– Артем, убери отсюда этот чертов баул! Не пройти… – крикнул я из прихожей.

– Всенепременно!

– И бензин на обратном пути залей!

– Полный бак! – пообещал он несбыточным голосом.

– Гингема, не забудь про Малевича! – напомнил я дочери.

– Уже скинула, Го-го!

– Где, ты сказал, паспорта? – снова спросила Инь вдогонку.

– В красной коробке. У тебя склероз, что ли?

В прихожей меня настиг последний приступ пижонства. С замшевой курткой я определился сразу, однотонный шарф выбрал со второй попытки, а вот с кепками пришлось повозиться. В первой, букле, я выглядел простовато, как передовой колхозник из фильма «Свадьба с приданым». Во второй, клетчатой, смахивал на беглого клоуна Олега Попова. Только третья, твидовая, в цвет кашне, нежно-коричневая, легла на голову, как заслуженный нимб. Я всунул ноги в рыжие мокасины, перекинул через плечо сумку из одомашненного крокодила, подаренную мне на 60-летие Котомкиным, втянул живот, глянул в зеркало – и остался собой доволен.

Боже, зачем человеку столько одежды?! Древних вождей хоронили с оружием, слугами, конями, колесницами, запасами жратвы, вина и любимыми наложницами, чтобы на том свете не скучал. А меня, хорошо сохранившегося полупенса, я попрошу зарыть в шар земной со всем моим гардеробом! Закидайте гроб барахлом, а сверху присыпьте землицей!

…Когда я после института недолго подрабатывал сторожем-консультантом в мемориальном кабинете Брюсова на проспекте Мира, у меня были одно-единственное пегое пальтецо, шарф, свитер, связанные тетей Галей из зеленой шерсти, смешная фетровая шляпа с узкими полями и ботинки «Турист», натиравшие каменные мозоли на ступнях. И я еще считался модником! Научный сотрудник Алексей Феликсович Китлин вообще ходил в старом кителе, офицерском плаще без погон и в солдатской ушанке из искусственного меха, а ведь он знал шесть языков, включая иврит, и мог по-немецки без запинки прочесть наизусть «Фауста», правда, только первую часть. А мы? Зачем и куда мы идем со всей этой мягкой рухлядью? Человечество скоро погребет себя под отходами приятных излишеств.

Ницше смотрел, как я привередничаю у зеркала, с печальной надеждой, словно гадал, что и ему перепадет какая-то ненужная мне шмутка. Четвероногие друзья всегда тоскуют, если хозяева собираются куда-то уходить. Правильно: «И каждый раз навек прощайтесь, когда уходите на миг…» (Александр Кочетков.)

Размышляя – а не завести ли мне вдобавок и резную трость с медным набалдашником, – я вышел на волю. Пес проводил меня до калитки, с собачьим простодушием веря, что его возьмут с собой в лес – погулять или в город – на работу. Но нет, чудес не бывает. Я оглянулся: безутешный ризен смотрел мне вслед, как Пятница, брошенный Робинзоном Крузо на необитаемом острове. Не грусти, собакевич, я скоро вернусь, и, возможно, с искусственной костью, слепленной хрен знает из чего, но дивно вкусной.

Закрыв калитку, я услышал призывный свист: с хлипкого балкончика ветхой литфондовской дачи мне подавал знаки поэт Яков Ямбов, ветеран советского андеграунда. Он одной рукой показывал на пластиковую крышку компостной ямы, а второй, растопырив пальцы, умолял: пять минут!

Легенда сопротивления непонятно чему, Яша лет сорок назад сочинил нечто, так и не опубликованное, но заранее обруганное в «Правде», и потому проснулся настолько знаменитым, что писать ему больше не пришлось, вражьи голоса и без того постоянно поминали его через запятую после Солженицына, Войновича, Владимова, Аксенова, Максимова и генерала Григоренко. Оставалось только не портить впечатление. Он и не портил. Жуткий гуляка, выпивоха, бабник, много раз женатый и разведенный, Ямбов дважды эмигрировал: сначала как жертва тоталитаризма, потом просто как еврей, взыскующий исторической родины, но неизменно возвращался, ведь только у нас в Отечестве, ничего толком не написав, можно слыть гонимым гением, которого светлые люди всегда приютят, накормят, напоят, уложат спать, да еще пристроят под бочок вольноопределяющуюся даму, готовую интимно побороться за нашу и вашу свободу.

Некоторые из разовых подруг на какой-то срок становились его женами, он их никогда не бросал, они сами сбегали, не выдержав такого образа жизни, когда, вернувшись из магазина с провизией, можно было обнаружить в супружеской постели голую незнакомку, самоотверженно скрашивающую одиночество витязю демократии, пока законная жена ушла в продмаг. Иногда конфликт заканчивался тройственным союзом, распадавшимся со временем на счастливую лесбийскую пару и одинокого волка потаенной отечественной словесности. К детям, появлявшимся от окказиональных соитий, Ямбов относился с нежным недоумением и вскоре покидал очаг, ссылаясь на то, что плач младенца и воспитательная суета мешают ему обдумывать новый гипертекст. Матери не преследовали беглеца, так как получить с Яши алименты было так же невозможно, как взять сок простаты у египетской мумии.

Однажды я пригласил его в передачу «Свидетель века», и он очень живо рассказывал, как они с Бродским путешествовали по Крыму автостопом, купались голышом в ночном море, умудряясь каждый вечер не только устроиться на бесплатный ночлег, но и задарма хорошо поужинать с домашним вином, а иной раз загорелые нимфы, разомлев от стихов двух странствующих гениев, щедро дарили им свою бескорыстную вагинальную благосклонность. Как тут не вспомнить вещего Котомкина:

Правда, сболтнув про податливых дам, Ямбов осекся, поймав на себе волчий взгляд супруги, она настояла на своем присутствии в студии и сразу же потребовала вырезать из записи кусок про курортный разврат. Потом на меня чуть ли не с кулаками набросилась Манана и приказала, чтобы больше никогда не видела «этого мерзавца и подонка» на «АРТ-канале». Позже всезнающая Роз-Мари растолковала, что у Арамовой в молодости был с Ямбовым бурный роман, они даже сожительствовали, собираясь зарегистрироваться, но Яша буквально накануне загса сбежал, да еще якобы прихватив с собой какую-то домашнюю реликвию. Однако заявлять на него не стали, чтобы не привлекать интерес сплетников и клеветников к знаменитому семейству.

…Отвечая на жалобные призывы, я показал Яше на часы, мол, опаздываю, и успокоил движением ладони, означавшим: вечером непременно исполню все его незамысловатые желания, обычно ограничивавшиеся сигаретой, рюмкой коньяку, ржаным хлебцем и какой-нибудь историей из его бурной творческой биографии. Например, как, будучи в эмиграции, он жил в Париже у знаменитого абстракциониста Саши Доскина и, пока тот мотался с вернисажа на вернисаж, писал за него картины. Поняв мой жест, Ямбов расплылся в жалкой улыбке и в благодарность приложил руку к сердцу. Угораздило же мужика попасть в зубы Бухенвальдской волчицы!

Посочувствовав бедняге, я двинулся к станции. Воздух был прозрачен, как стекла новых очков, только что полученных в салоне «Оптикон-Парацейс». Ажурная паутина трепетала от ветерка между планок ограды. Лиловой толпой меня встречала разросшаяся по обочине недотрога. На участке Инь велела искоренить это красивое растение, покорившее меня в далеком детстве: созревшие плоды, похожие на ребристые торпедки, взрываются, едва к ним прикоснешься, разбрасывая, словно шрапнель, свои семена. Когда у меня плохое настроение, я выхожу за забор или в лес и щелкаю, щелкаю, радуясь, как седой мальчик…

Осеннее оплывающее солнце поднялось над поселком, над двугорбой Лысой горой, увенчанной арматурой подъемника: этой зимой обещают запустить оборудованный спуск. Теплый ветерок молодил сердце и звал в жизнь. Хотелось любви и покоя. Да, это несочетаемо, но счастье таится как раз где-то там, в этой несовместимости. Я еще раз набрал номер Славы, снова – абонент недоступен. Что же это такое?! Меж тем в моем теле уже появилось пока еле ощутимое волнение – «Елды-батыр» начал свое возбудительное действие. «И кричит душа моя от боли, и молчит мой черный телефон» (Заболоцкий).

Наш тупик Урицкого упирается в березняк, где вчера мы набрали с Ницше целый пакет польских грибов и услышали редкую в нашей семье похвалу – «добытчики». До вечера Инь успела засолить их под гнетом. Вот черт, забыл отдать ей утреннюю порцию, оставил на крыльце! Ну, ничего, заметит и оприходует. Жена у меня наблюдательная, даже слишком.

Свернув на улицу Розы Люксембург, я прямиком направился к платформе Лысенковец. Машина в будние дни мне ни к чему, мой заслуженный белый «Ниссан» стоит под навесом, дожидаясь своего часа, а жена разъезжает на маленьком юрком «Пежо» цвета морской волны, и то в основном по окрестным имениям, где обитают ее богатенькие клиенты. За последние двадцать лет в округе понастроили немало элитных поселков с затейливыми названиями: «Райские кущи», «Новый Вавилон», «Солнечный город»…

Инь умеет дружить с нужными людьми, иногда они зовут ее на барбекю или фейерверки. Несколько раз она брала меня с собой, мы заезжали на строго охраняемую территорию по заранее заказанному пропуску, и я с классовой тоской рассматривал дома, похожие на правительственные резиденции, – с бассейнами, кортами, лужайками для гольфа, конюшнями, даже компактными ипподромами. Боже, сколько же украдено в Отечестве за 30 лет капитализма! За эти деньги два коммунизма можно было бы построить…

Но особенно впечатлила меня латифундия Гильдина. Наверное, потому, что я бывал там при советской власти и хорошо запомнил пансионат «Светлые дали» с большим прудом и скромными дачками для номенклатуры среднего уровня. От былого там остались только водоем да трехэтажный корпус для обслуживающего персонала, остальное изменилось до неузнаваемости. Дощатые домики с номерами на фронтонах снесены, и построен настоящий Версаль с фонтанами и куртинами. Отмечали очередную годовщину торговой сети «Продмагия».

Сначала над обширной английской лужайкой стоял всхлип массового поглощения сотен живых устриц. Официанты так часто хлопали пробками шампанского, словно здесь шла ожесточенная перестрелка, как на Донбассе. После разнообразных закусок, холодных и горячих, когда желудок, казалось, не мог вместить уже ни кусочка, принесли барашка, целиком зажаренного на вертеле, и осетра размером с безэкипажный катер. Хозяин не спеша обходил гостей с бокалом, вежливо, но кратко общаясь. Одет он был в льняную пару, примерно такую же носил махатма Ганди. Внешне магнат смахивал на старшего научного сотрудника, почти облысевшего от умственных усилий, но следящего с собой. В молодости он был, судя по всему, шевелюристым красавчиком, похожим на какого-то советского киноактера.

Около нас Гильдин задержался, и мы общались под ревнивыми взглядами прочих гостей.

– О, Инна Викторовна! Душевно рад вас видеть в моем захолустье! – Он улыбнулся металлокерамикой, замечательно имитирующей молодые зубы и стоящей невероятных денег.

– Спасибо за приглашение, Даниил Захарович! – расплылась Инь. – Хочу вам представить моего мужа…

– Помилуйте, кто же из нас, недобитых советских интеллигентов, не знает Всеволода Ригина с «АРТ-канала»! Очень, очень рад! – Он протянул мне руку, с удивлением оглядывая мою густую прическу, выгодно отличающуюся от его волосяных остатков.

– Обоюдно, – ответил я.

– Смотрю, смотрю ваши передачи, если удается. Но вы, воля ваша, часто что-то недоговариваете, скрываете свое подлинное мнение…

– А вы разве от налогов не уходите? – парировал я.

– О, хитрец! Я к вам еще подойду. Давайте выпьем за молодость и любовь, которую не вернешь ни за какие деньги!

– Я за рулем… – попыталась уклониться Инь.

– Ерунда, с каких это пор вы стали перестраховщицей? Пейте! Я дам вам человека из моей охраны, он отвезет вас с супругом на вашей машине домой, а потом вернется на такси.

– Ну если так…

Мы чокнулись, и жена безоглядно налегла на розовую «Вдову Клико». Я предпочел 18-летний ирландский односолодовый вискарь.

…Когда молчаливый парень в черном костюме вез нас домой, я тихо спросил:

– Слушай, откуда ты его знаешь?

– Здрасте – забор покрасьте! Я уже лет пять Гильдина стригу и всех его домашних.

– А раньше? Мне показалось, вы и раньше…

– Раньше? Ну, да, он ходил ко мне в «Чародейку», работал в «Новоарбатском», рядом, а потом его перевели в другое место. Надолго. Ревнуешь, что ли?

– Ну вот еще… – хохотнул я, подумав: «А не за него ли, голубушка, ты замуж собиралась?» – но промолчал, все равно не скажет.

«Никто не вырвал имени на свет ни верностью, ни мужеством, ни словом…» (Юрий Кузнецов.)