Но вернемся, однако, в то знойное лето…

«Вот так, наверное, будет выглядеть коллективный отдых при коммунизме», – думал я, рассекая теплую цветущую воду.

В детстве мы ездили с Маросейки 22-м троллейбусом в Измайлово на Оленьи пруды. Там, ныряя с глинистого замусоренного берега, можно было порезать ногу о бутылку, разбитую пьянчугами, или с разбега въехать головой в корягу, и поминай как звали… Но переселившись в Орехово-Кокосово, мы окунались в Борисовских прудах, раскинувшихся по обе стороны Каширского шоссе. Шесть остановок на 148-м автобусе. Потом туда из канализации прорвалась какая-то жуткая дрянь вроде холеры, воду спустили, долго чистили дно, однако в конце концов так и не разрешили там купаться, и песочный пляж был пуст, как моя душа после очередного исчезновения Парфеновой. А тут, в «Светлых далях», все для блага человека!

Наплававшись, я устроился на лежаке и стал грезить о Миле, но вскоре мне пришлось спешно перевернуться на живот: моя мечтательность стала чересчур заметна со стороны из-за эластичности плавок. Мне удалось несколько раз освежиться и даже подремать, когда наконец появилась Инна.

– Чего так долго?

– Привереды попались, – объяснила она, раздеваясь. – Дети с шилом в заднице, головой все время вертят. Жена сама не знает чего хочет. Хозяин просто достал, все объяснял мне, что пробор у ответственного работника должен быть прямым, как путь к цели. А потом ущипнул за… Неважно…

– Да ты что! – воскликнул я, впервые за время нашего знакомства увидев Инну в купальнике.

Конечно, до античной Парфеноновой ей далековато, но посмотреть есть на что: фигурой Стригунья напоминала комсомолку-спортсменку-отличницу Варлей из «Кавказской пленницы», сходство усиливал такой же, как у актрисы, цельный черно-белый купальник в обтяжку. Я вдруг подумал, что по уши втюриться в Абросимову, пожалуй, лучший выход из той мучительной тягомотины, в которую превратился роман с однокурсницей. Недаром же говорят: клин клином вышибают. Но в том-то и дело, что любовь – это не клин, вбитый в сердце, о нет, это ввёрнутый в него шуруп, а шляпка отломилась: поди вывинти!

– У тебя голодный взгляд, – заметила Инна, смутившись.

– Это потому, что в этих чертовых «Далях» всё по талонам.

– Потерпи! – Она разбежалась и профессионально вошла в воду, рассекая пруд идеальным кролем.

В мгновение ока Стригунья оказалась на другой стороне, возле удильщиков, замахавших ей руками, мол, всю рыбу, дура, распугаешь! Она засмеялась, скрылась в глубине, а вынырнула уже у нашего берега.

– Ты плаванием занималась?

– Угу… синхронным…

– Ого! Это когда ноги или попы одновременно из воды высовывают? А чего никогда не рассказывала?

– У девушки должны быть тайны.

– Почему забросила?

– Прищепка на носу надоела.

– Серьезно?

– Не знаю, наверное, я слишком самостоятельная, не умею в команде работать.

– Я тоже.

Она упала на соседний лежак, немного позагорала, потом сбегала в кабинку для переодевания, вернувшись в платье – тонкий ситец местами промок и прилип к телу.

– Сев, ты настоящий друг? – спросила Инна.

– Стараюсь соответствовать.

– Тогда посмотри на меня внимательно!

– А что такое? Все на месте. У тебя отличная фигура!

– Не надо грубой лести! Скажи, только честно: заметно, что я без трусов?

– Нет, не заметно… – соврал я.

– Тогда пошли!

– Куда?

– Узнаешь! – И она показала мне бумажный квадратик с синей печатью. – Премия за ударную работу.

– Класс! – Я решил, что меня сейчас накормят дармовым обедом.

И в самом деле, Инна повела меня в «Кухню-столовую», но не к основному входу, а к боковому, над ним была вывеска «Заказы». В тесной комнатке умещались витрина с прохладительными напитками и широкий прилавок.

– Здравствуйте! – Полногрудая продавщица внимательно оглядела нас. – Тут только по предварительным заказам, молодые люди.

– Я знаю… – Стригунья непринужденно протянула ей талон.

– Ах, вот оно что… – От рядовой труженицы сферы обслуживания разило французскими духами, как тленом от капитализма.

Она внимательно осмотрела печать, вздохнула и предупредила:

– Постарайтесь без сдачи! Одиннадцать сорок четыре…

– Пожалуйста. – Инна тщательно отсчитала бумажки и мелочь.

– Спасибо, как в аптеке, – обрадовалась надушенная и выставила на прилавок большой пакет из плотной серой бумаги со шпагатными ручками-дужками.

– Пиво у вас тоже по талонам? – нахально полюбопытствовал я, с изумлением заметив в изобильной витрине редкие сорта: «Останкинское», «Столичное», «Московское»…

– Напитки в свободной продаже, – ответила та не сразу, явно запоминая нас: видимо, передача талонов посторонним тут не приветствуется.

– Мне… мне… – Я растерялся.

– Возьмите уж чешское «Старый Прамен», – снисходительно посоветовала тетка.

– А где он? – оторопел я.

– Да вот же… – улыбнулась она, блеснув золотыми коронками.

– Давайте, давайте, давайте! – вскричал я в точности как Бездомный вместе с несчастным Берлиозом на Патриарших, требуя себе теплую абрикосовую воду.

– Могу из холодильника.

– Что-о?! Конечно! Здесь коммунизм, да? – спросил я, рассчитываясь.

– Можно и так сказать… Сами-то откуда?

– А мы из развитого социализма к вам на экскурсию зашли.

– Спасибо, спасибо большое, мы родственников навещали… – Инна потащила меня к выходу. – Болтун – находка для шпиона! Меня же предупредили…

Когда мы покидали «Светлые дали», дежурный на КПП еще раз внимательно на нас посмотрел, отметив в амбарной книге факт нашего убытия с охраняемой территории. На полпути к станции, за поворотом, обнаружилась скамейка, предусмотрительно поставленная, чтобы дачники по дороге от платформы в свой коммунизм могли перевести дух. Но, думаю, лавка чаще всего пустовала: пока мы там сидели, мимо проехали несколько черных «Волг» и автобус с зашторенными окнами.

Я, наслаждаясь, выпил холодного чешского пива с невыразимой горчинкой, ее напитку придает лишь европейский хмель. Но сначала, разумеется, предложил даме. Инна для вида хлебнула и занялась содержимым пакета: кроме палки салями, похожей на дубинку американского полицейского, там были банки уникальных консервов – ветчина, горбуша в собственном соку, печень трески в масле, осетровый балык, а еще – полголовки голландского сыра и дефицитные лимонные дольки в сахаре, года два назад вдруг исчезнувшие из продажи. Но что самое невероятное – килограмм отборной воблы, свежей, прозрачной, жирной.

– Не верю! – взревел я. – Так не бывает!

– Возьми себе! – пожала плечами моя бескорыстная соратница.

– Ты не любишь воблу? – не поверил я.

– У отца почки больные, ему нельзя. Водку можно, а пиво с солью ни под каким видом. Мы с мамой равнодушны, лучше уж селедочка с лучком…

– О-о-о, спаси-ибо! – Я подхватил дарительницу на руки и закружил так, что платье взметнулось, как парашют, приоткрыв курчавую девичью тайну.

– Стой! Прекрати! Что ты творишь! – закричала, покраснев, Инна.

– Прости… – В смущении я поставил ее на землю. – Нечаянно, извини…

– Еще раз так сделаешь…

– Женюсь! – засмеялся я.

– Дурак ты, и уши у тебя холодные! – буркнула она, странно взглянув на меня.

Всю обратную дорогу, надувшись, Стригунья со мной демонстративно не общалась, а я, ловя ноздрями запах вяленого сокровища, страдал от жуткой социальной несправедливости. Никогда потом мне не доводилось испытывать такой классовой ненависти, как в тот день в переполненной пригородной электричке. Позже ни дворцы наших олигархов на Лазурном Берегу, ни их авианосные яхты, ни коллекции яиц Фаберже, ни гаремы из эскортниц, ни рублевские хоромы и пентхаусы с видом на Кремль, ни охота на бедных слонов и беззащитных львов – ничто не будило во мне такого негодования, такого гневного антагонизма, такой испепеляющей зависти, как тот килограмм сухой рыбы из семейства карповых.

Умела же советская власть обидеть простого человека, говоря одно, а делая совсем другое. На том и погорела, хотя хорошего в ней было гораздо больше, чем плохого. Не задумывались, почему никто не обижается на капитализм, почему этот строй вечен? Да потому что он никому и никогда не обещал справедливости. Никогда и никому. А советская власть, простушка, обещала, и за язык ее никто, кроме Маркса с Энгельсом, не тянул…

Но вернемся к вобле. Заначив пару хвостов для отца, остальное я скормил восторженным друзьям в баре на Марксистской, чувствуя себя щедрым богом бескорыстия. В тот день мы хорошо погуляли, даже пели по пути к метро:

А когда я добрался домой, мама Катя сообщила, что мне звонила какая-то девушка. Это была Мила, она вернулась – и пустое сердце наполнилось жизнью, как весенний скворечник.