…Когда мы с Инной вошли в Дом литераторов, она остановилась перед большим, во всю стену, зеркалом, чтобы поправить прическу, и я заметил, что сегодня Абросимова выше меня, хотя рост у нас почти одинаковый. Все объяснялось просто: Стригунья вышла в люди в роскошных лаковых туфлях на высоких каблуках, а для устойчивости все время держала меня под руку, чего обычно не делала.

За два года, что мы не виделись, гардероб Инны неузнаваемо переменился. На концерт она оделась, надо признать, не хуже местных дам, которых я сначала по неопытности принял за спутниц жизни литераторов, но, оказалось, собственно «жёписы» (жёны писателей), да и сами члены СП СССР составляют лишь малую часть тех, кто пришел на Окуджаву.

Я тогда мало кого из сочинителей знал в лицо, но смотрел по сторонам с интересом. Мелькнул костистый профиль Евгения Евтушенко, «громкий поэт» диковато озирался, не находя в окружающей публике шумного восторга, положенного автору «Братской ГЭС». («Боже, как они живут на свете с такой неутолимой жаждой славы?!» – подумал я.) В толпе возник добродушный губастый Роберт Рождественский, рядом плыла тучная брюнетка со скучающим взором. Андрей Вознесенский бережно вел под руку бодрую бабку с лошадиным лицом, судя по всему, свою вечную Озу. На его ряшке играла лукаво-отрешенная ухмылка. Шатаясь, прошла Белла Ахмадулина, похожая на красивую, но увядшую татарскую ханшу, которую успешно спаивают лукавые царедворцы. Ее поддерживал, чтобы не упала, лысый низенький крепыш.

– Это Борис Мессерер, – шепнула Инна, – у нас стрижется. Они живут через дорогу.

Показался улыбчивый Андрей Дементьев в клетчатом приталенном пиджаке, его сопровождала молодая волоокая красавица с бюстом, похожим на бушприт пиратской бригантины.

– Какие волосы! – восхитилась Абросимова пышной прической знаменитого поэта.

– Пригласи его на «Московский локон»! – ревниво предложил я.

В основном же Дом литераторов заполнила кожано-замшевая сфера обслуживания, и я, одевшись так же, как ездил к Котомкину (малиновый батник и можайские джинсы), ощущал себя голодранцем среди расфуфыренного бомонда. Мои чувства разделял, похоже, Михаил Пришвин, вырезанный из дерева в человеческий рост. Сидя на пеньке под лестницей, писатель-природовед смотрел на эту «ярмарку тщеславия» с пантеистической тоской.

Инне билеты достались от постоянного клиента – директора автосервиса на «Полежаевской». Уезжая в Венгрию на Балатон по горящей турпутевке, барыга осчастливил мастерицу. Но по тому, как Стригунья уверенно ориентировалась в Доме литераторов, я понял: она здесь не впервые. Наверное, захаживала сюда со своим «Ниловым».

Перед началом концерта Абросимова предложила мне выпить вина. Мы прошли в зал с лиловыми стенами, испещренными дружескими шаржами и эпиграммами. Очередь в буфет выстроилась немаленькая, и я успел, пока стояли, кое-что рассмотреть. Особенно мне понравилось двустишье в духе Котомкина:

Денег у меня с собой был всего рубль, позаимствованный у мамы Кати, и чтобы не выглядеть альфонсом при богатенькой парикмахерше, я отказался от бутербродов, мол, сегодня поздно обедал, вино тоже отверг, сообщив, что хочу восстановиться в институте, денно и нощно готовлюсь, а спиртное – враг усидчивости. Хотя скажу по совести: если исключить из жизни пьяные приключения и случайные встречи, что останется? Ничего. Трезвое прозябание…

– Какой же ты молодец! – Инна посмотрела на меня с нежным уважением. – Горжусь! Из тебя выйдет толк.

– Не сомневаюсь! – ответил я, подумав: если реакция Вассермана окажется положительной, я застрелюсь из ружья, как Хемингуэй, – у отца есть старая двухстволка.

Вообще-то, самоубийство – лучший, как теперь говорят, пиар-ход для пропаганды своего творчества, но не многие решаются нажать спусковой крючок, выпить яду или набросить веревку на шею. Велик риск напрасного суицида, ведь человек склонен преувеличивать личный вклад в мировую цивилизацию. Так, наверное, пчела, принося в улей каплю нектара, уверена, что именно она обеспечивает потомство, а заодно и все человечество медом.

Я с отвращением цедил черный кофе, такой водянистый, будто бессовестная буфетчица просто разбавила теплой водой гущу, оставшуюся на дне чашки от прежней порции. Стригунья же с аппетитом запивала эклер рислингом.

– Хорошее вино. Попробуй! Один глоток можно. Ты же не алкоголик, в самом деле, с катушек не слетишь! – Она поднесла свой бокал к моим губам.

– Не-ет! – в ужасе отшатнулся я, доподлинно зная из Большой медицинской энциклопедии, что страшный недуг передается еще и бытовым путем, в том числе через грязную посуду.

И вдруг к нам с бокалом минералки подвалил легкий на помине Кот, одетый в отличие от меня с иголочки: джинсовый пиджак, голубой батник, темно-синие вельветовые брюки и мандариновые ботинки на «манной каше». Оказалось, он сидел в углу под изображением читающего Дон Кихота в компании молодых литературных лоботрясов и давно издали наблюдал за нами.

– Привет! Какая же вы красивая пара, ребята! Я тащусь! Ваше здоровье! – Он чокнулся с Инной, удивленно глянув на мою чашку с кофе. – Ты-то почему не пьешь, дурик?

– Он готовится, ему хвосты сдавать, – объяснила Абросимова. – А сам-то чего на воду перешел?

– Я? Постановление читала? То-то… – смутился мой друг и умело сменил тему: – Вы-то как сюда попали?

– Мы-то – по билетам.

– Ух ты! И места есть?

– Четвертый ряд.

– Офигеть!

– А ты?

– Мы просочились, как и подобает поэтам.

Про этот отработанный способ проникновения в ЦДЛ, куда можно пройти только по писательским удостоверениям или пригласительным билетам на текущее мероприятие, Колька мне не раз говорил. Комиссия по борьбе, то есть по работе с молодыми литераторами, располагалась в Доме Ростовых на улице Воровского. Миновав бронзового Толстого, сидящего посреди клумбы в тяжелой задумчивости, начинающий автор мог пройти в старинный особняк почти беспрепятственно, предъявив папку с рукописью, принесенной на рецензию. Отзыв неведомые литконсультанты присылали через месяц, сообщая всегда примерно одно и то же: «Дорогой друг, у вас имеются определенные способности, но вы только в самом начале творческого пути, работайте над собой, читайте классику, пишите и заходите через год…» А через год следовал точно такой же ответ, и так продолжалось долго, десятилетиями, многие молодые успевали за это время поседеть, вырастить детей, дождаться внуков, даже скончаться, так и оставаясь в начале творческого пути и подавая большие надежды.

Хитрость же состояла в том, что из Дома Ростовых в ЦДЛ вел подземный переход, о чем знали только посвященные. Справа от парадной лестницы имелась почти незаметная дверь, выкрашенная в цвет стены, а за ней крутые ступеньки вниз. Тайный коридор выныривал уже в Доме литераторов прямо возле нижнего буфета. Этим путем и воспользовались юные таланты.

Прозвенел третий звонок. Зал был переполнен, даже на сцене по бокам в несколько рядов теснились стулья, оставляя барду для пения тесный пятачок. Нам с большим трудом удалось выгнать из наших кресел наглых самозванцев, размахивавших липовыми контрамарками. Я оглянулся: балкон, казалось, вот-вот рухнет от набившегося туда народа, включая Котомкина с дружками.

Окуджава парфюмерным голосом пел под гитару часа два:

Непонятно как, но пальцы Инны незаметно оказалась в моей ладони. Теперь, дожив до звания «дедушки» и почти достигнув финала половой жизни, я пришел к выводу: по тому, как ведет себя девичья рука, очутившись в твоей пятерне, можно предсказать, как эта женщина будет содрогаться в твоих объятьях, да и вообще, как сложатся ваши будущие отношения, в том числе семейные, если до этого, конечно, дойдет.

По вечерней июньской Москве мы пошли переулками к «Арбатской», из-за Инниных каблуков двигались медленно, часто останавливаясь, а неподалеку от дома со львами сели в тесном скверике под сиреневым кустом с набухшими, светящимися в темноте гроздьями. Стригунья положила мне на плечо голову, всем своим видом давая понять, что не возражает против парочки дружеских поцелуев. А я, помня предостережения доктора Абовяна, держал себя в руках, напевая вполголоса:

– Ты не смешной, ты скучный! – обиделась Абросимова и заспешила домой.