«Эрик Рыжий» – трехэтажный бар на углу пешеходного Арбата и Старо-Песковского переулка, ведущего к «Спас-хаусу», где Булгакову, завсегдатаю тогдашних посольских приемов, привиделся бал Сатаны. Но, думаю, на дипломатические рауты звали не столько самого писателя, сколько его супругу – светскую тигрицу Елену Сергеевну. Она родилась в Риге в семье выкреста Нюрнберга, получила хорошее образование, владела языками, умела вести светскую беседу и могла разговорить любого иноземца, интересного ГПУ, – эдакий барон Майгель в юбке. Кстати, один из псевдонимов Булгакова-фельетониста – Г. П. Ухов.

«Эрик» – отличное место: здесь полсотни сортов только «на кранах», да еще тебе принесут каталог бутылочного пива толщиной с Ветхий Завет. Неплохая и разнообразная кухня, закуски и мореброды, но особенно хороша у них свиная рулька, мягкая, нежная, напоминающая берлинский «айсбайн». Это тебе не пересушенное «печеное колено» чехов – предателей славянского мира.

А я ведь помню времена, когда мы после третьей пары посылали Шурина занять очередь в сидячий бар «Радуга» на Бауманской. Через полтора часа, дослушав нудную лекцию, мы мчались к заведению, а Петя уже стоял у самых дверей и махал нам руками: скорее, скорее, скорее! Хамоватый официант, презирающий посетителей как класс за их нездоровую любовь к пиву, вел нас к свободному, но еще не прибранному столу и с мукой на лице записывал в блокнотик наш торопливый, по-студенчески скудный заказ.

Когда я поступил в МОПИ, старожилы рассказывали, что прежде литфак обитал на улице Радио в исторических стенах института благородных девиц, поэтому освежиться бегали за Яузу в Лефортовский парк, там недалеко от грота функционировала «стекляшка», в округе ее звали «Булонь». Был и другой вариант, как теперь сказали бы, экономический – это Доброслободские бани. Там, купив за десять копеек билет в третий разряд, можно было утолить жажду свежим пивом, а заодно и помыться – не пропадать же деньгам. Так мудрая советская власть приучала народ к личной гигиене.

Потом филологи и историки переехали на улицу Энгельса в здание средней школы напротив старого Немецкого рынка, и открылись новые возможности: до «Радуги» через проходной двор, мимо метро, три минуты пешком. Если же направиться в другую сторону, то аккурат напротив магазина «Автомобили» в старинных палатах угнездился стоячий шалман с неизбывной очередью, заворачивающей за угол в Гавриков переулок. В крайнем случае: прямо напротив факультета было общепитовское кафе, его промеж собой называли «Три коня»: в вестибюле на стене висела большая чеканка, изображавшая русскую тройку. Там почти всегда имелось в продаже бутылочное «Рижское» или «Славянское». «Блажен король, но кружка с пивом любого сделает счастливым!» (Роберт Бёрнс.)

А вот на разлив везде был один-единственный сорт – жигулевское. Сейчас бы мы сказали: светлый лагер низового брожения. Но тогда таких слов никто слыхом не слыхивал, зато на вкус каждый мог определить, откуда привезли бочку: если с Бадаевского завода – напиток с кислинкой, если из Хамовников – с горчинкой. Закусками в забегаловках и автопоилках не баловали: соленые сушки, ржаные хлебцы и картофельные хлопья в слюдяных пакетах.

В сидячих барах другое дело: скумбрия холодного копчения, сыр пошехонский, яйцо под майонезом, шпроты или килька с хлебом, сосиски с горошком… Но мы чаще брали отварные креветки, розовые, черноглазые и всегда мелкие, хотя в магазине «Океан» продавали в замороженных брикетах вполне себе крупные экземпляры, по нынешней шкале – XL. А вот воблы в меню никогда не было, она исчезла, казалось, навсегда и внесена в Красную книгу, но народ таранку где-то все-таки добывал. Приносить этот дефицит с собой не возбранялось, и временами по заведению разносился характерный стук: умельцы колотили заскорузлыми рыбами, покрытыми белыми соляными пупырышками, о край стола, чтобы легче отдиралась чешуя.

– С икрой? – интересовались, вытягивая шеи, соседи.

– Ага!

– Повезло!

Тушка делилась справедливо: каждому по фрагменту спинки, хвостика, ребрышек, икры. Попадались любители плавничков и голов, их грызли с упоением. В результате от вяленого деликатеса практически ничего не оставалось. «Ах, какой красавицей вобла казалась! Ах, какою крошечной вобла была!» (Окуджава.) Порой в прокуренном до сизой синевы шалмане вдруг веяло острым копченым дымком: это гурманы на спичках или зажигалках жарили плавательный пузырь. Вкус незабываемый! И я с удовольствием вспомнил, что несу в портфеле дар щедрого Мити – две почти полуметровые чехони, налитые янтарным жиром.

В советские времена при входе в заведение, а также в зале на видном месте висели суровые объявления:

Приносить с собой и распивать

спиртные напитки строго

ЗАПРЕЩАЕТСЯ!

Конечно же, приносили и распивали, но по-тихому, что называется, из-под полы. Официанты, которых называли почему-то «халдеями», это безобразие замечали, усмехались, качали головами, получая потом при расплате за свое снисхождение щедрые чаевые. Порожнюю посуду мы ставили под стол, и это был, как сейчас говорят, «бонус» для бабушек-уборщиц, вроде бы пустяк: емкость из-под водки можно было сдать за 12 копеек, а из-под портвейна за 17, но если учесть, что почти каждая компания, несмотря на запрет, непременно с собой приносила и в обязательном порядке распивала, то за смену скапливались сотни опустошенных бутылок, а это уже солидный привар к скромной зарплате, поэтому я никогда не видел на пивных объявлений: «Требуется уборщица!»

Молодые, жадные, мы выдували обычно по 8–10 кружек на глотку, мочевые пузыри были еще упругие, как новенькие футбольные мячи с надежным ниппелем, и хорошо держали давление. Тот, кто раньше всех вскакивал, чтобы бежать в туалет, по возвращении штрафовался – и заказывал каждому по кружке, поэтому терпели до последнего. Первым у нас обычно срывался с места нежный, как свиная сарделька, Шурин…

Я вошел в пивной сумрак паба. При дверях гостей, как обычно, встречала девушка-распорядительница, одетая в офисный брючный костюм. При моем появлении она оттянула вниз свежайшую маску и осклабилась так, словно именно меня дожидалась весь день. К лацкану был приколот большой бейджик с именем «Оксана». Мне на память пришел советский фильм «Дайте жалобную книгу!» с молодыми Анатолием Кузнецовым, Олегом Борисовым и Ларисой Голубкиной. Там заместитель директора ресторана (его играет Анатолий Папанов) никак не мог приучить своих официанток улыбаться посетителям. Ну не понимали они, кому и зачем это нужно? Главное – усадить, накормить, напоить и обсчитать. Оказалось, работника общепита очень легко приохотить к приветливости, надо лишь создать такую систему, при которой его в любой момент могут выгнать на улицу, как собаку, и жрать вскоре станет нечего. А заступиться некому: парткома нет, а наши нынешние профсоюзы напоминают мне презервативы с усиками, их выпускают и продают, но зачем и какая от них радость, объяснить толком никто не может, особенно женщины.

– Здравствуйте! Вы один? – изнемогая от вежливости, спросила Оксана.

– Нет, вдвоем, скоро подойдет мой товарищ.

– Отлично! Где желаете присесть? Вы у нас впервые?

– Нет, конечно, бывал… В подвале, если можно.

– Прекрасный выбор! Пойдемте со мной! – Она взяла под мышку толстое меню в тисненом кожаном переплете и двинулась походкой балетной примы, увлекая за собой. Мы спустились вниз.

– Любой столик, кроме тех, где табличка «резерв», – проворковала дивчина с мягким южным «г», которое называется «фрикативным», насколько я помню из курса диалектологии, его читала нам незабываемая Антонина Филипповна. Во времена Горбачева это назойливое «г» болтливого генсека возненавидела вся страна, и осадочек остался доныне.

– С Украины? – дружелюбно поинтересовался я.

– Нет, с Луганска, – ответила она.

– Бомбят? – участливо спросил я.

– Каждый божий день. Домой боюсь звонить…

Я осмотрелся и выбрал место в углу, где арочные своды плавно сливались со стеной, выложенной из больших старинных кирпичей.

– Там!

– Прекрасный выбор! Присаживайтесь!

Мебель здесь под языческую старину: толстые столешницы с неровными краями на мощных перекладинах и массивных ножках, широкие лавки, и все это словно вырублено топором с мастеровитой небрежностью.

– Приятного отдыха! Через минуту подойдет официант, – пропела Оксана и ушла походкой женщины, уверенной, что самцы жадно смотрят ей вслед.

Как тут не вспомнить златоуста Котомкина:

Я огляделся: народу пока еще немного, но скоро набегут – сегодня пятница, когда офисная челядь, измученная будничной трезвостью и рутинным расхищением страны, набивается до отказа во все щели, где наливают, и глушит алкоголем стыд казнокрадства вкупе с онтологическим отчаяньем.

Я вот иногда думаю, что советская власть, увлеченная борьбой за мир, целиной, космосом, поворотом рек и гонкой вооружения, просто не догадалась вовремя понастроить как можно больше пивных и рюмочных, тогда бы в 1991-м никто не вышел на улицу «за нашу и вашу свободу». К слову, при Сталине питейные точки были на каждом шагу, и не государственные, заметьте, а кооперативные, причем не только в городах. Помните, фильм «Сказание о земле Сибирской»? Там талантливый пианист, раненный на фронте в руку, сбежал из столицы и работает в таежной глухомани «тапером на баяне» в хлебосольной чайной – скрывается от несчастной любви к Ладыниной и от лютой тоски по рояльным клавишам.

Думаете, это все фантазии продажного режиссера, купленного на корню режимом, наглая лакировка действительности? Ничего подобного – так и было на самом деле! А потом пришел недобитый троцкист Хрущ, прикрыл Министерство местной промышленности, разогнал артели, стал все укрупнять, объединять. Вместо десятка получастных, кооперативных забегаловок на главных площадях райцентров появились стекляшки общепита, работавшие вечером как рестораны. Народу стало негде сесть и над кружкой с прицепом подумать о жизни, как личной, так и общественной, включая международную обстановку. Роковой дефицит комфортных точек распития в переломный момент и погубил советскую власть.

«Минуточку, Всеволод Иванович, будь логичен до конца! А как же “пивной путч” в Германии?» – «Не вижу противоречия: этот исторический феномен легко объясним…»

– Добрый вечер! Выбрали что-нибудь?

Я очнулся от диалога с самим собой и поднял глаза: передо мной стояла высокая девушка в форменном льняном передничке. Красивое, строгое, почти ненакрашенное лицо, насмешливые губы. Рыжие волосы скручены в тугой пучок на макушке. На бейджике имя «Лара». Марлевую повязку она подняла на лоб и стала чем-то похожа на советских тружениц общепита с кружевными наколками в прическах.

– Не боитесь заболеть? – участливо спросил я.

– Нет, у меня иммунитет зашкаливает. А вы так и будете пиво в маске пить? – иронически улыбнулась она.

– Нет, конечно, – смутился я и спрятал намордник в карман. – Давайте начнем, пожалуй, с бородинского пива, чесночных сухариков и колец кальмара. Не возражаете? – Я глянул в ее равнодушные нефритовые глаза, боясь, что она сейчас ответит, как другие, «прекрасный выбор», и очарование рассеется.

– Хорошо. Это все?

– Нет, это только начало. Рулька у вас нынче есть?

– Есть.

– Сколько она будет готовиться?

– Кухня не загружена. Сорок минут примерно.

– Ставьте, – кивнул я. – И еще один вопрос, Лара, у меня с собой вот это… – Я вынул из портфеля и развернул Митин подарок… – Не возражаете, если мы с товарищем употребим этих подружек?

– Чехонь, – сразу определила она, хотя женщины редко разбираются в разновидностях вяленой рыбы. – Вообще-то у нас не принято. Но если в порядке исключения… Спрошу менеджера. А пока спрячьте! Это все?

– Да, теперь всё.

– Повторим, – глядя в блокнотик, сказала она, к моему удивлению, поставив правильное ударение на последнем слоге, чего даже от диктора ТВ иной раз не дождешься. – Чесночные сухарики, кольца кальмара, рулька, бородинское – пол-литра. Все правильно?

– Абсолютно. Жду с нетерпением, как «любовник молодой минуты верного свиданья»! – ляпнул я, подумав, что слишком развязен сегодня с женщинами. Проклятый «Елды-батыр»…

– Неужели? – почти улыбнулась она и, повернувшись, ушла.

Я заметил, из-под рыжих волос по гордой шее вниз, за ворот, вьется тату – тонкая гирлянда изящных цветков. Где-то я видел уже такой растительный орнамент, кажется, у Бердслея. Интересная официантка! И если вы думаете, что Ларины ягодицы, выпуклые, живые, упругие, в своем удаляющемся движении говорили «Нет!», – вы глубоко ошибаетесь. Они презрительно ставили в известность всех желающих: «Nevermore!»

– Вот так-то, девочки мои, – сказал я вяленым подружкам, уставившим на меня свои круглые удивленные глаза, завернул двойняшек в газету и спрятал в портфель до прихода Шурина – большого любителя соленой рыбки.