Роуз Лестрейндж много смеялась при жизни.

После смерти ее смех звучал бы еще злораднее.

– Шантаж? – переспросил Марк, лихорадочно пытаясь ухватиться за то, что, как ему казалось, он знал и в чем был уверен. – Но ведь Роуз была богатой наследницей. У нее не было служанки, она сама вела хозяйство. Разве ей не хватало денег?

– У нее их было больше, чем нужно.

– Тогда зачем?

– Она шантажировала не ради денег. Шантаж может быть и ради удовольствия. Позвольте показать, в чем, боюсь, вы были слепы.

Самым странным во всем этом, как отметил про себя Марк, было то, что доктор Гидеон Фелл не проронил ни слова.

Он как будто отстранился от происходящего; его массивная фигура замерла, и в этой неподвижности – Марк готов был поклясться – ощущался едва ли не испуг. Он достал из бокового кармана пеструю коробку с сигарами – к этому времени изрядно опустевшую, – но так и не открыл ее.

– Слепец! – Доктор Фелл произнес это слово тихо, так что оно прозвучало, как гул далекого поезда в тоннеле метро. К кому оно относилось? Возможно, к нему самому. Возможно, оно имело какое-то отношение к тем мыслям, что рождались в его голове, пока взгляд скользил по переулку.

Но это слово преследовало Марка, пока доктор Кент вел его через холл в гостиную, отделанную белыми деревянными панелями.

Дверь в гостиную была наполовину прикрыта. Если в спальне тусклый свет придавал всему мрачный, почти зловещий вид, то здесь яркий свет пробивался даже через замочную скважину – комната была полна серебра: канделябры, кофейный сервиз, чиппендейловская мебель.

– Жаль. – Сэмюэл Кент внезапно остановился посреди гостиной. – Да! Что бы ни думали об этой даме, жаль.

– Чего жаль?

– Она любила жизнь, но ненавидела людей. У нее было, я думаю, все, о чем может мечтать женщина. Красота, здоровье, ум, происхождение, деньги – все дары мира. Но я… я сидел за этим обеденным столом, и ее смех говорил мне о том, что она презирает человечество. Взгляните!

Он на мгновение снял очки в роговой оправе и указал ими на развешанные по стенам карикатуры в рамках. Известные личности, общественные деятели, люди чести и высоких целей изображались шутами, и от полного гротеска их спасал лишь комизм положения.

Доктор Кент был явно не в себе.

– Я не претендую на то, что полностью ее понимаю. – Он сделал широкий жест рукой. – Это мог бы сделать только Свифт, или Шопенгауэр, или кто-то другой, как и они, презирающий человечество. Но взгляните! Так она видела или хотела видеть мир.

– По-вашему, Роуз Лестрейндж поселилась здесь только для того, чтобы ради собственного удовольствия доказать, что наше почтенное, респектабельное сообщество вовсе таковым не является? – спросил Марк.

– Да. Именно это я и имею в виду.

– А ее «шантаж»? Он заключался в том, чтобы выуживать чужие секреты и изводить людей угрозами показать их всему миру?

– Да. Теперь вы понимаете? Помните, она говорила, что ей нравится, когда сталь остра?

Первое потрясение прошло, и знакомая картина начала меняться. Из прошлого донеслось эхо: намеки, замечания, голоса. Неясное обретало форму, отливалось в неоспоримые факты.

– Признаться, на меня такое впечатление произвели эти картины – рисунок Гойи и репродукция Вирца, что я думал о ней исключительно как об обольстительнице. Но конечно, колдовство…

– А! – произнес доктор Кент.

– …колдовство было лишь издевкой, горькой пародией на христианские обряды. Она выставляла напоказ эти картины ведьмовства с двойной целью. Они подчеркивали ее образ femme fatale в привычном смысле, одновременно высмеивая и жизнь, и веру.

– Возможно. Я не проводил столь глубокого анализа.

– Но мы обязаны это анализировать! Разве они не указывают на убийцу?

– Неужели? Сомневаюсь!

– Да, указывают! У Роуз Лестрейндж, возможно, и не было любовников. Но она поощряла мужчин к ухаживанию, как могут подтвердить все. Ее «шантаж ради удовольствия» мог дать ей власть над кем-то, кто потерял голову и зашел слишком далеко, столкнувшись с ее сопротивлением. Разве вы сами не это предполагаете?

Теперь опешил доктор Кент. В его глазах мелькнуло и тут же исчезло какое-то странное, едва уловимое выражение.

– Дорогой Марк, я и не думал на это намекать!

– Тогда какими же секретами она могла владеть?

– Надеюсь, не секретами, а секретом. Секретом только кого-то одного из нас. На это я уповаю и об этом молюсь.

– Да, доктор Кент? И кто же это?

На мгновение в белой гостиной, безжалостно испачканной, как и спальня, серым порошком, наступила тишина. Больше всего порошка было на открытой крышке стоящего между окнами секретера.

– Я уже говорил, – ответил доктор Кент нерешительно, – что, помимо разоблачения истинной натуры мисс Лестрейндж, я уверен лишь в том, чего не знаю…

– Но в этом-то и проблема!

– Прошу прощения?

– Ваше разоблачение мало что прояснило. Оно лишь откупорило бутылку с целым роем джиннов-мотивов, которые можно приложить к кому угодно.

– Например?

– Хорошо! На память приходит молодой Фрэнк Чедвик. Когда я спросил его о Роуз возле аптеки «Барниc» в Куинсхейвене, он воскликнул: «Эта!..» Выглядел как человек, чье самолюбие было жестоко уязвлено. Сталкиваясь с такими, как Чедвик, женщинам не стоит заходить слишком далеко.

Марк снова замолчал, на этот раз задумавшись.

– Хотя погодите, – добавил он, – это тоже не сработает! Чедвик вне подозрений. У него, как и у Бренды, алиби, крепкое как скала. Выходит, мы в еще худшем положении, чем прежде.

– Полно вам! Не все же так плохо? Разве Фелл не продвинулся в расследовании?

– Он восстановил картину убийства целиком, за исключением пустяковой детали: объяснения запертой комнаты. Он установил присутствие убийцы в спальне в полночь. Думаю, он догадывается, кто убийца, но я не могу поклясться…

– Фелл знает убийцу? – резко перебил его доктор Кент.

– Повторяю, не могу этого утверждать. И что полиция, они поверили нам или нет? Доктор Фелл…

В этот момент у полуоткрытой двери появился сам доктор Фелл.

Пока они разговаривали, снаружи доносились разные звуки – скрип дверей, шарканье ног. Похоже, он осматривал и столовую, и кухню в глубине дома, а теперь замер на пороге гостиной, и затянувшаяся пауза лишь усилила напряжение.

Наконец Фелл распахнул дверь, толкнув ее тростью.

Протиснувшись боком в дверной проем, он вскинул голову и посмотрел на них поверх перекошенного пенсне. Взгляд его не сулил ничего хорошего.

Но Сэмюэл Кент тут же набросился на него.

– Это правда, Фелл? Не хочу давить на вас, – сухо произнес он, – даже в таком деле. Но Марк прав? Вы знаете, кто убийца?

– Нет! – рявкнул доктор Фелл и, стукнув железным наконечником трости по тонкому ковру, пристально посмотрел на Марка. – Среди множества вариантов есть два возможных преступника. Назови я сейчас хоть одно имя – вы тут же швырнете в меня канделябром. Более того! Прежде чем мы увидим истину, нужно, чтобы две части этого дела сложились воедино. Ваша реакция меня не удивляет. Кто меня удивляет, это вы, Сэм Кент! – Он уставился на доктора Кента. – Вы не хотите давить на меня? Благодарю покорно! Моя признательность безмерна и простирается от глубин бездны до вершины неба. И особенно я благодарен вам за вашу готовность предоставить информацию.

– Фелл! Я сделал все, что мог! Когда я впервые позвонил вам в Нью-Йорк, то сказал…

– Вы много чего сказали. А теперь, во имя всего святого, выкладывайте наконец, что у вас на уме. Что, кроме самого убийства, важно для вас в этом деле?

Доктор Кент поджал губы.

– Тот, кого не слишком удачно прозвали шутником из гимнастического зала.

– Вот как?

– Да! Сама мисс Лестрейндж, разумеется, не была «шутником». Версия Тоби Сондерса изначально была абсурдна. Но мисс Лестрейндж узнала, кто на самом деле скрывался под этой маской. В погоне за чужими тайнами она раскрыла единственный по-настоящему страшный секрет, из-за чего ее и убили. Вы же не станете это отрицать?

Доктор Фелл не ответил.

– Я спрашиваю, можете ли вы это отрицать? – настаивал Сэмюэл Кент.

– Я…

– Кто этот шутник, я не знаю. – Доктор Кент поправил очки. – И я не притворялся, будто знаю. Но вы только уведете расследование в сторону, если и дальше будете называть его шутником. Я с самого начала утверждал, что в гимнастическом зале имели место два покушения на убийство. Сначала кто-то пытался убить старого Джорджа Джонсона, а затем молодого Губерта Джонсона. Неужели кто-то до сих пор считает это шуткой? Мисс Лестрейндж убили, потому что она узнала правду. И разве вы, Фелл, уже забыли, что прошлым вечером кто-то швырнул сорокафунтовый гипсовый бюст в голову Джудит Уокер в библиотеке? Миссис Уокер сейчас у себя дома и до сих пор боится рассказать, что так напугало ее потом.

Доктор Кент сложил очки, убрал их в нагрудный карман и кивнул в сторону окон гостиной.

На этих окнах висели бордовые бархатные шторы. Впрочем, задергивали их, по-видимому, редко, вот и сейчас они были разведены. В душной, влажной ночи за открытыми окнами стрекотали кузнечики, а за дорогой виднелись освещенные окна дома Джудит. Оттуда не доносилось ни звука.

– Неужели мне действительно нужно все это объяснять? – раздраженно спросил доктор Кент, когда ни Марк, ни доктор Фелл никак не отреагировали на его выступление. – Черт возьми, Фелл, я думал, вы согласны!

– Кхррум! Ха! Согласен? С чем?

– Со всем! Когда мы были в «Уголке Майка» и Марк вышел поговорить с молодым Чедвиком, вы, как мне показалось, согласились с моей точкой зрения. Вы сказали, что мисс Лестрейндж не была «шутником» в гимнастическом зале и сама бы, вероятно, пришла в ужас от такой мысли. Да, она не возражала, когда о ней сплетничали, и даже тайно проникала в лазарет с Фрэнсисом Чедвиком…

– Лазарет! – воскликнул, перебив его, Марк, и оба доктора повернулись к нему.

– Если то, что вы говорите о Роуз Лестрейндж, – правда, – сказал Марк, – это объясняет все в ее поведении, кроме тайных посещений лазарета.

– Не понимаю… – начал доктор Кент с раздражением, но Марк не дал ему продолжить.

– У нее не было любовников! Так?

– Да, так, – согласился доктор Кент.

– Чедвик часто бывал у нее, пытался добиться ее расположения и – в этом я не сомневаюсь! – пришел в ярость, когда она лишь посмеялась над ним, согласны?

– Извините, я сплетни не разношу! Но, вероятно, так оно и было.

– В таком случае зачем бы ей тайно проникать в лазарет – с Чедвиком или кем бы то ни было? Это же какая-то бессмыслица! Невероятно! Или вы думаете, Джудит Уокер все выдумала?

Сэмюэл Кент уставился на него:

– Вам это миссис Уокер рассказала?

– Да. Джудит сказала, что видела их, видела, как Роуз Лестрейндж открывала дверь лазарета ключом. Полагаете, она это придумала?

– К сожалению, Марк, я уверен, что нет. Черт возьми! Миссис Арнольд Хьюит, жена магистра, сама видела, как мисс Лестрейндж тем же способом проникала в лазарет с неким молодым человеком.

Марк хотел что-то сказать, но доктор Кент остановил его, подняв руку.

– И умоляю вас, – добавил он, – не спрашивайте меня, зачем ей это понадобилось! Я, пожалуй, кое-что понимаю в человеческой природе. Но я не детектив, в отличие от Гидеона Фелла. Однако осмелюсь сделать прогноз: раскройте причину этих тайных визитов в лазарет – и, возможно, вы раскроете всю правду.

Доктор Гидеон Фелл, все это время опиравшийся на две трости, тяжело выдохнул.

– Боже мой… – прошептал он.

Доктор Кент, словно оттого, что не мог поверить в то, что увидел и услышал, побледнел еще сильнее.

– Я знаю вас тридцать пять лет, – сказал он, – но никогда не видел вас в таком состоянии. В чем дело? По-вашему, я полностью не прав?

– Нет, нет, нет! – прогремел доктор Фелл. – Скорее вы, сами того не зная, можете быть чертовски правы.

Из-за дороги, из сырой ложбины, где по ночам поднимался туман, донесся женский крик.

Они услышали его отчетливо – все окна были открыты. Определить наверняка, откуда донесся крик, они не могли, но никто не сомневался: кричала Джудит Уокер, находящаяся у себя дома.

Марк повернулся и посмотрел в окно, за которым виднелась ведущая к фонарю песчаная дорожка. В самый первый момент ему недостало смелости взглянуть на дом Джудит, и его взгляд зацепился за «осьминожий» бук, под которым они с Джудит разговаривали в воскресенье утром.

И как раз в этот момент он успел заметить, как тень мужской головы метнулась в сторону и скрылась за деревом.

Кто-то наблюдал за бунгало. Возможно, этот кто-то следил и подслушивал уже довольно долго.

Марк даже не успел подумать, что бы это могло значить.

– Бегите к миссис Уокер! Быстрее! – обратился к нему доктор Фелл. – Я не думаю, что ей что-то угрожает, но разве мне можно верить? А пока…

Марк бросился к двери.

– А пока? – повторил у него за спиной Сэмюэл Кент.

– Ну, сэр, – прохрипел в ответ доктор Фелл, – я могу лишь надеяться, что секрет удастся извлечь из того чиппендейловского письменного столика, который стоит между окнами.

Больше Марк ничего не слышал, потому что уже мчался по песчаной дорожке. Вечер не принес ожидаемой прохлады. Марк остановился под фонарем. За деревом никого не было; мощеный переулок казался безлюдным, но ухо различило тихую ноту работающего двигателя.

Машина доктора Кента стояла слева от дорожки. Другая, скрывавшаяся до этого в темноте, подальше от фонаря, мягко тронулась с места и, набирая скорость, устремилась в направлении Куинсхейвена.

Это была полицейская машина.

Что могло означать ее присутствие здесь, об этом Марк задумываться не стал – его беспокоил отчаянный крик, долетевший с другой стороны дороги. До двери длинного, приземистого дома оставалось совсем немного.

Марк нажал на звонок. Внутри раздались переливчатые звуки, но никто не ответил. Он ждал, как ему показалось, несколько минут, хотя на самом деле прошло секунд тридцать, после чего позвонил еще раз – с тем же результатом.

Но кто-то же здесь должен быть!

Когда он заходил сюда ближе к вечеру, миссис Кент и Кэролайн еще не ушли. С Джудит оставались ее врач и медсестра, и сама она еще спала.

Марк отступил на шаг и осмотрел дом.

Позади дома был сад, и в темноте под деревьями мерцали, создавая призрачные узоры, жучки-светлячки. В комнатах, где горел свет, никто не потрудился задернуть шторы, и любой посторонний мог заглянуть в окна небольших, довольно мрачных комнат. Было слышно, как где-то в доме тикают часы.

Вспомнив о том, что произошло в библиотеке, и представив, что могло случиться здесь, Марк вернулся к двери и попробовал повернуть ручку. Дверь была заперта. Прежде чем лезть через окно, он решил позвонить в последний раз.

В доме снова прозвучал переливчатый звонок, и почти сразу же дверь открыла сама Джудит Уокер.

– Привет, Марк! – весело сказала Джудит. – Рада тебя видеть! Заходи, пожалуйста!

И она отодвинула сетчатую дверь.

Он облегченно выдохнул. Всегда все происходит не так, как ожидаешь. Не ждешь неприятностей – и они обрушиваются на тебя. Боишься опасности или даже убийства – а вместо этого…

– Джудит! Ты в порядке?

– В порядке? Конечно в порядке! – Джудит громко рассмеялась. – И тебе не обязательно стоять там, правда? Заходи же.

– Я к тому… Ты не слышала, как я звонил?

– Боюсь, что услышала не сразу. Извини. Но я была наверху, в… в бывшем кабинете Дэна, и сначала не услышала.

– А это не ты кричала только что, минуту-две назад?

– Кричала? – повторила Джудит, и ее слегка хрипловатый смех прозвучал словно эхо дверного звонка. – Нет, я… не думаю. С чего бы мне кричать? Ты разве не зайдешь?

Джудит стояла на фоне тусклого, блеклого света, и ее рыжеватые волосы обрамляли голову, словно нимб. Она была в той же, что и утром, коричневой шелковой пижаме с белой отделкой и в мягких тапочках.

Все еще оставаясь под тенью ночного кошмара, Марк с опаской переступил порог. Едва ли не все события последнего времени были так или иначе связаны с тем, что люди неожиданно появлялись у двери или за окном.

Но комната, в которую он вошел, ничем не напоминала коттедж Роуз Лестрейндж с его тяжелой, душной атмосферой. О том, что когда-то здесь была таверна, напоминали каменный пол, огромный камин и низкий потолок с балками.

При этом пестрые лоскутные коврики и полки с книгами в ярких обложках оживляли старое дерево не хуже, чем вазы с красными гвоздиками на фоне пушистых белых космей. И конечно, здесь тикали часы – старинные напольные часы, которые он видел, наверно, пятьсот раз.

– Кричала? – произнесла вдруг Джудит, словно только теперь услышала обращенный к ней вопрос.

– Да. Кто-то кричал. Мы услышали. Ты ведь не одна здесь?

– Господи, конечно нет! Доктор Маракот настоял, чтобы мисс Хардинг осталась со мной.

– Медсестра? Где она?

– Доктор Маракот выписал лекарство, и она уехала за ним в Куинсхейвен. Хотя, по правде говоря, ей здесь вообще нечего делать.

Джудит выхватила из кармана пижамы сложенный листок.

– Уилки Коллинз! – сказала она. – Видишь, дорогой Марк, я пытаюсь разгадать загадку. Я должна это сделать, раз уж считаю себя умной, верно? Дэн бы так сказал. Ты ведь тоже так думаешь, да? Подойди сюда!

Джудит поманила его.

– Мотив очевиден, – продолжала она, пытаясь говорить скороговоркой, что получалось у нее плохо. – Я знаю, где она взяла ключ от лазарета, и знаю, где достала светящуюся краску. Но где, где она спрятала эту краску потом?

Джудит резко повернулась к нему в свете лампы. И Марк впервые увидел ее глаза.