать после дембеля. Особенно сильно эти мысли одолевали, когда я просыпался до крика дневального: «Батарея, подъё-о-м!» Привилегированное положение «старика» позволяло вздремнуть днем где-нибудь в теньке, причем мне еще придавался «салабон», обязанный свежей веточкой отгонять мух и навевать прохладу. Мои грезы о жизни на гражданке в зависимости от настроения имели два разных, даже противоположных направления.

Первое, радужное, выглядело примерно так: я становлюсь богатым и знаменитым, женюсь на красавице-актрисе, например на Светлане Амановой из «Спортлото-82», и вот однажды, проезжая с ней по Москве в собственной иномарке с откидывающимся верхом, резко, с визгом, торможу на переходе, пропуская Парфенову и ее постаревшего, еле ковыляющего тренера. Она пугается, хватается за сердце, потом узнает меня, мою знаменитую подругу и понимает, дура, какую ошибку совершила. Вторая, мрачная версия такова: воротившись из армии домой, я пускаюсь во все тяжкие, пьянствую, качусь по наклонной плоскости, превращаюсь в омерзительного немытого бомжа, побираюсь у Казанского вокзала и там встречаю Парфенову, приехавшую из дефицитного Свердловска в столицу прибарахлиться. Она с трудом меня узнает и понимает, что своим предательством погубила мою жизнь…

Через неделю снова позвонила Инна:

– Слушай, ты не подумай… Я не хочу отрывать тебя от занятий… Но у меня есть два билета на Таганку.

– Что-о?! Откуда такая роскошь?

– Клиент подарил.

– Щедрые у тебя клиенты!

– Не щедрые, а деловые. К нему из ОБХСС с проверкой пришли – не до театров. Сказал, если не договорится, в следующий раз придет ко мне стричься наголо. У них, торгашей, так часто бывает, я знаю…

– Откуда?

– От верблюда.

– А какой спектакль?

– «Обмен». Говорят, хороший.

– Еще бы, это же по Трифонову!

– Конечно, по Трифонову, а по кому же еще! – горячо подтвердила она.

Мама Катя, узнав, что мы идем в театр, да еще на Таганку, всполошилась, заставила меня надеть тройку, оставшуюся от выпускного школьного вечера, но в армии я раздался в плечах, оброс кое-какой мускулатурой, поэтому пуговицы на жилетке не сходились, а пиджак на меня еле налез.

– Не годится, – покачал головой отец. – На улице жарко. Ты лучше лапсердак сними и за спиной носи.

– Как это?

– А как Рыбников в «Высоте». – Он подцепил указательным пальцем вешалку, закинул пиджак за спину и прошелся по комнате, насвистывая «Не кочегары мы, не плотники…». – Понял?

– Понял.

– Главное – это брюки. Ну-ка, присядь!

Я опустился на стул, послышался треск, и штаны лопнули сзади по шву.

– Вот те на!

– Поедем в ГУМ! – объявила мама Катя. – Возьму деньги в кассе взаимопомощи.

Но вечером позвонил Кот, мы обсудили концерт Окуджавы, и он между делом заметил, что мне надо бы приодеться, рядом с роскошно упакованной Инной нельзя выглядеть таким вахлаком. Узнав, что я остался без штанов, однокурсник велел немедленно ехать к нему на проспект Мира.

Честно говоря, возвращаться в грешную квартиру не хотелось, но и на ГУМ надежды не было: прилавки катастрофически пустели. Коля обнял меня на пороге, повел к шифоньеру и без лишних слов нарядил в знакомые шмотки: джинсовый пиджак, голубой батник, темно-синие вельветовые брюки и ботинки мандаринового цвета на «манной каше», они чуть-чуть жали, но некритично.

– Кошмар! – не выдержал я, осматривая себя в зеркало.

– Дурак! Это мой лучший прикид. Ты знаешь, сколько стоят такие шузы? Называются «Сегодня или никогда!».

– Но Инна же все это на тебе видела! – Я начал разоблачаться.

– Стой! Чему нас учит детективная классика?

– Чему?

– Если в одежде есть какая-то яркая деталь, то она и остается в памяти. Остальное побоку. Погоди-ка… – И он повязал мне на французский манер под воротник рубахи тонкое пурпурное кашне в белый горошек. – Тебе есть куда после театра повести девушку?

– У нас не те отношения.

– У вас? Не смеши! Рига, я разбираюсь в женщинах… Инга…

– Инна.

– Инна готова с тобой на все – только мигни! Это видно невооруженным глазом.

– Ты еще ходишь к Абовяну?

– Хожу, – вздохнул он. – Будь я в рабочей форме, барахло мне самому бы пригодилось. А так – зря висит в шкафу. Носи, пока я нетрудоспособен. Вот зацени – сочинил:

…«Лишний билетик» спрашивали внизу, у эскалатора, а от дверей «Таганской»-кольцевой я шел по плотному коридору тех, кто жаждал попасть на спектакль, не имея на это почти никакой надежды, если не считать юрких хитроглазых спекулянтов, предлагавших за червонец два места на галерке и за четвертак в партере. Кто-то из доверчивых гостей столицы не поскупился, но через минуту после сделки возопил: «Ратуйте, граждане! Они же нарисованные!» Любопытные бросились рассматривать подделку, я тоже из интереса подошел: акварель, очень умелая, тонкая, чтобы обнаружить обман, надо хорошенько вглядеться. На крик явился ленивый милиционер в рубашке, мокрой от пота, выслушал, покивал и повел пострадавшего сначала в кассу, где висело объявление, что за билеты, купленные с рук, администрация ответственности не несет, а потом в отделение для составления протокола.

В тот момент, когда из театра донесся дребезжащий звонок, судя по всему, третий, появилась Инна, она была в фисташковом трикотажном платье, идеально облегавшем фигуру, зеленых босоножках-сабо, на шее изумрудная косынка, повязанная как у стюардесс. Некоторое время она, хмурясь, выискивала меня в толпе, смотрела на часы, недоумевала, снова оглядывала безнадежных театралов, пытавшихся штурмом взять двери, так как пронесся слух, будто раздают контрамарки на стоячие места. Наконец я сам подошел к ней и спросил гнусным голосом:

– Девушка, у вас нет лишнего билетика? Он все равно не придет…

– Нет… Отстаньте… Это ты? Вот дурак! – Она уставилась на мое кашне в горошек. – Давно пришел?

– Порядочно.

– Бежим, а то опоздаем!