Каждые полгода я, как и все мои однопризывники, поднимался на новую ступеньку в казарменной иерархии: «салага» – «шнурок» – «лимон», – обретая все больше прав, свобод, досуга. И это было главным смыслом армейской жизни. Нет, конечно, кто-то получал классные значки и воинские звания: ефрейтор, младший сержант, сержант, старший сержант… Норильский Нырков за усердие и таланты стал аж старшиной – это длинная и широкая лычка вдоль погона. Большая редкость! Обычно такое звание присваивают сверхсрочникам перед тем, как послать в школу прапорщиков. Я же ограничился одной «соплей» – ефрейтор, нарушив святой завет: «У кого чистые погоны, у того чистая совесть».
Когда на четвертом полугодии службы я сделался «стариком», армия для меня превратилась в курорт с перерывами на стрельбы, строевые смотры и политзанятия. Но еще раньше пропагандист полка капитан Марченко, узнав о моем неполном гуманитарном образовании, взял меня политинформатором и часто после развода забирал из подразделения для выполнения важного задания. Комбат Попов, выразив лицом неизбывное презрение строевого офицерства к трепачам ГЛАВПУРа, конечно, отпускал, оставляя в глубинах своей мстительной памяти зарубку.
Я убывал в кабинет пропагандиста, чтобы, освоив свежую прессу, писать ему обзоры событий в СССР и за рубежом. Включив приемник «Селга», переданный мне из дома с оказией, и поймав станцию «Алдан», транслировавшую отличные песни, даже битлов, я сначала выполнял задание Марченко, на это уходил час, а потом читал книги, взятые в библиотеке у Веры Михайловны, похожей на актрису Мирошниченко в фильме «Их знали только в лицо…». Более того, я постоянно носил за ремнем какой-нибудь том, чтоб использовать «перекуры», а их в армии за день набирается два-три часа. Дымил я к тому времени изысканными «Охотничьими» сигаретами производства Елецкого комбината, похожими на «Приму», а начинал, будучи салагой, с жутких «Гуцульских», в просторечии «клопомора». На месяц нам выдавали 16 пачек в руки, а те, кто табачком не баловался, получали взамен кусковой сахар. Комбату мой вид с обложками за ремнем не нравился…
– «Волшебная гора». Ну-ну… – цедил он сквозь зубы, листая отобранную книгу и делая мне брезгливые замечания: мол, нарушаю уставную форму одежды.
Застукав меня в библиотеке у стеллажей, Попов кривился, так как я своим присутствием мешал ему наедине обхаживать волоокую Веру Михайловну. Вольнонаемная и незамужняя, она, едва вступив в должность, сразила наповал нашего угрюмого капитана, разошедшегося с женой. Но ничего у него с ней не вышло, ведь дама, даже самая незамысловатая, сначала ждет деликатного подхода, а комбат, видно, привык раскладывать женщин, как тягловую 122-миллиметровую гаубицу: по нормативам, чтобы из походного состояния подготовить орудие для стрельбы, полагалась примерно минута. Вскоре библиотекарша вышла замуж за вдового начальника военторга, уставшего, видно, ущемлять своих перезрелых продавщиц по тесным подсобкам в условиях суровой конспирации, так как бдительность скучающих офицерских жен не сравнить даже с нынешней системой видеонаблюдения.
Униженный и оскорбленный, Попов попросился в Афганистан, ему пошли навстречу, а на замену прислали нового комбата очкарика Лекарева, тот сразу же взялся за борьбу с дедовщиной: приходил в казарму до подъема и следил, чтобы «старики» вставали, как положено, в 6:00, не отсыпались во время физзарядки, наравне со всеми драили казарму, отбивали койки и убирали территорию. Он запретил старослужащим ходить в кедах, с расстегнутым воротом и пряжкой на причинном месте. «Старик» или «лимон», замеченный в рукоприкладстве, надолго попадал в распоряжение начхоза майора Чубарьяна, лютого усача с бешеными глазами. Зато на книги, которые я носил за ремнем, Лекарев смотрел сквозь пальцы, даже с симпатией.
Как-то в клубе показали «Весенний призыв» с Игорем Костолевским в главной роли, и новый комбат устроил в ленкомнате обсуждение, поручив мне, как недоделанному филологу, выступить с разбором фильма. Я заявил, что эта лента дает зрителям такое же представление о реальной армии, как мультфильм про Лошарика о советском коневодстве. Батарея дружно заржала, причем вместе со всеми смеялся и Лекарев. На этом обсуждение закончилось, и мы перешли к агрессивным планам НАТО.
Инна писала, что у нее появился новый клиент, похожий на актера Нилова, сыгравшего будущего дипломата в фильме «Три плюс два». Интересно, что он тоже учился в МИМО, но его отчислили за какие-то пустяки – разменял интуристу возле «Метрополя» стодолларовую бумажку рублями. Теперь «Нилов» работает в «Новоарбатском» гастрономе, заведует секцией полуфабрикатов, ездит на экспериментальном 41-м «Москвиче», почти не отличающемся от иномарки. Цвет машины серебристый – «снежная королева». Человек всерьез интересуется искусством, они вместе пересмотрели кучу иностранных фильмов на Московском кинофестивале в «России», а потом обедали в Доме литераторов, где у него знакомый администратор. У «Нилова» тоже очень хорошие волосы, «почти как у тебя», и Стригунья уговорила его стать «манекеном» на ежегодном конкурсе «Московский локон». Он согласился и сидел в том же самом кресле, где и я в тот черный день, когда на моей башке был выстрижен роковой «авианосец». В результате они заняли первое место! Победу отметили в ресторане Домжура, там шкворчащие шашлыки подают на маленьких, пышущих жаром мангалах.
Между делом Инна сообщила, что муж Гавриловой вернулся в СССР (его обменяли на американского резидента), но вскоре легендарный нелегал развелся с верной соратницей – нашел себе молодую переводчицу, однако героическая женщина даже бровью не повела, только стала красить волосы.
Читая все это, я почему-то испытывал саднящее чувство ревности к «преемнику», хотя нас с Инной ничего не связывало, кроме трудовой дружбы, взаимовыгодных парикмахерских конкурсов и пары неловких эпизодов, вроде того, что случился в «Светлых далях». Но меня все-таки задело, как она легко нашла мне замену. Я холодно ответил, что рад за нее, и посоветовал сходить с новым другом в «Ленком» на спектакль «Красные кони на синей траве», про него взахлеб писала «Комсомольская правда».
Дослуживая последние полгода, я, как водится, оборзел и нередко срывался с однопризывниками в самоволку – до ближайшего гаштета, а это недалеко, метров триста от КПП. Наружу мы вылезали через замаскированный пролом в бетонном заборе и, озираясь, мелкими перебежками добирались до заветной цели: очень уж хотелось отменного немецкого пива с прицепом.
Полковым азиатам, а их у нас набиралось полбатареи, жить было проще: им религия категорически запрещает пить алкоголь, но они балдели от другого. Я поначалу удивлялся, как много писем получает каждый «чучмек» почти ежедневно. Они объясняли, мол, у них полкишлака родни, да и расходов никаких: написал в квадратике для марки «С/А», а там, где нужен адрес, нацарапал «в/ч п/п 47573» и смело бросай в ящик – дойдет! Так вот, им сердобольные земляки насыпали в конверты мелко перетертую коноплю. Со стороны, если знать меру, ничего не заметно: ну сел чернявый боец на корточки и закурил – имеет право. Но если присмотреться: глаза-то, как у бухого…
Однако у нас, у славян, другие свычаи-обычаи: мы, прокравшись, влетали в пустой гаштет: немцы допоздна сидят только в пятницу и субботу – в будние дни они очень рано встают и начинают работать. Орднунг!
– О, драй камераден! – увидев нас на пороге, восклицал хозяин. – Гут абенд!
– Гут, гут… Драй гросе бир! Драй дупель шнапс. Шнель! – командовал я, благо учил в школе немецкий.
– Яволь! Мит притцеп?
– Натюрлих!
– Цвай хель унд айн дункель! – Люблю, грешный, темное.
Хозяин быстро наливал три двойные порции водки, а потом долго цедил пиво с обильной, плотной пеной.
– Шнель, шнель, геноссе! – торопил я.
– Их ферштее. Айн момент, майне херрен! – хитро улыбался немчура.
Наконец мы опрокидывали стопки, быстро запивали шнапс отличным биром, бросали на прилавок алюминиевые гэдээровские монеты. Стоило это, кстати, совсем недорого: большая кружка – 30 пфеннигов, дупель шнапса вдвое дороже. Я как ефрейтор получал 18 марок в месяц, сержанты почти вдвое больше, а рядовой – 15.
Выпив, мы стремительно покидали гаштет, наверняка зная, что едва за нами закроется дверь, хозяин тут же наберет номер комендатуры и доложит, что от него только-только вышли три «совьетише зольдатен», и сделает это не из подлости, а потому что так приказано оккупационными войсками: немцы – народ исполнительный. Орднунг!
Но пока принимали сигнал и высылали наряд, мы успевали нырнуть в пролом, добраться до казармы, где верный дневальный без звука пропускал нас к койкам. Когда появлялся с обходом дежурный офицер и шарил по ярусам лучом фонарика, мы уже лежали на своих местах, стараясь дышать в подушку, и были счастливы, если не считать того, что алкоголь будит половую мечтательность.
Конечно, можно усмирить навязчивое желание и в казарменных условиях, но это будет явно не «АНО», а что-то вроде нынешней самозанятости, и уж разумеется не полноценное «ООО»!
Инна между тем писала, что «Нилов» в нее по уши влюбился и настойчиво зовет замуж, спрашивала моего совета: вроде бы пора, уже 23 годика. Я запросил подробности о соискателе. Выяснилось: ему 30 лет, обходительный, интеллигентный, не пристает, хорошо зарабатывает, делает дорогие подарки, имеет двухкомнатную квартиру в Крылатском и дачу в Жаворонках… Но что-то все-таки смущает: например, он пугается ночных телефонных звонков, на железной двери четыре замка, в доме сейф, как в Госбанке…
В ответ я рекомендовал не выёживаться, соглашаться, даже пообещал: если свадьба совпадет с моим отпуском, прибыть на торжества и поздравить молодых. Более того: есть возможность привезти в подарок чумовой чайный сервиз «Мадонна», мечту любой домохозяйки. Про то, что для такой покупки мне придется продать приемник и потратить все свои сбережения, хранившиеся у капитана Марченко, я умолчал. То были не пустые фантазии, краткосрочный отпуск нашему расчету был обещан комбатом Лекаревым за отличные стрельбы на дальнем полигоне, где кабаны бегают, будто в Москве дворняжки. И хотя я как заряжающий с грунта сыграл в этом ратном триумфе скромную роль, щедрость командира распространялась и на меня. Инна ответила, что подумает, и замолкла на два месяца…
Как-то в воскресенье, направляясь в библиотеку, чтобы поменять книги, я заметил в гарнизонной стекляшке «Иволга» небывалое скопление народа: за длинным столом сидели офицеры с женами, а замполит полка Чалов хмуро говорил что-то печальное, держа перед собой рюмку с водкой.
– Что там такое? – спросил я вестового, выбежавшего из дверей.
– Комбата Попова поминают.
– Да ты что?
– Погиб под Кандагаром.
В отпуск я не поехал: возвращаясь из гаштета, мы попали у пролома в засаду и угодили на гауптвахту, подведя всю батарею и лично Лекарева, за что нам еще врезали по комсомольской линии. Зато я наконец прочитал, лежа на деревянном помосте, толстенные «Порт-Артур» и «Семью Звонаревых». Всем советую! А вон они как раз стоят, на букву «С» – Степанов, да еще в отличном состоянии. По сто рублей за том. Считай, даром!
Я вернулся к стеллажам со стихотворными сборниками, полистал мощного Брюсова из «Библиотеки поэта». Двести рублей. Взять, что ли? В советские времена в букинистическом магазине из этой серии можно было купить разве что «Русскую революционную поэзию Х1Х века», Павло Тычину, Джамбула, Махтумкули или Мирзо Турсун-заде, про него в литературных кругах шутили так: маленький Турсун, но большой «заде». Все остальное добывали с рук на Кузнецком Мосту. За Брюсова заломили бы тогда четвертак, не меньше…
Я глянул на часы, присвистнул, взял-таки еще одного «Кола Брюньона»: теперь проще купить новый экземпляр, чем искать книгу, затерянную в твоей же библиотеке. Заплатив Валере 150 рублей, я сунул Роллана в портфель к вяленой чехони и вышел в сиреневые московские сумерки. Опять меня угораздило выпасть из реальности. Проклятые мемуаразмы! Впрочем, можно не торопиться – Шурин всегда опаздывает.