Когда-то давно, еще до армии, я стал героем нашего пивного коллектива, выложив на стол перед остолбеневшими друзьями сразу полдюжины крупных воблин, свежих, яснооких, налитых янтарным рыбьим жиром. Однажды я, Кот и Шурин решили отметить окончание сессии в баре на Марксистской, а в последний момент к нам присоединились Дон и Свинок, еще не бросивший свой институт ради схимы. День выдался удачный, мы ни минуты не стояли в очереди и сначала даже решили, что заведение не работает по техническим причинам, но это было не так, просто колченогий советский сервис иногда давал сбои в лучшую сторону.

– Откуда такая роскошь? – посыпались вопросы, когда друзья увидели мою вяленую добычу.

– Места надо знать! – гордо ответил я.

…Накануне, в воскресенье, мне позвонила Инна. Мы давно не виделись, в пору отпусков конкурсы обычно не проводятся, а лето выдалось в тот год на редкость жаркое, сухое, безоблачное, однако неба видно не было: где-то горели торфяники, Москву окутал горький смог, похожий на сизый дым, словно все курильщики столицы одновременно глубоко затянулись и разом выдохнули.

Мы в очередной раз разругались с Парфеновой, я выдерживал характер, лишь позже догадавшись, что коварная Мила нарочно доводила до ссоры всякую пустяшную размолвку, чтобы на какое-то время избавиться от меня, исчезнуть. Зачем? Потом стало ясно: она, если воспользоваться изысканным эвфемизмом Кота, «жила на два фаллоса», продолжая тайно встречаться со своим тренером.

Смутно чуя измену, я изнемогал от подозрений, страдал, не мог сосредоточиться на учебе, хотя в моем распоряжении были конспекты дотошного Шуринова и прилежной Ленки Ершовой: тетрадки отксерил в секретном НИИ у своей очередной пассии-программистки неутомимый Котомкин. Мучительные отношения с Милой уже сказались на моей успеваемости, с пятерок и четверок к концу третьего курса я съехал на тройки, да и те мне натягивали за былые успехи. Профессор Богохульский, занеся авторучку над моей зачеткой, так и сказал:

– Не узнаю Григория Грязнова! Куда ты, удаль прежняя, девалась? «Уд» пишем, «неуд» в уме. Очнитесь, Сева!

Отложив странички ксерокса, я с тоской смотрел в окно на пыльные тополя. В дворовой песочнице мальчик с девочкой шумно дрались за островерхий сыпучий замок, не подозревая, что невольно предвосхищают свою будущую взрослую жизнь, прежде всего семейную…

И в этот момент позвонила Стригунья. Она собралась за город и звала меня с собой, но честно призналась, что едет не отдыхать, а работать. Оказалось, знакомая парикмахерша заболела и попросила подменить. Подружка в свободные дни моталась к клиентам на дом по вызову, такие услуги были и при советской власти, но их оказывали втихаря, хотя все, кому надо, об этом знали: сарафанное радио.

– Там есть вода? – спросил я, изнывая от жары, одиночества и отвращения к знаниям.

– Валька сказала – роскошный пруд.

– Поехали!

– Паспорт захвати!

– В загс, что ли, по пути заскочим? – горько пошутил я.

– Размечтался!

На электричке с Казанского вокзала мы добрались до станции Отдых. Полуденное солнце жгло напалмом, кузнечики в лиловых зарослях иван-чая верещали, как буйнопомешанные, многолетние лужи высохли, обнажив растрескавшееся дно с мумифицированными головастиками. От платформы минут пятнадцать мы шли по дороге, чувствуя, как подошвы липнут к раскаленному асфальту, и наконец уперлись в шлагбаум КПП. Сбоку на высоком заборе красовалась небольшая табличка: «Пансионат “Светлые дали”». На фамилию «Абросимова» были заказаны два пропуска. Дежурный в форме с голубыми петлицами проверил наши паспорта, профессионально сличив снимки с потными оригиналами, и записал наши данные в толстую амбарную книгу.

– Проходите!

Мы очутились в поселке, застроенном одинаковыми дощатыми домиками в два этажа с верандами. Дачи были не новые, но содержались в образцовом порядке, нигде я не заметил облупившейся краски, почерневшего шифера или выломанной из забора штакетины. На всех фронтонах белели трафаретные номера. На каждом участке имелись стандартная круглая беседка и непременный скворечник на длинном шесте. Публика тут обитала солидная, ухоженная, одетая по-курортному, а не по-огородному, как в скромных садовых товариществах. Местные, здороваясь, смотрели на нас с интересом: чужаки, видно, за шлагбаум проникали нечасто. Адрес, написанный на бумажке (Фрунзе, стр. 46), мы отыскали не сразу, поплутав по улицам Красина, Володарского, Кржижановского, Горького, Маяковского…

– Кто такая Лара Цеткин? – спросила Инна. – Имя вроде знакомое…

– Немецкая коммунистка. Она праздник Восьмое марта придумала.

– А-а-а… Молодец тетка!

У стандартной калитки Инну с нетерпением дожидалась целая семья – родители и двое вихрастых пацанов. Им, оказывается, позвонили с КПП и предупредили: гости на территории.

– А я уже хотел вас в розыск объявлять, – мрачно пошутил хозяин – редковолосый пузан с глазами доброго прокурора.

– Краска у меня своя! – предупредила жена, белолицая дама с выщипанными бровями и прической цвета седеющей гиены.

– Мне «крысиный хвостик»! – потребовал младший сын.

– А мне – «Квифф»! – объявил старший.

– Вам знакомы такие фасоны, девушка? Валя вас хорошо рекомендовала, – с подозрением спросила прокурорша.

– Конечно, конечно, – кивнула Инна. – Где будем работать?

– Лучше на веранде. А ваш молодой человек может отдохнуть в беседке. Кстати, кто вас стриг, юноша?

– Она! – Я показал пальцем на Абросимову.

– Неплохо, неплохо…

– Он лучше прогуляется, – ответила Инна, повернулась ко мне и шепнула, забирая из моих рук свой чемоданчик: – Тут надолго. Иди купайся, я тебя потом найду.

По-гусарски кивнув хозяевам, я отправился искать пруд. По дороге мне то и дело попадались дачники с трехъярусными алюминиевыми судками в руках. У нас в пионерском лагере в таких доставляли обед из пищеблока в изолятор: в нижней кастрюльке – первое, суп, в средней – второе, скажем, котлеты с пюре, а в верхней – третье, компот или кисель. Питание несли из новенького павильона с вывеской «Кухня-столовая».

Я почувствовал урчание в животе и, побренчав серебром в кармане, решил тоже подкрепиться. В помещении, прохладном благодаря двум мощным вентиляторам под потолком, обедали за столиками обычные советские граждане, а несколько человек с судками стояли в очереди к раздаточной. Но кассы не было в помине, никто не расплачивался рублями, все отдавали бумажные квадратики с синими печатями. Повариха, одетая в хирургически белый халат и накрахмаленную докторскую шапочку, нанизывала талоны, как чеки в магазине, на тонкий стальной штырь.

«Вот так в блокадном Ленинграде можно было околеть с голода, если потерял карточки на хлеб…» – вздохнул я и покинул пищеблок ни с чем.

А вот и пруд, большой, ухоженный: пляж, посыпанный песком, детское мелководье, окаймленное желтыми буйками. На трехметровой вышке сидел мускулистый спасатель с биноклем, а меж склоненных ив виднелся красный крест медпункта. Противоположный берег зарос рогозом, там с мостков удили рыбу. Слева на спортплощадках играли в волейбол и бадминтон, чуть дальше вокруг теннисных столов метались люди с ракетками для пинг-понга, и веселое цоканье целлулоидных шариков летело над бликующей водой. По аккуратным аллеям вокруг пруда прогуливались деды в соломенных шляпах и полосатых пижамах, как в довоенных фильмах. На тех, кто помоложе, были фирменные шорты, импортные майки с «миккимаусами» и затейливыми английскими надписями. Кадры из «Ну, погоди!» тут явно не пользовались спросом, хотя такие футболки с Волком и Зайцем уже появились у нас в продаже и расхватывались вмиг.

Я разделся и пошел купаться. Народа на пляже было немного: во-первых, настало самое пекло, а во-вторых, воду, которая всегда под боком, не ценят подобно тому, как мужья пренебрегают своими милыми, теплыми женами, еженощно доступными и, значит, не очень-то интересными.

…Появилась Лара, поставив передо мной пенную кружку и сухарики:

– Пожалуйста!

– Спасибо!

Я жадно хлебнул темного пива, сделав, как водится, сначала большой глоток, оно оправдывало свое название, имело привкус бородинского хлеба, точнее, кориандра. Хорошо-о! Эх, где наша не пропадала, все равно свидание сорвалось, я захрустел чесночным сухариком. Бедная Слава! «Прощай, и если навсегда, то навсегда прощай!» А еще сегодня, судя по всему, я навек потерял альтистку Данилову, милую интеллигентную женщину, умевшую управляться не только со смычком. О Птице-Говорун «сожалений горьких нет», хотя она помогла бы мне избавиться от навязчивого зова алтайских трав. Вообще-то, по уму, к каждому афродизиаку следует прилагать антидот. В самом деле, половая жизнь – сфера тонкая, изменчивая, чреватая фрустрациями и внезапными обломами, как сегодня…

С тяжелым подносом в руках к соседнему столу прошла Лара, на ходу холодно мне улыбнулась, а на обратном пути метнула тарелку с моим заказом:

– Ваши кольца.

– О, теперь я «Властелин колец»!

– Рулька готовится, – слегка потеплела она. – Менеджер не возражает против чехони.

– Спасибо, голубушка! Знаете, хорошо бы еще одну… – я приподнял полупустую кружку: на «Русскую идею» бородинское легло идеально, обволакивая душу покоем.

– Сейчас принесу.

– Вам никто не говорил, что вы точь-в-точь пастернаковская Лара? – спросил я, готовясь кратко, но емко объяснить официантке, кто есть упомянутая мной дама, с чем ее едят, и даже собирался напеть нежную тему из американской экранизации нобелевского занудства.

– Я? Разве я похожа на эту озабоченную истеричку? – удивилась она, глянула на меня нефритовыми глазами, поправила медный пучок на голове и ушла своей фирменной походкой «Nevermore!».

«А ведь рыженькой у меня никогда еще не было…» – подумал я.

Редкий мужчина сознается, но все мы, убогие эректилоиды, оценив прическу незнакомки, невольно гадаем, каков цвет ее растительности, невидимой под одеждой. Бывают очень пикантные несовпадения, особенно если дама пользуется красящими веществами. Знаю-знаю, пошло, недостойно, омерзительно, но это так, и ничего тут не поделаешь. Как там у голимого эротомана Котомкина?

Кот, кстати, утверждает, что женщины страдают другим видом любопытства: оценив внешность понравившегося самца, они непременно прикидывают, какого размера у него детородный орган. Не верю, не верю! Мой друг, как всегда, преувеличивает. Слабый пол благороднее, тоньше и деликатнее нас, паскудников…