У Инь крепкая нервная система, она может долго стоять в пробках, хотя у поворота на федеральное шоссе всегда жуткий затор и заранее рассчитать время прибытия в пункт назначения невозможно. А если еще крякающим кортежем поедут «слуги народа» с мигалками, пиши пропало: остается скрипеть зубами и тепло вспоминать штурм Зимнего, памятный нашему поколению по советским фильмам. Зато на электричке – милое дело: через сорок минут ты на Комсомольской площади, одна остановка на метро, пять минут пешком, и вот он, особнячок «АРТ-канала» в Большом Харитоньевском переулке, рядом с еврейской спортивной школой, где во времена моего отрочества был Бауманский райком комсомола, а до революции приют для девочек-сирот с обучением швейному ремеслу. Интересно, что начнется, если где-то прибить крошечную табличку «Русская спортивная школа»?

Я шагал по укатанной щебенке, напевая под нос почему-то «Гренаду». Ах, эти старые песни, они так въелись в мозг, что и в предсмертном бреду наши люди будут хрипеть: «Широка страна моя родная, много в ней лесов полей и рек…» Почему? Потому что музыка отменная и стихи внятные. Государство, где не сочиняют патриотических песен, которые можно затянуть хором за столом после хорошей выпивки, обречено на гибель.

Размышляя таким образом, я шел к станции. Из-за заборов справа и слева поднимались старые корявые яблони с поздними желтыми плодами, видимо, антоновкой, торчали зеленые кусты сирени с ржавыми охвостьями, которые в июне были белыми или лиловыми душными гроздьями. Сквозь старый редкий штакетник рябили игольчатые шары астр. Старичок, одетый наподобие огородного пугала, перекапывал под зиму грядку. Иван Петрович, генерал-лейтенант в отставке, когда-то нажатием кнопки мог стереть в пыль пол-Европы, а теперь, с трудом разогнувшись и держась за поясницу, машет мне старой обвислой шляпой. В ответ я, вспомнив армейскую молодость, бодро перехожу на строевой шаг, приложив подрагивающую ладонь к козырьку кепки.

– Вольно! – весело разрешает вдогонку бывший полководец.

Настроение у ветерана прекрасное, еще бы: его участок приписан к Генштабу, а там все документы на землю в полном порядке. Счастливчик! Интересно, что чувствуют люди, утратившие власть, – досаду или облегчение? Скучает Иван Петрович по своей ядерной кнопке или счастлив, что теперь нажимать ничего не надо, пусть об этом голова болит у других. Пора как-нибудь зайти к нему на чай (давно зовет), поговорить, расспросить, он обещает почитать кое-что из своих секретных записок, но ведь главного все равно никогда не расскажет. Знаю я эти воспоминания бывших начальников, что-то вроде мемуаров знаменитых дам общего пользования, они описывают все до мелочей: кто как был одет на приеме, у кого какие бриллианты сияли в ушах, что подавали на десерт, что сказал на прощанье известный острослов, но о том, кто и за сколько их тараканил, ни одним словом не обмолвятся…

Я шел, с грустью разглядывая уходящую натуру. Скоро, очень скоро вся эта дачная семейственность закончится: от нас, лысенковцев, останутся единицы, да и другие тоже исчезнут под напором времени. Старых низких штакетников остается все меньше, сносят темные, покосившиеся дома с верандами… Безуспешные потомки баловней советской власти продают дачи нынешним воротилам на слом. Земля здесь золотая, а после того, как заработает лыжный спуск с Лысой горы и наполнится водой овраг, станет платиновой. Дальше все по отлаженной схеме: сначала вокруг участка возводят временный забор из профиля, роют котлован, как для бомбоубежища, завозят жуткое количество стройматериалов, пригоняют ораву гастарбайтеров, отдыхающих сидя на корточках, и ударными темпами городят готический замок, викторианский особняк, шале, модерновую кубатуру или, кто поумней, супертерем из оцилиндрованного бруса – да такой, что царь Алексей Михайлович Тишайший взбесился бы от зависти и порубил головы зарвавшейся челяди. В последнюю очередь возводят почти крепостную стену – не ниже трех метров, с автоматическими воротами, поверху вьется колючая проволока под напряжением. Оно и понятно: награбленное надо охранять. А на каждой чешуйчатой крыше, как зеркало во лбу отоларинголога, – спутниковая «тарелка».

Потянуло гарью. Кто-то, несмотря на строжайший запрет, жжет на участке опавшие листья. Не боятся, сукины дети, сгореть: у каждого в офшорах запасено на десяток таких дачек. Я миновал перекресток с Розой Люксембург и вышел на финишную прямую. Тут старых домов совсем не осталось. Когда-то это была милая, почти сельская улочка со скамейками у калиток и кустами золотых шаров, а теперь она напоминает ущелье между высоченными стенами, с них, точно хищные птицы, смотрят вниз камеры, записывающие все, что происходит внизу. Клара упирается в Пристанционный проезд, носивший когда-то имя Ворошилова. Там прежде было скромное сельпо с вечно беременной продавщицей Нюрой, а теперь аж целый «ВкусВилл».

Мне вот что неясно: назвать улицу именем Ленина – это еще понятно: вождь, как-никак, мирового пролетариата. Но Урицкий тут при чем? Я читал, что и застрелил-то его полоумный Канегисер из-за каких-то там кокаиново-голубых разборок. Марафета и мужеложства в те годы было выше крыши. «Все мы бражники здесь и блудницы». А Роза Люксембург зачем нам в краю родных осин? За что ей-то такая честь? Революцию в Германии эта хромоножка вместе со своим недоделанным рыцарем Либкнехтом профукала. Можно сказать, из-за их провала увозили на «марусях» твердокаменных троцкистов, так и не дождавшихся мирового пожара, а следом из казенных дач исчезала шумная местечковая родня, перескакивавшая с ломаного русского на родной идиш.

Из ленинской гвардии тут остались только потомки Льва Добина, старого большевика, управлявшего цементным трестом. Нет, его тоже посадили, кажется, за «пересоленный» бетон, из-за чего прорвало плотину и утонули строители. Он был человек небедный, служил одно время в Концессионном комитете у Троцкого и дачу построил за свой счет, а личную собственность редко конфисковали даже тогда. К тому же Добин сразу разоружился перед партией, свалив вину на главного инженера из бывших, его-то и расстреляли в конце концов. Проштрафившегося Льва подержали на Лубянке, понизили и назначили начальником Тоболлага, где он ввел строго научную организацию труда, получив за это орден.

Его младшая дочь, восьмидесятилетняя Этерия Львовна, и доныне бродит по нашему поселку, нацепив все семейные бриллианты: боится оставлять в доме без присмотра. Прежде она со мной тепло здоровалась, каждый раз сообщая, что с интересом смотрит все мои передачи. Но вот недавно, даже не ответив на приветствие, эта карга глянула на меня с ненавистью и спросила скрипучим старушечьим басом:

– Как вы посмели?

– Что? – оторопел я.

– Назвать его по имени-отчеству?

– Кого?

– Сталина!

– А как я его должен был назвать – Коба?

– Палач! Пахан! Убийца! Тиран!

– Учту на будущее, – кивнул я, решив не напоминать разъяренной бабке о заслугах ее собственного папаши.

С тех пор Этерия Львовна со мной не здоровается, проходит мимо с таким видом, будто я служил в расстрельной команде, а вот Добин-старший руководил детским туберкулезным санаторием, а не Тоболлагом. Черт их, пламенных революционеров, разберет! Как говорит системный антисемит Петя Шуринов: «Не пытайся понять евреев, они сами себя не всегда понимают…»

Показалась платформа, а на ней фигурки ожидающих пассажиров. Я остановился и резко, так, что хрустнула шея, оглянулся. Бездомная собака, понуро шедшая следом, села и посмотрела на меня с выжидательной тоской, но отвела глаза в сторону, чтобы не встретиться взглядами. Деликатный зверь! Безлюдная дачная улица просматривалась насквозь. Снова не успел!

Давным-давно я где-то прочитал, что мир, который мы видим, слышим, обоняем, осязаем и так далее, в реальности не такой, как мы воображаем, исходя из ощущений. Он совсем другой. Какой именно? Никто не ведает. Возможно, без наблюдателей он вообще не существует, ведь небо голубое, пока на него смотрят мои глаза, а какое оно на самом деле – черт поймет. Воздух пахнет лиственной гарью, пока его вдыхает мой нос. Вороны каркают, пока испускаемые ими звуковые волны воспринимает мое ухо. А вот эта маленькая рыжая ягодка на рябине горчит лишь потому, что я оторвал ее от кисти и положил в рот. Если бы не пожевал – не горчила бы. Впрочем, после заморозков она станет слаще, но лишь в том случае, если я снова ее попробую. В общем, без наблюдателя нет внешнего мира. Это как в музее: когда мы входим в зал с картинами, смотрительница включает свет, а когда выходим – гасит. И Главный Смотритель делает то же самое ежесекундно для всех нас, ибо Он вездесущ. Однако если очень быстро обернуться, то можно застичь врасплох то самое Нечто, которое невидимо стоит у нас за спиной. Я давно уже так вот оглядываюсь – резко, внезапно, стремительно, почти молниеносно, еще чуть-чуть – и шею себе сверну, но всякий раз опаздываю: Главный Смотритель успевает зажечь свет.

Пес все-таки глянул мне в глаза, мол, ты уж, человек, определяйся: кормить будешь или камнями швыряться? Интересно, если люди исчезнут все до единого, а из «наблюдателей» останутся лишь собаки, Смотритель и для них будет щелкать выключателем? Надо спросить у Свинока, но только до того, как он махнет третий стакан, потом теологические споры с ним невозможны, как половая гармония дельфина и русалки.

Я глянул на часы, ужаснулся и помчался, а точнее – потрусил к платформе. Конечно, расписание электричек тоже существует лишь тогда, когда на него смотрят, но если я не успею на 11:16, следующая придет через полчаса, а значит, я опоздаю на тракт, на грим и получу втык от Роз-Мари, а то и от Дона. Кстати, он хотел сегодня со мной серьезно поговорить. Скорее всего, о моей стычке с этой старой стервой Мананой, а может быть, и о перспективах… Слухи о его отставке давно витают в коридорах «АРТ-канала». Это очень плохо, особенно для возрастных сотрудников, – начнется кадровая революция. Теперь принято являться на хозяйство с командой своих собственных идиотов, а всех прежних работников, несмотря на опыт и заслуги, гнать поганой метлой. Так, поголовно, меняют персонал только в традиционных борделях в связи с переориентацией на голубую клиентуру.

«Куда пойду, где преклоню колени, к какому алтарю прижмусь горячим лбом?» (Кажется, Надсон.)