– Я возьму вашу машину? – утвердительно спросил зять, доев блинчик, плавающий в меду, как Австралия в океане.

– Зачем тебе? – полюбопытствовал я: в позапрошлый раз он вернул мой старый добрый «Ниссан» с треснувшим задним бампером, так как, сдавая назад, в зеркало принципиально никогда не глядит.

– Надо еще кое-какие вещички от Жоры Уткина забрать.

– Переезжает?

– Переехал. Насовсем.

– Не понял.

– Помер.

– Когда?

– Неделя.

– Как? Он же твой ровесник.

– Передоз.

– Кошмар! Жалко парня! Похоронили?

– Нет. Завтра.

– А что так долго?

– На криминал проверяли.

– Где похороны?

– В Донском крематории. А пепел он завещал развеять в том месте, где погиб Цой.

– Ты там особо на чужое барахло-то не налегай, – предупредил я, зная, как он падок на халяву. – С наследниками проблем потом не оберешься.

– Все в ажуре! Жорж мне сто раз говорил: если загнется, я могу взять на память все, что понравится. А наследники приезжали, плюнули и уехали: ничего там путного не осталось, все на кокс спустил. Немного убитого винила, старая посуда, ноты, книги… Да кого книги теперь интересуют?

– Не скажи… Если будет что-то интересное, вези сюда – разберемся. А дача кому достанется?

– Он эту халупу продал под снос с отсрочкой. Тем и жил. На днях сломают. Хозяин большую стройку затевает, торопится, хочет до снега на землю выйти. – Зять щегольнул профессиональным выражением, оставшимся со времен его подрядной авантюры, дорого нам обошедшейся. – Мужик со средствами. Хостелы для мигрантов держит.

– Хостелы? Красивое слово. По-русски – ночлежки. Ты, надеюсь, ему свои услуги не предлагал?

– Нет, – коротко соврал Артем.

– Дом-то пустой стоит? Не растащили бы книги…

– Почему пустой? Жорик к себе гастарбайтеров пустил. Они еле по-русски волокут, книгами не интересуются.

– А ты-то откуда знаешь?

– Проведывал – друг все-таки… – ответил Гепард, отводя глаза.

Легко догадаться – он возил к приятелю своих подружек, пускал пыль в глаза: «Утконоса» еще помнили, к тому же там всегда наготове дармовая койка для внебрачных шалостей, а лишних денег на номер в почасовом отеле у зятя нет. Но я сделал вид, что ни о чем не догадываюсь: у него с Веркой после многих лет брака, принесшего двух детишек, похоже, заключен пакт о невмешательстве в личную жизнь друг друга. Пусть сами расхлебывают.

На кухню явилась Инь, причесанная и накрашенная к выходу, в джинсовом брючном костюме, который обычно надевает в дорогу. Жена подняла крышку, заглянула в блинницу и, обнаружив серьезную недостачу, сердито посмотрела на нас.

– Как не стыдно! Это же Павлику!

– А мне, значит, нельзя? – осерчал я и вообразил пышногрудую и крутобёдрую деву, несущую мне в постель кофе и целое блюдо ванильных оладьев с изюмом.

– Тебе нельзя. Ты и так уже в телевизор не влазишь. Все спрашивают: «А что это твой Сева так разожрался?»

– Хорошего человека должно быть много…

– Хороший человек, ты сегодня поздно? – спросила она, явно уловив запах «Кензо».

– Не рано. Сначала на работу, потом стендап для «Театрального разъезда» записываем, – привычно соврал я.

– Где?

– В «Табуретке».

– А на прошлой неделе?

– На прошлой неделе была «Табакерка».

– Да, верно… Смотри, заразу в дом не принеси!

– Ты про ковид, что ли?

– И про него тоже. Значит, в шесть будешь?

– Нет.

– Почему? – равнодушно нахмурилась Инь.

– С Шурином встречаюсь.

– Ну-ну… Не нажрись!

– А ты? – молвил я, чмокая ее в щеку, пахнущую утренним кремом. – Ты, кажется, опаздывала?

– Клиент перенес время. У него возникли какие-то проблемы…

– У него или у «Продмагии»? – с чуть заметным сарказмом уточнил я, намекая на слухи о скором банкротстве этой торговой империи, лишь недавно выпутавшейся из громкого налогового скандала.

– Тебе-то какая разница? – огрызнулась жена. – Лучше подумай, где взять деньги!

– У меня идея: попроси у своего Гильдина! Для него это мелочь.

– Я подумаю.

Инь, равнодушно оценив мой «выглянд», нажала кнопку на кофемашине и хмуро наблюдала, как пенная струя с шипением наполняет чашку. Жена изменилась в последнее время, во взгляде появилась мечтательность, странная в таком возрасте, и однажды, готовя фарш для голубцов, она напевала из «“Юноны” и “Авось”»: «Ты меня на рассвете разбудишь, проводить, необутая, выйдешь, ты меня никогда не забудешь, ты меня никогда не увидишь…»

Со второго этажа, скрипя ступеньками, спустилась заспанная Вера в белой майке до колен, на груди изображен кулак с характерно оттопыренным средним пальцем, а ниже надпись: «Fuck off!» Русые волосы спутаны, на лице – утренняя ненависть к человечеству.

– Здорово, Гингема! – улыбнулся я.

– Здорово, Го-го! – отозвалась дочь.

Такой ник (в честь злой волшебницы из книжки «Волшебник Изумрудного города») появился у дочери не случайно: в интернете ее считают одной из самых свирепых блогерш. А Го-го – это я, «говорящая голова», безобидная милая аббревиатура. Дочь склонна к полноте, видимо, в бабушку Катю, поэтому постоянно сидит на диете, героически голодает, что делает ее раздражительной, нетерпимой, резкой, но как раз эти качества привлекают пользователей, у нее уже столько подписчиков, что на Веркином блоге «Отвали, урод!» кое-какие фирмы размещают рекламу, и она – с ума сойти – зарабатывает приличные деньги, даже выдает на карманные расходы Гепарду. Ландшафтный дизайн давно забыт, и наш дачный участок скоро станет похож на северные джунгли.

– Чем это воняет? – поморщилась она.

– Вот – испекла! – Инь бросилась к ней с блинчиками.

Но дочь гневно отвергла материнский порыв, скривившись так, словно ей предложили на завтрак крысу, фаршированную тараканами. Затем она, как малознакомого покойника, поцеловала в щеку мужа, с плохо скрываемым отвращением приняла ответное лобзание, такое же ритуальное, и достала из холодильника йогурт нулевой жирности. Бедное дитя! Как же мне ее жалко! Ведь жизнь – это еда и секс с перерывами на вынужденное служение обществу.

– Слышал, Го-го, про могилу Малевича? – спросила Гингема, съев ложку простокваши как лекарство, вроде гадости моего детства – рыбьего жира, он теперь называется «Омега-3» и стоит недешево.

– Пока нет.

– Интернет бурлит.

– Надо посмотреть. У меня как раз сегодня сюжет о «Синем квадрате».

– Кто придет?

– Мулова и Абрамцев.

– Жесть! Как ты можешь с этими дебилами разговаривать?

– Работа такая, дочка.

– А чего это ты сегодня так вырядился? – поинтересовалась она с понимающей усмешкой.

– Ничего я не вырядился, оделся как всегда…

– Влюбился, что ли? Хотя ты на это уже неспособен. Скорее всего, плановый левак.

– Вера, подбирай выражения, с отцом разговариваешь! – Инь одобрительно одернула дочь.

Мы с зятем грустно переглянулись, как терпеливые самцы, вовлеченные в многовековой, освященный традицией, но безуспешный эксперимент по сохранению моногамного брака.

– Как там Зинка? – спросил я, чтобы перевести разговор на другую тему.

– Час с ней вчера по скайпу говорила, – ответила Гингема. – Все хорошо. Учит немецкий. У нее там какой-то мальчик появился – филиппинец. Дядя Тёма привет всем передавал, особенно тебе – Го-го!

– Угу… – кивнул я, понимая, что шурин таким образом напоминает мне про 10 тысяч евро.

– Филиппинец? Негр, что ли? – вскинулся Артем.

– Сам ты негр, Пальчиков! А хоть и негр, это ее жизнь, – буркнула Верка, с ненавистью доедая нулевой йогурт.

– Не хотелось бы черного внука… – вздохнула Инь.

– Ну, филиппинцы, скорее, не черные, а коричневые, – успокоил я. – В хорошем смысле. А расовый тип у них – южномонголоидный.

– Час от часу не легче! – озаботилась жена. – Откуда ты все это знаешь?

– У нас на канале был цикл «Какого мы роду-племени?». Но ты же не смотришь мои передачи.

– Когда есть время, смотрю.

– А я против коричневых монголоидов, – твердо произнес Гепард.

– Тебя, Пальчиков, если что, никто даже не спросит, – скривилась Гингема. – И с чего вы взяли, что она замуж собралась?

– Я отец!

– Отец, будешь жрать столько чеснока – я тебя отселю! Понял? Девочке всего шестнадцать лет. Мне в этом возрасте вообще нравился Майкл Джексон.

– Бывает, – согласился я, вспомнив ее первую любовь – громадного фитнес-тренера с выпученным лицом, словно он взял на грудь штангу и не знает, что теперь с ней делать.

В это время вбежал на веранду раскрасневшийся Павлик: на шампуре корчились оранжевые слизни.

– Двадцать! – гордо доложил внук.

– Молодец, сынок, двести рублей заработал! – похвалил зять.

– Сто девяносто пять, – поправил я.

– Почему?

– Один совсем маленький, только на пятерик тянет…

– Убери сейчас же эту дрянь! – закричала Гингема. – Меня и так тошнит!

– Ну что ты истеришь! Ребенок борется с вредителями, учится зарабатывает деньги, – возразил Артем.

– Да уж, ребенок, в отличие от отца, уже зарабатывает…

– Вера! – снова вмешалась Инь. – Пойдем, надо поговорить. А ты, Павлик, отнеси червяков на крыльцо, вымой руки и покушай блинчики!

– Нет, я сначала их поджарю. Дайте спички!

– Потом поджаришь, блинчики остынут.

– Ладно, мне пора… – Я допил кофе и встал.

– Ты не видел наши загранпаспорта? – спросила жена с лестницы. – Они в трюмо лежали.

– Теперь в красной коробке. Зачем тебе?

– Хочу посмотреть, когда у нас «шенген» заканчивается. Есть интересное предложение на Новый год. Почти даром. У вас же каникулы на канале будут?

– Будут. А деньги?

– Говорю же, почти даром.

– Надо сначала за землю рассчитаться.

– Попроси у своих дружков! Они у тебя зажиточные, – тонко улыбнулась Инь, снова принюхиваясь к «Кензо». – Шурину привет!

Ничего не скроешь от бабской бдительности! Если верить редкому вруну Юлику Семенову, в девичестве Ляндрусу, тихушник Штирлиц за границей жене не изменял и порочащих связей не имел. Супругу один раз ему доставили тайно из СССР в Берлин и на расстоянии предъявили, чтобы разведчик не забыл, как она выглядит. Но его стабильное мужское одиночество лично у меня вызывает недоумение. Странно, что папаша Мюллер ничего такого не заметил. Неужели почти двадцать лет Штирлиц, он же чекист Владимиров, не прикасался к женщинам? Не верю, хоть убейте! В бордель-то наверняка время от времени заглядывал. Если бы он намертво воздерживался, ему бы давно из Центра шифровку прислали: «Юстас, ты охренел?! Срочно заведи себе бабу! Примут за гомика, а это после “ночи длинных ножей”, когда покончили с голубыми штурмовиками Рэма, – провал!» Пришлось бы через расовый отдел подыскивать дебелую арийку, чтобы отвести подозрения в мужеложстве, за это в Третьем рейхе сурово карали. Но, имея под боком немецкую жену или сожительницу, картошку в камине не испечешь и «Полюшко-поле…» не споешь – фрау сразу же в гестапо побежит. Значит, все-таки – бордель. Но если бы Татьяна Лиознова показала нам хоть один эпизод, где штандартенфюрер, оставив в наемной постели утомленную блондинку, натягивает на мускулистые плечи помочи эсесовских галифе, кто бы тогда доверил ему радистку Кэт с двумя младенцами? И кто бы рыдал, глядя на его нежно-трагическую встречу без прикосновений с женой в кафе «Элефант»?! Никто. Вот это и есть искусство!