Тем же воскресным вечером, между девятью и десятью, в уже наступивших сумерках, некий шутник дал полный залп страха в Новой библиотеке Куинс-колледжа.

Происшествием в библиотеке и завершился этот тревожный, суматошный день.

Доктор Арнольд Хьюит, магистр Куинс-колледжа, отказался отвечать на вопросы полиции и прессы. Хотя большинство студентов едва ли воспринимали доктора Хьюита как преподавателя, сам он с гордостью именовал себя Септимусом Хьюитом, профессором латыни, и вел два интересных курса: один посвященный поэтам, драматургам и историкам, другой – средневековой латинской прозе и поэзии.

Лысый, с выступающим кадыком и глазами, раздраженно щурившимися над очками для чтения, он скорее походил на проницательного дельца (каковым он и был) или человека света и даже щеголя (каковым также являлся).

Уединившись в своем кабинете в большом белом каркасном доме с колоннами, расположенном на участке в самом конце Колледж-авеню, доктор Хьюит общался с миром только по телефону. Заявив, что на данный момент ему сказать нечего, он добавил, что всеми вопросами занимается его заместитель, находящийся сейчас в Красном коттедже.

С самого утра и до вечера возле колледжа наблюдалось настоящее столпотворение – полиция, репортеры и зеваки; в конце концов машины заполнили Харли-лейн настолько, что дорогу пришлось перекрыть.

Хотя вокруг Роуз Лестрейндж ходило множество слухов и домыслов, полиции и прессе понадобилось меньше трех часов, чтобы узнать о ней все, что касалось, по крайней мере, открытой, внешней стороны жизни этой женщины.

Мисс Лестрейндж, появившаяся на свет в Балтиморе тридцать один год назад, была дочерью Старого Ника Лестрейнджа, владевшего сетью газет по всей стране. Образование она получила сначала в нью-йоркской школе для девушек из высшего общества, а затем в Швейцарии. Когда в 1938 году Старый Ник умер, газетную империю продали, а его деньги разделили между Роуз и ее матерью, которая в скором времени последовала за супругом.

В рапорте полиции указывалось на то, что в семье «…и ранее отмечались случаи психического нездоровья. Дед Роуз покончил с собой, приняв стрихнин, отравление которым, как известно, вызывает мучительную смерть».

Никаких скандалов, связанных с мисс Лестрейндж, или, по крайней мере, упоминаний о таковых обнаружить не удалось. Она была трижды помолвлена, но каждый раз разрывала помолвку сама.

В разговорах и обсуждениях, касающихся трагедии на Харли-лейн, все чаще и все громче звучало слово «самоубийство». И следует отметить, что Арнольд Хьюит был прав, когда заявил, что передал это дело в надежные руки.

Те, кто сомневался в надежности этих рук, не видели доктора Сэмюэла Кента в аудитории, когда он, бесстрастный и невозмутимый, смело противостоял шквалу вопросов от молодых людей, объятых полемическим задором. Столь же терпеливо и доброжелательно он встретил и натиск вежливого, но настойчивого детектива – лейтенанта Хендерсона.

Орудием убийства (идентифицированным доктором Кентом) послужил кинжал XVIII века с узким стальным клинком, заточенным с обеих сторон, серебряной рукоятью и навершием, инкрустированным перламутром. Судя по всему, кинжал регулярно полировали и затачивали.

Согласно предварительному заключению судмедэксперта, смерть наступила между часом и тремя часами ночи в воскресенье с возможной погрешностью в полчаса в ту или иную сторону. Когда тело увезли для последующего вскрытия, напряжение несколько спало.

Тут, наверное, стоит добавить один любопытный момент. Доктор Кент имел привычку, о которой хорошо знали в Куинс-колледже, но не за его пределами, и которая слегка позабавила даже лейтенанта Хендерсона и окончательно расположила к нему репортеров.

Читая свою знаменитую серию лекций о Тюдорах и Стюартах, доктор Кент то и дело снимал и надевал очки в роговой оправе. При этом он каждый раз доставал из кармана толстый рулон туалетной бумаги, машинально отрывал кусочек, тщательно протирал стекла, водружал очки обратно на нос и ронял использованную бумажку на пол.

За тридцать лет в колледже к ритуалу привыкли, никто уже не смеялся, а студенты его даже не замечали. Но реакция полиции и прессы, когда доктор Кент, отвечая на вопросы в обставленной чиппендейловской мебелью гостиной и совершенно позабыв, где находится, совершил свое привычное действо, была такова, что лейтенанту Хендерсону пришлось стучать кулаком по столу, дабы восстановить порядок.

«А теперь вернемся к кинжалу. Уверен ли свидетель, – спросил лейтенант Хендерсон, – что кинжал принадлежал мисс Лестрейндж?»

Доктор Кент заявил, что уверен.

«Хорошо, но почему его всегда держали в таком состоянии, заточенным и отполированным?»

На этот вопрос доктор Кент ответа не знал. Но все же, когда он с женой однажды ужинал в коттедже, мисс Лестрейндж заметила, что ей нравится, когда сталь остра.

«Если уж на то пошло, чудна́я какая-то была покойница», – заметил лейтенант.

Доктор Кент не согласился с таким определением, но, учитывая те факты о ее семье, которые только что стали известны…

«Что ж, спасибо. – Именно это лейтенант Хендерсон и имел в виду. – Но вот что странно. Мисс Лестрейндж села перед зеркалом и просто-напросто нанесла себе удар кинжалом в сердце, как делают иногда женщины-самоубийцы. Не потому ли, что она была в депрессии? Или ее что-то тревожило? Может быть, молодой человек?»

В этот момент, по случайному совпадению, которое могло как помочь, так и навредить следствию, в комнату вошел сержант Биллингс с миссис Джудит Уокер, которую он разыскал лишь потому, что она была единственной соседкой и могла что-то знать.

Реакция рыжеволосой миссис Уокер на последний вопрос была столь примечательна, что лейтенант Хендерсон на некоторое время полностью переключился на нее. Он вовсе не намерен донимать миссис Уокер расспросами, поэтому будет краток:

«Питала ли покойная особый интерес к какому-то мужчине?»

«Да, питала», – сказала миссис Уокер.

«А нельзя ли поконкретнее?»

Тут миссис Уокер пожелала сделать оговорку: она уверена, что в отношениях между мисс Лестрейндж и этим молодым человеком не было ничего неприличного или даже нескромного. Мисс Лестрейндж была особой меланхоличной и склонной к депрессии даже из-за небольшого недопонимания…

«Что ж, как скажете, но все-таки кто этот мужчина?»

Миссис Уокер ответила, что лично с ним не знакома, но смогла описать как самого молодого человека, так и его машину.

«Не навещал ли он вчера вечером мисс Лестрейндж?»

«Нет».

«А кто-нибудь другой приходил к ней минувшей ночью?»

«Нет».

«Миссис Уокер слегка колебалась, прежде чем ответить, не так ли?»

«Нет!»

Этот последний односложный ответ, прозвучавший тревожным колоколом, был лишь частью допроса доктора Кента и миссис Уокер, начавшегося в половине девятого утра и продолжавшегося до двадцати минут шестого вечера, когда Тоби Сондерс позвонил Марку Рутвену и сообщил последнюю информацию.

Тоби, как и Марк, высланный доктором Кентом с места расследования, все же остался, смешавшись с толпой. Находясь там, где на него не обращали внимания и лишь отталкивали, чтобы не мешал, он сумел услышать большую часть вопросов и ответов через распахнутые окна.

Время от времени он перебегал через дорогу к дому Джудит Уокер и звонил Марку.

– Вот так да! – От громкого голоса Тоби в трубке затрещал угольный порошок. – Джудит и старик прикрывают колледж. Рисуют нашу Роуз нежной, чистой и непорочной, ну просто невинной овечкой, лишь чуточку меланхоличной и потому склонной втыкать себе в грудь кинжал.

– Ну ты же сам утверждал сегодня утром, что это самоубийство.

– Официально я и сейчас это говорю. – В голосе Тоби мелькнула и пропала неприятная нотка. – Так или иначе, больше всего меня восхищает старик. Держится весь день и не проглотил ни крошки, пока Хендерсон не заказал сэндвичи и кофе из аптеки. Надо же, столько говорить и при этом ни разу не солгать. Все построено на намеках. Кстати, ты уже побрился и привел себя в порядок?

– Да. И это бесконечное ожидание действует мне на нервы. Когда полиция хочет нас допросить?

– Они не хотят нас допрашивать. По крайней мере, пока.

– Ты не забыл, что это мы обнаружили тело?

– Нет, но доктор Кент и это объяснил. Мы с ним шли в Куинсхейвен за воскресными газетами – это правда. А что до тебя, то какой-то таинственный незнакомец в панике позвонил тебе и сказал, что Роуз Лестрейндж покончила с собой. Естественно, как друг, ты сразу же бросился туда. Как тебе такая версия?

– Сойдет, да только это неправда.

– Станет правдой, если ты просто процитируешь услышанные слова, ведь процитируешь? – Тоби перешел на просительный тон. – Ты только не усложняй, ладно? Чем проще, тем лучше. Не искушай судьбу. К тому же, за одним небольшим исключением, которое меня беспокоит, все факты указывают на самоубийство, даже книга, которую Роуз читала перед тем, как ударить себя кинжалом.

– Вот как? – насторожился Марк.

– Да! Это был роман «Женщина в белом» нашего викторианского друга с бакенбардами. О некой одинокой женщине по имени Анна Кэтерик.

Марк глубоко вздохнул:

– Кстати, Тоби, как называлась книга, которую мисс Лестрейндж взяла у меня прошлым вечером?

– Да я же только что сказал! Это была…

– Нет-нет. Подумай! Ты же сам рассказывал, как Роуз прижимала книгу к груди, а значит, видел название. Или если не ты, то Кэролайн его видела. И Бренда тоже. Вспоминай!

Некоторое время в трубке слышалось только дыхание.

– Давай, Тоби! Какое было название?

– Что-то вроде «Армадейл», – прошептал тот.

– Верно. Она забрала книгу с собой. А потом, посреди ночи – вернее, под утро, – кто-то унес мой аннотированный экземпляр «Армадейла» из спальни и подменил его на «Женщину в белом», тоже с моими пометками.

– Послушай, Марк! Зачем кому-то это делать?

– Не знаю. Понятия не имею.

– Может, сама Роуз…

– О нет, это тоже не сходится. Когда мы нашли мисс Лестрейндж утром, брызги крови уже высохли, а тело окоченело. И как ты сам мне сказал, врач определяет время смерти между часом и тремя ночи, плюс-минус полчаса.

– Ну и?

– Ну и вот что. Бренда ушла отсюда приблизительно без десяти двенадцать. Мой экземпляр «Женщины в белом» еще был здесь. Затем, как я тебе говорил, я поднялся в кабинет и сидел там до четырех утра. Понимаешь, что это значит?

– Я не дурак, Марк.

– Правильно! Значит, кто-то вошел в этот дом – входная дверь не была заперта – после того, как я лег спать в четыре часа. Кто-то взял «Женщину в белом» с полки в моем кабинете и подменил на другую книгу. Вернувшись сюда утром, я поднялся в кабинет и проверил. Мой экземпляр «Армадейла» с вырванными титульным листом и еще несколькими страницами в начале снова стоял на полке.

– Может, ты…

– Ошибся? Нет, Тоби. И не спрашивай, зачем кому-то понадобилось вырывать безобидные страницы, – я не знаю. Но факт остается фактом.

– Успокойся, Марк! Расскажем все это полиции?

– Нет, не расскажем. Я говорю тебе только потому, что ты почему-то уверен, будто у меня был бурный роман с Роуз Лестрейндж, и думаешь, что я причастен к ее смерти. Но ты знаешь меня достаточно хорошо, чтобы понять: я бы никогда не стал играть в такие безумные игры, как подмена книг, независимо от того, любовник я или нет.

– Давай кое-что проясним, Марк! Я никогда не думал, что ты ее убил!

– Значит, ты считаешь, что это Бренда? Так?

Марк ощутил холодное покалывание от затылка и выше – то, что образно описывается как «волосы встали дыбом».

– Так что, Тоби?

– Я ничего не утверждаю, – очень тихо сказал Тоби. – Скажу лишь одно: Бренда могла убить нашу Роуз прошлой ночью, и причина – ты.

Холодных иголочек стало больше. Отсутствие Бренды никогда еще не ощущалось так остро, а дом никогда не казался таким пустым. Даже миссис Партридж, которая приходила по будням убирать и помогать с готовкой, по воскресеньям брала выходной.

– Тоби, включи голову, – мягко сказал Марк. – Женщины не убивают друг друга из-за таких причин. Они вообще стараются не обвинять других женщин – гордость не позволяет. А у Бренды и вовсе не было мотива. Джудит Уокер, как ты говоришь, уже рассказала полиции о нынешнем ухажере Роуз Лестрейндж; она сказала мне это сегодня утром по секрету, и поверь, это не я.

– Думаешь, у Роуз был только один такой?

– Тоби, не горячись! Когда Джудит даст подробное описание этого парня и мы узнаем, кто он…

В трубке захрипело.

– Марк, о чем ты? Мы уже знаем, кто он!

– Ты знаешь?

– Да! Джудит дала полиции точное описание, так что вычисляется элементарно!

– Ну?

– Красавчик, лет двадцати трех, вечно улыбается, волосы каштановые со светлыми прядями, редкие зубы; разъезжает на красном с желтым кабриолете «кадиллак». Его отец – один из главных попечителей колледжа. Зовут Чедвик – Фрэнк Чедвик.

Пауза.

– Марк! Марк! Ты еще там?

– Да. Да, я здесь.

– Вот это меня и беспокоит, – взорвался Тоби. – Этот Чедвик – мерзкий тип, терпеть не может, когда кому-то удается урвать то, что не досталось ему самому. Практически все женщины от него без ума, а он этим похваляется. Когда полиция возьмется за него, он с удовольствием расскажет им, что Роуз была далеко не невинной затворницей. И весь образ, который строил Сэм Кент, рассыплется. А лейтенант Хендерсон не дурак… Марк! Тебе совсем нечего сказать?

– Нет. Что тут скажешь?

– Согласен, ситуация не из приятных. Но выбраться можно.

– Выберемся. Если это все…

– Эй! Да что с тобой такое?

– Со мной все в порядке. Спасибо за информацию. Я сейчас перекушу и пойду в библиотеку. Да, знаю, она закрыта по воскресеньям, но я помощник библиотекаря и у меня есть ключ от бокового входа. Если кому-то понадоблюсь – найдут меня там. Еще раз спасибо, Тоби. Пока.

Марк положил трубку, но остался у телефонного столика. Через арочный проем, ведущий в гостиную, был виден стул, на котором прошлым вечером сидела Бренда – белое платье без рукавов, алый поясок, красные туфли и каштановые волосы до плеч. Тоби Сондерс, наверно, выразился примерно так: «Ну как можно быть таким тупым?» Бренда и не собиралась к Джейн Гриффитс. Все это время она была в квартире Фрэнка Чедвика.

Марк взял телефонный справочник Вашингтона и пролистал страницы до нужной буквы. Постоял, захлопнул справочник и аккуратно положил его на полку под столиком.

– Ну и пусть! – произнес он вслух и отправился на кухню – поискать, чего бы съесть.

Но аппетит пропал, так что съел он немного и потом даже не мог вспомнить, что это было. А вот времени прошло немало. Положив в карман три трубки, он набил их и выкурил одну за другой, сидя на кухонном стуле, глядя, как меркнет свет в маленьких окошках над раковиной.

Потом он поднялся наверх, в кабинет, где опустился в мягкое кресло и тупо уставился на стальной картотечный шкаф, в котором хранились материалы для биографии. Он не знал, сколько просидел так, пока сгустившиеся сумерки не заставили его очнуться.

Марк посмотрел на часы. Достал из шкафа кое-какие документы, положил их в картонную папку, а папку засунул в карман. И вышел из дома.

Поскольку Куинс-колледж находился за улицей, на которой он жил, от его дома до ворот колледжа было всего пятьдесят ярдов. Пройдя через ворота, он неторопливо зашагал по длинной и широкой гравийной дорожке, мимо темных корпусов общежития Северного и Южного Мальборо – с одной стороны и административного здания и Вебб-холла – с другой. Впереди, в напоенных запахом скошенной травы сумерках, раскинулась Лужайка, широкая, затененная деревьями.

Марк пошел по огибающей ее дорожке по направлению к Новой библиотеке, находящейся западнее. В темноте проступали очертания статуи Основателя, высеченной из камня и установленной на высоком массивном постаменте. Огоньки в одном или двух окнах оставшихся обитаемыми комнат дрожали отблесками на зеленых листьях, усиливая ощущение одиночества, царившего в этих зданиях, наполненных призраками времени и воспоминаниями.

В нем тоже пробудились воспоминания, вот только…

Он окончил Куинс-колледж до того, как получил степень магистра в Крайст-Черч в Оксфорде. И на танцах, которые устраивали здесь, в гимнастическом зале, встретил Бренду.

Гнев и боль еще давали о себе знать, но их подминали и вытесняли другие чувства, из-за которых он даже не замечал знакомых местечек. В нем шевелились, пробуждаясь, нетерпеливое беспокойство, непокорность, щемящая печаль, вызванная подавленными влечениями и порывами, и что-то еще, чему он не мог дать определения.

– Господи! – пробормотал он вслух. – Если…

Заскрипели механизмы, и часы на доме Основателя пробили первый удар из девяти. К тому времени, когда бой закончился и вибрации стихли, смешавшись с шумом крыльев потревоженных птиц, он поверил, что снова стал самим собой.

Тишина опустилась на кроны деревьев. Марк уже сошел с тропинки и шагал по газону в направлении северо-западного угла Новой библиотеки и маленькой боковой двери, от которой у него был ключ, как вдруг перед ним возникла и метнулась прочь человеческая фигура.

– Кто здесь? – спросил Марк.

Он уже засомневался, что вообще кого-то видел. Тропинка, по которой он шел и с которой свернул налево, вела мимо Беркли-холла к лазарету, теннисным кортам, футбольным и бейсбольным полям.

Здесь, казалось, не было ничего, пока он не разглядел на фоне темной кирпичной стены у боковой двери некое подобие призрачного лица.

– Кто здесь? – снова окликнул он.

– Ты меня напугал, – ответил ему хриплый голос Джудит Уокер.

– Джудит! Что ты здесь делаешь?

– Ты меня напугал, – повторила Джудит. – Вернее, меня напугало то, что я вроде бы услышала. А потом… – Она помолчала. – Мне нужно было увидеть тебя. Тоби Сондерс сказал, что ты будешь здесь весь вечер.

Марк достал кольцо с ключами и направился к двери библиотеки. Мягкая трава заглушала шаги. В темноте мелькнули шея и плечи, остальное скрывало черное платье.

– Пожалуйста, Марк, поверь. Я никогда так далеко не забиралась, даже во время каникул. Но мне нужно сообщить тебе нечто ужасно важное. Можно?

– Конечно! – Марк нашел на кольце нужный ключ, который был гораздо больше, чем ключи от машины или от йельских замков. Он отпер замок и распахнул дверь. – Проходи в библиотеку, а я включу свет.

– Обязательно? Идти в библиотеку?

– Почему бы и нет?

Она придвинулась к нему. Света в небе еще хватало, чтобы оживить жидкие отражения в высоких стрельчатых окнах Новой библиотеки вдоль ее восточного фасада; здесь же, у северной стены, разглядеть можно было только глаза.

– То, что я должна тебе сказать…

– Да?

– Это насчет полиции. Сегодня они не смогли заставить меня признаться, но я ужасно боюсь завтрашнего дня. Будет нечестно оставить тебя в неведении, поэтому я пришла предупредить… Но вот теперь я здесь и не могу! Не могу!

Джудит запнулась и опустила голову. Он внезапно и слишком остро ощутил ее физическую близость; казалось, он чувствовал, а не слышал ее дыхание. Она подняла глаза, чтобы объясниться. Зрачки расширились, и выражение глаз изменилось; то, что он чувствовал, отразилось в них; мысли сталкивались и сливались, словно физические силы. Она было отпрянула, но в следующий момент с готовностью сдалась.

И тут, прямо в темном дверном проеме библиотеки, что-то с мягким шлепком упало с высоты. Дверь медленно захлопнулась.

Джудит, подавив вскрик, вырвалась из его объятий и резко обернулась. Но заговорила лишь через секунду или две.

– Я знала! Я слышала! В библиотеке кто-то есть.