На календаре воскресенье, когда мы совершаем побег.
Все начинается так же, как и в ту ночь, когда мы только практиковались. Охранник каким-то образом вырубает электричество, и вновь воцаряется бедлам. «Дыши!» Лампы дневного света в залах и коридорах мерцают, прежде чем погаснуть. Крики и улюлюканье эхом разносятся над бетонным полом. «Дыши!» Скрип тяжелых рабочих ботинок, когда охранники мечутся во все стороны. Из соседней камеры доносятся звуки, как будто выжимают мокрую губку.
Но на сей раз, прежде чем мы выходим в коридор, Охранник достает шприц с кетамином. Я чувствую жалящий укол в плечо, прежде чем он проталкивает меня сквозь двойные двери. «Дыши!» С другой стороны стоит каталка. Я ложусь, и он накрывает меня дешевой серой простыней. К тому времени, как Охранник начинает куда-то катить меня, я почти засыпаю.
Просыпаюсь несколько часов спустя, окруженная темнотой, в абсолютной тишине холодильной камеры, куда меня доставили подкупленные охранники, в мешке для трупов, застегнутом на молнию, – жесткий пластик холодит кожу. И холод, и тишина, и чернота, и небытие – это и есть смерть. И мне хочется закричать, чтобы кто-нибудь услышал меня, захотел меня увидеть, помог мне выбраться из этой вселенской пустоты.
И я думаю, что буду пребывать там вечно, хотя даже представить не могу, что такое вечность. Как могут годы все тянуться и тянуться без конца. Или как я смогу существовать без них. Каково это – никогда больше не проснуться? Никогда – это то же самое, что и всегда?
Я мертва.
На сердце у меня навалилась какая-то тяжесть, кости кажутся хрупкими, готовые к тому, чтобы раствориться в земле. Похороненными или сожженными.
Шейн Копински мертва. Она умерла, так по-настоящему и не пожив.
Но тут…
Каталка начинает двигаться. Я делаю глубокий вдох, притягивая черный пластик к губам, и тепло возвращается к кончикам моих пальцев. Меня толкает, подбрасывает, встряхивает… Но это движение успокаивает. Это напоминание о том, что я реальна. Что я существую.
Через некоторое время Охранник расстегивает молнию на мешке для трупов, и я вижу, что мы находимся в кузове того продуктового фургона.
– Дэвид? – всхлипываю я, падая в его объятия.
Срываю с себя черный пластик и падаю в его объятия. Поцелуй, который он оставляет на моем лбу, теплый, как пар, поднимающийся от чашки горячего кофе. Впервые в жизни я чувствую что-то похожее на полнейшую безопасность. Кажется, как будто я стала совсем легкой – могу просто взять Дэвида за руку и улететь.
– Все нормально, – говорит Дэвид Арчер. – Блэр.
Да, Шейн Копински мертва, а я продолжаю жить.
Джей слишком долго проторчал в душе. Позволяя воде обрушиваться на него. Удивляясь, почему он до сих пор в «Кристо». И при этом понимая, что не может уйти. Что должен взять себя в руки. Должен получить этот миллион долларов. Иначе он потеряет все. И Анна останется в победителях.
Оставалось пять недель.
Больше похоже на вечность.
К тому времени, как Джей выключил воду, зеркала в ванной наглухо запотели, а из гостиной, где в динамиках уже прозвучал знакомый перезвон курантов, доносился голос Ведущей. Он бросился в гостиную, все еще в купальном халате, жалея, что у него не осталось времени переодеться, приготовить кофе или тосты перед съемками утреннего сегмента.
Согласно сценарию, на сегодня было запланировано важное объявление.
Плюхнувшись на диван перед телевизором, Джей обнаружил, что смотрит на дурацкую картинку со словами «Неделя третья: Послания из дома», написанными детскими рукописными буквами, в то время как по-идиотски улыбающиеся анимированные аватары гоняются друг за другом вокруг почтового ящика в Центральном парке.
– Добро пожаловать на Неделю Третью! – провозгласила Ведущая из динамиков. – Эта неделя, несомненно, будет насыщена радостными событиями. Во-первых, каждый день один из участников будет получать специальное «Послание из дома». Я уверена, что все вы порядком соскучились по своим друзьям и родным и хотели бы получить весточку от них.
Джей едва переборол побуждение закатить глаза. Он был бы счастлив никогда больше не видеть Анну. Предполагалось, что он будет скучать по мальчикам, хотя, по правде говоря, всегда подозревал, что не создан для семейной жизни. Было бы куда лучше, если б у него была юридическая практика с кучей богатых клиентов, юная длинноногая подружка и яхта.
– Но это еще не всё! – воскликнула Ведущая.
– Потрясающе! – произнес Джей, не зная, улыбаться ему или скорчить недовольную гримасу.
Изображение на экране телевизора в гостиной сменилось. Надпись на новой анимации гласила: «Кто есть кто в “Кристо” на самом деле?», а аватары на ней пожимали друг другу руки на пикнике.
Ведущая тем временем продолжала:
– В воскресенье нас ждет большое событие. Впервые будут раскрыты наши настоящие имена, и у вас будет возможность напрямую пообщаться со своими сотоварищами – другими участниками шоу. Это будет идеальный способ запустить первый отборочный тур на четвертой неделе.
Конечно, это раскрытие их истинных личностей было неизбежным. Джей знал, что оно не за горами, не говоря уже о том, что со временем это шоу обязательно выйдет в эфир и они смогут воочию увидеть друг друга. И все же меньше всего ему хотелось знать, кто на самом деле все эти люди. Хотя нет… Вообще-то меньше всего ему хотелось, чтобы они знали, кто он такой.
Когда объявления закончились, Джей попытался сохранить спокойствие и заняться своими делами. Приготовил себе омлет. Позанимался на тренажерах. Расставил фигуры на доске и продолжил разбор очередной бессмертной шахматной партии.
Спасский – Петросян, 1969 год. Столкновение шахматных титанов в разгар Холодной войны.
Потом обыскал квартиру, стараясь не выдавать своих намерений. Где-то же должен был найтись служебный вход, или кухонный лифт, или смотровой люк, которые объяснили бы, как кто-то проник внутрь и повесил этот дурацкий брелок на крючок рядом с входной дверью. Джей проверил все шкафы и заглянул за мебель, но больше ничего не мог сделать, не выставив себя окончательно отчаявшимся.
Если он чему и научился, выступая в роли адвоката в суде, так это тому, что отчаявшиеся люди обычно выглядят виновными.
В настоящий момент Джей ничего не мог сделать. Поэтому опять уселся за шахматы.
Пешка на четвертое поле слона.
Около трех он находился на кухне и наливал себе стакан скотча, когда опять пробили куранты. Джей остался стоять у мраморной стойки, лицом к телевизору, вмонтированному в стену рядом с холодильником. До него донесся голос Ведущей:
– Отличная новость, Футбольный Папаша!
– О, хм… – был единственный ответ, который он смог из себя выдавить.
– Вы были выбраны для получения первого «Послания из дома»! Пожалуйста, присоединяйтесь ко мне в гостиной, чтобы снять этот эпизод, – продолжила Ведущая все тем же жизнерадостным тоном.
Джей немного помедлил, надолго приникнув к стакану со скотчем – теплая жидкость, скатившись в желудок, заставила его завязаться тугим узлом. В лучшем случае это были его родители, которые прислали ему несколько умильных фотографий мальчишек. В худшем же его ждет какая-нибудь манипулятивная фигня от Анны. В любом случае он не был уверен, что сможет отреагировать должным образом.
Вновь пробили куранты, и ноги сами понесли его к белому дивану.
Джей медленно сел.
Мультяшная графика по-прежнему оставалась на экране, но ее быстро сменило изображение симпатичного личика Анны. Она находилась в каком-то сером кирпичном коридоре, одетая в темное худи с накинутым на голову капюшоном, но несколько прядей блестящих светлых волос привычно обрамляли ее лицо. Что бы там ни говорили об Анне, она была настоящей красавицей.
Что-то тут было глубоко не так. В том, как она была одета, в зеленоватом искусственном свете у нее за спиной… В напряженном выражении ее лица, которое не было накрашено в обычной для нее безупречной манере.
Пульс у Джея замедлился, и ему пришлось напомнить себе о необходимости дышать ровно и размеренно.
По-прежнему держась бодрячком, Ведущая объявила:
– В вашем случае мы организовали нечто совсем уж особенное! Прямой видеочат с вашей очаровательной женой, Анной Харрисон!
– Прямой? – повторил за ней Джей, не в силах скрыть страх в голосе.
Изображение на экране начало двигаться. Анна улыбнулась. Расчетливой и угрожающей улыбкой.
– Привет, милый! – произнесла она с таким же воодушевлением, как и у Ведущей. Улыбка у нее стала шире. – Ну как ты там?
Джей лихорадочно соображал, как ответить на предложенную ему игру. Он напустил на лицо мрачное выражение.
– Скучаю по тебе. Скучаю по дому. Эта игра… Торчать тут одному… Это оказалось сложней, чем я думал. А как… у тебя дела?
– Держусь помаленьку, – ответила Анна, после чего двинулась по кирпичному коридору.
– А как мальчики? – спросил Джей, присматриваясь к обстановке за спиной у жены. Было в ней что-то знакомое… Он уже бывал здесь раньше.
– Ну, твои родители всячески стараются сделать так, чтобы мне было как можно труднее видеться с детьми, – ответила Анна, по-прежнему улыбаясь. – Каждый раз, когда я звоню, выясняется, что они «буквально только что» ушли прогуляться в парк. У меня уже складывается впечатление, что твоя мама и бедный маленький Генри гуляют по набережной, типа, двадцать три часа в сутки из двадцати четырех! Когда я заезжаю к ним по дороге домой, они «буквально сию секунду» сели ужинать, а приготовили недостаточно, чтобы пригласить меня за стол. Твои родители теперь ужинают в два часа дня.
– О… Ну что ж, – выдавил Джей, думая о том, что лучше б его жена не говорила такие вещи на камеру.
На экране телевизора Анна проходила мимо ряда стальных пронумерованных дверей. Изображение при этом подрагивало – должно быть, она сама снимала это видео на свой телефон. Каждый мускул в теле Джея напрягся.
– Анна? Ты где?
Но он уже знал.
Она была на «Складе самообслуживания дядюшки Бобби» на Кэнел-стрит, за винным магазином «Дикси ликёрс». В месте, которое Джей выбрал исключительно потому, что оно было старым, неухоженным и не имело никаких новых охранных средств вроде видеонаблюдения, компьютеризированных замков или цифровых клавиатур. Сохранность имущества, сваленного в боксы, обеспечивали сварливый дедок по имени Боб со своим столь же древним голубым ротвейлером, а также двери с крепкими замками, отпирающиеся самыми обычными металлическими ключами. Там почти всегда было пусто. Боксы были забиты всяким хламом, о котором большинство людей предпочли бы забыть.
В этом заведении даже не принимали кредитные карточки, и раз в год Джей отправлял туда конверт с наличными. А деньги для этого всегда снимал в нескольких разных банкоматах, прикасаясь к купюрам и конверту только в перчатках. Он специально ездил в Балтимор, чтобы отправить их по почте.
Джей всегда был осторожен.
Ему казалось, будто вес всего мира давит ему на грудь.
Анна остановилась перед дверью, отмеченной номером 205.
Дверью его бокса.
Он старался сохранять спокойствие. Это была игра. Появился новый игрок. Вот и всё. Всё будет о’кей, повторял себе Джей. Снова и снова. Пусть даже и знал, что это не так.
К чему бы ни шло дело, никаким «о’кей» тут и не пахло.
Анна достала из кармана серебристый ключ и откинула капюшон, так что ее блестящие волнистые волосы образовали вокруг головы нечто вроде радужного ореола в этом мерзком флуоресцентном свете. Она наверняка уже побывала в этом боксе. И отдала ту бутылку Ведущей.
Это была игра, в которой Анна явно брала верх.
Джей словно наяву видел, как исчезает будущее. Страницы романа, который он планировал опубликовать, становились пустыми. Деньги на его счетах стремительно превращались в ничто. Он представил себя в День благодарения, сидящим за столом в полном одиночестве. Его телефон молчал. Его семья ушла.
Еще до того, как Анна повернула ключ… До того, как щелкнул замок… До того, как дверь бокса 205 со скрипом, очень-очень медленно открылась… Джей понял, что все кончено.
Анна вошла в помещение и встала в самом центре, поводя телефоном так, чтобы охватить все пространство. Экран телевизора заполнило изображение абсолютно пустой, абсолютно чистой, тускло освещенной серой комнаты.
– Анна! Где мои вещи? – пискнул Джей. Таким голосом, словно вдохнул гелия из воздушного шарика на дне рождения одного из своих детей. – Где все мои вещи?
Она поднесла телефон к своему привлекательному личику. Тому, за лазерную обработку и ботокс которого на протяжении многих лет Джей выложил целое состояние.
– Теперь это не совсем твои вещи, не так ли, милый?
Пропали! Юридические документы, которые он так тщательно скопировал и сохранил… Все эти чертовы улики, от которых его наняли избавиться, но которые он скрупулезно занес в реестр и придерживал до нужного момента… Компрометирующие фотографии… Признания, записанные на пленку… Прочие неопровержимые доказательства чьей-либо вины…
– Ты не понимаешь, что делаешь, – сказал ей Джей, после чего встал и подошел к монитору, как будто мог прорваться сквозь него и помешать своей жене сделать то, что она задумала. – Это вовсе не то, на что это похоже!
– О, – отозвалась Анна с довольным вздохом, – это именно то, на что это похоже, Джей! Ты и вправду думаешь, что я не знаю, за какого мужчину вышла замуж много лет назад? Я знаю, кто ты и что сделал. Я просто предпочитала закрывать на это глаза. Я думала… в общем…
Она слегка пожала плечами:
– В отношениях каждый должен чем-то поступиться. Я многим поступилась ради тебя. Поскольку думала, что мы сможем достичь того, чего хотели. Но теперь… Я чувствую себя совсем по-другому. Я вижу путь, ведущий вперед. К чему-то лучшему. Без тебя.
Джею было уже плевать на камеры. Лицо у него пылало. Он видел, как оно раскраснелось, – на своем отражении в больших окнах «Кристо».
– Та хрень, что хранилась в этом боксе, позволяла годами оплачивать все эти твои спа, шмотки из «Неймана»[42] и поездки на пятизвездочные курорты!
Ее улыбка погасла.
– Я вполне могла бы обойтись без всего этого. Теперь я это понимаю.
Джей провел рукой по мокрым волосам.
– Да ну? Теперь ты это понимаешь? Теперь, когда ты каждый день на этих своих фокс сраных ньюс вещаешь, словно какая-то придурочная, которая проглотила всю библиотеку Айн Рэнд и скомбинировала ее с книжонкой «Кто увел мой сыр?»[43] В чем, собственно, заключается твоя цель? Ты собираешься сбежать с каким-нибудь миллиардером – владельцем хедж-фонда, федералистом и неоконсерватором? С моими детьми? Да пошла ты, Анна… Пошла ты!
Анна прикусила нижнюю губу и на секунду задумчиво уставилась в пространство.
– Все могло бы быть по-другому. Если б ты побуждал меня что-то сделать с моей жизнью… С моим временем. С моим самоощущением. Вдохновлял меня. Поощрял меня. Вместо того, чтобы видеть во мне свою игрушку. Свою домработницу. Свою няньку. Свою Мадонну. Свою шлюху…
– Где мои вещи, Анна? – рявкнул Джей, расхаживая по кругу вокруг дивана.
Она опять улыбнулась и пожала плечами:
– Все, что я не смогла сжечь, находится где-то на целой куче свалок. Я выбрасывала их в разные дни. В разных местах. Я была осторожна.
Джей рухнул на диван и закрыл глаза, чувствуя, как здание покачивается под натиском бушующей снаружи бури.
– Ты сам сделал свой выбор. Что сделано, то сделано.
Последовала пауза.
– Прощай, Джей, – сказала Анна.
Тут его глаза наконец распахнулись, и он увидел пустой черный экран.
Через несколько секунд Джей услышал, как что-то скользнуло под входную дверь.
Можно было даже не трудиться проверять.
Анна вручила ему документы о разводе.
Мы сняли небольшую квартиру в Хо́бокене[44]. Передвигаемся в основном по ночам. Держимся особняком. Вместо лифта поднимаемся по лестнице.
– Ты говорила с ней? – спрашивает Дэвид.
– Какая-то версия меня говорила.
Я сижу за маленьким письменным столом в квартире в Нью-Джерси и делаю несколько щелчков по экрану, закрывая окно, которое пару минут назад было заполнено реалистичным аватаром, созданным программой искусственного интеллекта.
– Она сделает это, – заверяю я Дэвида.
Цифровая «я» уже убедила Анну Харрисон уничтожить сокровищницу краденых улик ее мужа-адвоката, его личную золотую жилу шантажа.
– Конечно же сделает. – Дэвид снимает пиджак и садится на маленький, взятый напрокат диван. Я не могу отвести от него взгляд. – А бутылка?
Закрыв ноутбук, я перемещаюсь на кухню и указываю на коричневый бумажный пакет на кухонном столе.
– Я забрала ее час назад, – говорю я Дэвиду, который встает и присоединяется ко мне.
Здесь, на дешевом пластике, в пакете из винного магазина, она выглядит так безобидно…
Эта бутылка с этикеткой «Капитан Морган».
Мы оба какое-то время разглядываем ее. Это единственное объективное свидетельство причастности Линдси Блэкстоун к аварии, которое у нас есть. Бутылка, на которой остались все наши отпечатки пальцев… и следовые количества крови.
Джей Харрисон должен был уничтожить ее много лет назад.
Дэвид наливает нам обоим неразбавленного виски.
Принимая у него стакан, я говорю:
– Его жена ненавидит его так же сильно, как и мы.
Он делает глоток виски и на мгновение застывает, уставившись в пространство. Наконец произносит:
– Она ненавидит его еще сильней.
Бросает на меня взгляд, и на секунду, клянусь, в выражении его лица проскакивает нечто вроде желания. Лицо у меня пылает, и я задаюсь вопросом, каково будет ощутить пуговицу его рубашки под кончиками пальцев.
Он возвращается на диван и открывает журнал о путешествиях, кивая в знак согласия со своим собственным утверждением.
– Она ненавидит его гораздо сильнее.
Какое может быть «Послание из дома», когда этот дом ты сам и разрушил?
Единственным человеком там, дома, который с ним разговаривал, была Лорин, но его молодая жена наверняка была где-то в отъезде, лакомилась смузи из ягод годжи и смотрела видеоуроки по макияжу.
Единственным человеком, с которым Мичем действительно хотел поговорить, была его бывшая жена Донна.
Теперь он это понял. Он осознал свои ошибки.
Но было уже слишком поздно.
Мичем провел утро за выпивкой. «Джонни Уокер» почти закончился. Около часа он обратился к Ведущей:
– Если вы способны придумать, как подбросить сюда всякую ненужную фигню, то закиньте мне еще вискарика. Давайте поиграем в новую, блин, игру – под названием «Пополни запасы в буфете»!
Та, естественно, ничего не ответила.
Мичем подумал о Донне.
И об этой долбаной бутылке.
«Тот, кто слишком долго бьется с драконами, сам становится драконом».
Так сказал тот нахал-адвокат, что подкатил к нему после аварии. Когда подбросил деньжат, попросив избавиться от этой бутылки и видеокассеты. Далеко не сразу, но Мичем наконец понял, что имел в виду этот мужик.
Тот день… Эта история с Копински… Это фундаментальным образом изменило его. Изменило то, кем он был и кем отныне всегда будет. Один плохой выбор… После того дня он больше не был шерифом.
Он был коррумпированным шерифом. И понял слова адвоката. Мичем так долго гонялся за преступниками, что и сам стал преступником. И это казалось вполне естественным. Типа как ничего такого не было в том, чтобы иногда пренебречь законом. Игнорировать правила. Потому что семья нуждалась в нем. Им требовалось нечто большее. Большее, чем он мог бы им дать, если б всё делал правильно.
Он совершал неправедные поступки по праведным причинам.
Сколько раз Мичему приходилось слышать это в комнате для допросов!
В течение многих лет после этого он хотел вернуться в прошлое. Вернуть все назад. Найти ту злополучную девчонку и все исправить. Когда Джен пошла в старшую школу, он в очередной раз вспомнил о Копински. Ей было пятнадцать, когда она сидела на стуле напротив него, настаивая на том, что вовсе не она была причиной той аварии. Копински было уже никогда не суждено пойти на выпускной бал. Мичем вспомнил выражение ее лица, когда девушка поняла, что ее целиком поглотят тьма, жестокость и эгоизм этого мира.
На кухне в «Кристо» Мичем налил себе еще выпить. Снаружи бушевала гроза, сотрясая оконные стекла. Казалось, будто здание вот-вот оторвется от земли и взмоет в облака. И что внутри стен струится вода.
Мичем прошел в гостиную и рухнул на диван, все еще в боксерах и майке. Глянул на лежащий на столе журнал, в котором было полно важных заметок касательно гостиницы. Предполагалось, что все его разговоры здесь сведутся к массажным ваннам, парилкам и вегетарианским подходам к приготовлению ковбойской еды. Теперь почему-то казалось, что все это уже не имеет абсолютно никакого значения.
Он поймал себя на том, что представляет себе Донну.
Ее лицо.
Таким, когда они только поженились. Она была красива.
Ее полные губы. Редкие каштановые пряди в ее черных волосах. В те дни Донна была беременна Джен. Кожа у нее всегда была влажной. Она вечно была чем-нибудь занята. Покрасила детскую в зеленый цвет и повсюду нанесла по трафарету маленьких желтых уточек. Закатывала в банки джемы и маринованные огурцы – впрок, чтобы не заниматься этим после родов. Вязала шапочки и составляла списки имен для будущего ребенка.
Они сидели на кухне своего старого дома в Питтсфилде. В такую же ненастную ночь, как и эта. Дул такой ветер, что Мичему хотелось подстричь деревья пореже, потому что его беспокоил шелест тяжелых ветвей белого дуба. Донна приготовила попкорн на газовой плите, и они сели играть в карты. В бридж, если точнее. Его жена выложила десятку червей, и на нее упала капля воды. Потом еще одна. Потом еще.
Скоро должен был родиться ребенок.
А дому требовалась новая крыша.
Так что когда появился тот адвокат с двадцатью тысячами в белом ненадписанном конверте, Мичем взял их. И сказал себе, что это не имеет значения. Что Копински – приемный ребенок, который в любой момент и так может оказаться на улице, в тюрьме или погибнуть. Все, что он сделал, это выбросил бутылку и видеокассету в мусорный бак. Девчонку ждал суд. Теперь все зависело от судьи и присяжных.
Тем не менее это терзало его. Он начал пить. Стал цапаться с Донной. Слишком много работать.
Сколько раз ему хотелось прийти домой и во всем признаться?
Мелодично пробили куранты, и на экране телевизора в гостиной появилась эта дурацкая анимация «Послание из дома».
– Итак, мистер Мичем… Вы готовы получить весточку из дома?
– Это у вас надо спросить, – проворчал он.
Мичем хотел бы увидеть на экране телевизора Донну. И мог сказать правду.
«Донна… Я сделал кое-что очень пакостное. Я думал, что должен был это сделать. Я думал, что делаю это для нас. Для нашей семьи. Но правда в том, что, когда ты приносишь миру какую-то мерзость, это твое деяние всегда возвращается обратно. И бумерангом бьет тебя прямо по башке. У всего есть своя цена. Я стал тем, кем никогда не хотел быть. Я падал все ниже и ниже. Пока не перестал быть тем мужем, которого ты хотела, или отцом, в котором нуждалась Джен. Я хочу вернуться домой. Или вернуться к началу и прожить жизнь заново. Теперь я все понимаю. Мне нужно вернуться».
Внезапно Мичем обнаружил, что смотрит на изображение, вроде как снятое скрытой камерой, установленной высоко в углу заурядного вида офиса. Он увидел затылок Лорин. Она сидела в кресле для посетителей перед столом, за которым располагался какой-то видный мужчина в дорогом костюме. В углу стоял большой компьютер, а остальная поверхность была завалена стопками папок. Мичем заметил табличку с именем: «Филипп Магнуссен».
«Лорин, – сказал мужчина, – я же просил тебя не приходить сюда».
«Нет, Фил, – ответила Лорин. – Ты мне ничего не говорил. Ты не отвечаешь на мои звонки. Я сделала все, что ты мне сказал, а теперь ты мне даже не перезваниваешь!»
Фил встал. Высокий и худой, он подошел к открытой двери кабинета, захлопнул ее, а затем быстро опустил жалюзи, закрывая окна и стеклянные стены кабинета. Вид на гигантские кактусы и мескитовые деревья на заднем плане за окном исчез. Этот вид был знакомым. Они были в Финиксе.
Что за хрень тут происходит?
Мичем в своей квартире закричал:
– Ведущая! Зачем вы мне это показываете?
– Съемочная группа считает, что это важный сюжет, который вы должны увидеть, – отозвалась та.
Действие на экране продолжало разворачиваться.
«Кто-нибудь видел, как ты вошла?» – спросил Фил.
Лорин повернулась так, что оказалась лицом к камере. Помотала головой.
«Я так не думаю. За стойкой секретаря никого не было».
Мужчина оставался возле двери.
«Пошли. Я выведу тебя через служебный вход».
«Фил! – Лорин тоже встала. Уперла руки в бедра, обтянутые джинсами с низкой талией. – Мне нужна помощь. Мне постоянно названивает какой-то адвокат. Судья издал судебный запрет на новое строительство. Хотя я за старое еще не знаю, как со всеми рассчитаться. Они говорят…»
Она разразилась рыданиями.
«Они говорят, что мы даже не владеем землей, на которой строится гостиница! Они продолжают утверждать, что участок шестьсот семнадцать был продан ненадлежащим образом. Они хотят, чтобы здания снесли. Что тут вообще творится?»
По телу Мичема пробежал холодок. Участок 617 был продан ненадлежащим образом… Он впился ногтями себе в ладони. Это означало… означало…
Тело Лорин сотрясалось от рыданий.
«Это… как-то связано с тем, что?..»
Фил провел рукой по своим коротко остриженным волосам.
«Что? Думаешь, это не более чем совпадение, что именно моя сотрудница мухлюет с правами собственности, и она лишь по чистой случайности впарила этот участок именно твоему мужу? И теперь они оба в Нью-Йорке, снимаются в одном и том же долбаном телешоу? Кто-то явно подставил нас, Лорин!»
У Мичема задрожали руки. Это его кто-то подставил!
– Ведущая, – пробормотал он. – А вы не… Можете вы…
Он не знал, как закончить свою мысль.
Лорин на экране подошла ближе к Филу.
«А разве нельзя просто позвонить в полицию?»
Мужчина поднял руки, а затем уронил их. Как будто переосмыслил этот свой жест.
«Мой адвокат считает, что нам лучше с этим повременить, – сказал он ей. – Что, не привлекая Шоу к судебной ответственности, мы выигрываем время. Страховая компания может урегулировать этот вопрос. Ведь не исключено, что полиция не сумеет ничего доказать».
Шоу… Да что это еще за Шоу, черт возьми?
Мозг Мичема кипел. Он с ходу не мог припомнить никого с такой фамилией.
«И что же, блин, мне теперь делать? – вопросила Лорин, продолжая плакать. – Ты сказал мне, что мы могли бы быть вместе… Ты сказал, что если я заставлю своего мужа перевести деньги из его пенсионного фонда и построить гостиницу, то получу права на его имущество. Теперь не будет никакого имущества… Ты собираешься оставить меня ни с чем?»
Мичем швырнул свой хрустальный стакан в стену. Тот разбился вдребезги, оставив в ней глубокую вмятину. Это Лорин оставила его ни с чем! Она явно трахалась с каким-то брокером, и вся эта история с гостиницей была затеяна лишь для того, чтобы вытрясти из него деньги.
Все говорили ему, что он был дураком, когда связался с Лорин.
Она попыталась потянуться к высокому мужчине – наверное, чтобы обнять или поцеловать его, – но тот отступил назад. Предательство было полным. Хуже того: этот Фил оказался не столь большим дураком.
Фил на мониторе спросил:
«Какого хрена ты от меня-то ждешь? – Он приоткрыл дверь и выглянул в коридор. – Я должен сосредоточиться на поддержании своего бизнеса на плаву. – И после паузы повторил: – Я выведу тебя через служебный вход».
Изображение на экране потемнело.
Эта сцена была явно подстроена. Сколько раз он сам, будучи полицейским, проделывал нечто подобное? Рассаживал сообщников по разным комнатам для допросов и ждал, пока они окончательно дозреют. Ждал, когда они предадут друг друга. Настучат друг на друга.
Эти шикарные апартаменты были не более чем камерами в изоляторе временного содержания.
Мичему хотелось закричать в голос. Хотелось выломать дверь квартиры. Бежать. Спрятаться. Отыскать Ведущую и за волосы выволочь ее на улицу. Он хотел вернуться домой. Но ему совершенно не к чему было возвращаться. Донну уже никогда не вернуть.
Лорин напарила его. Джен ненавидит его до глубины души. Он полностью разорен. Все часы, которые он проработал… Деньги, которые скопил…
Их нет. Все пропало. Он неудачник. Тупой козлина. Вся его жизнь потрачена впустую. Все, что он когда-либо делал, смыто, как песок с пляжа набежавшей с моря волной.
Внутри у Мичема осталось лишь одно чувство.
Гнев. Как горячий ветер в лицо.
Личность, которая ему это устроила… Которая прокатила его, как последнего лоха, и вот теперь… «Они оба в Нью-Йорке, снимаются в одном и том же долбаном телешоу». Так сказал этот гондон Фил.
О господи… А не могла ли это на самом деле быть?.. Мичем сжал руки в кулаки.
Шоу…
Это ведь та самая малолетняя оторва из лагеря «Уайлдвуд»… Кто же еще это мог быть? Другого объяснения быть не может.
Спустя столько лет прошлое наконец-то настигло его.
После стольких лет эта лживая мелкая прошмандовка Эмили Шоу оказалась в «Кристо».
Линдси не могла себе представить, какое послание Ведущая могла добыть от кого-то из ее домашних. Том по-прежнему торчал на борту «Ланы», стоящей на якоре у турецкого побережья, напротив Олюдениза, – наверняка накачиваясь «Макалланом» и клюя носом над какой-нибудь книжкой из списка Билла Гейтса, делая вид, будто реально читает ее. Дети в школе-интернате и редко удосуживаются даже ответить на эсэмэс. Кто мог передать это послание? Джулия, горничная?
Заслышав мелодичный бой курантов, она лишь вздохнула, налила себе бокал красного вина и прошла в гостиную. Всю неделю в городе лил дождь, здание окутывал серый туман, и, закрыв глаза, Линдси испытывала пугающее ощущение легкого покачивания башни.
– Итак! – послышался голос Ведущей. – Вы готовы получить «Послание из дома»?
– Естественно, – ответила Линдси тем отрывистым голосом, который приберегала для официантов, ресторанных парковщиков или девушек, убиравших ее каюту на «Лане».
Она уже оставила любые надежды вызвать хоть какие-то симпатии у тех, кто в конечном итоге будет смотреть это шоу. Что бы ни представляла собой Линдси, она явно не была того рода личностью, с которой большинство людей могли бы хоть что-то связывать.
Анимированная заставка «Послания из дома» постепенно почернела, и экран заполнили кадры со старой бытовой видеокамеры.
Линдси судорожно вздохнула и инстинктивно прижала руку к груди, словно желая убедиться, что сердце все еще бьется. Стучало то по-прежнему медленно. Однако внутри у нее все похолодело.
Она сразу узнала эту запись. Конечно же, узнала. Линдси сама и сняла этот дурацкий фильм. На свадьбе своего отца и Марго Арчер. Много лет назад. Она была уверена, что все копии этого видео давно уничтожены.
И все-таки вот оно…
Экран заполнило красивое лицо Дэвида Арчера. Он был точно таким, каким она его запомнила. Выглядел так же, как и при их первой встрече. Ему было всего двадцать, но он каким-то образом умудрялся излучать мужеское начало, которому позавидовали бы и мужчины постарше. В своем смокинге. Он даже не потрудился причесаться. Держался так, словно был хозяином этого места.
Дэвид действительно был здесь хозяином.
Линдси вновь оказалась в поместье «Тенерецца».
Здания, облицованные диким камнем… Величественный главный дом с полукруглой подъездной дорожкой и терракотовым портиком… Ряды виноградных лоз, тянущиеся насколько хватает глаз… Запах плесени, исходящий от деревянных бочек… Воздух, густо насыщенный влагой после дождя и полива… Свадьбу устроили в саду за винодельней. Линдси вспомнила увитую лилиями арку, под которой стояли ее отец и Марго. Вокруг сновали официанты, разнося бокалы вина и изысканные закуски.
Всякие важные люди в официальных костюмах смеялись над какими-то небылицами, которые они рассказывали друг другу. И сердце Линдси наполнилось глупой романтической мыслью, что начинается великая история любви. Что она смотрит на Богарта и Бэколл[45], а не на двух людей, которые хотят использовать друг друга ради секса и денег.
Дэвид стоял в углу и курил сигарету, глядя, как настраивается оркестр.
Линдси услышала свой собственный голос. Слишком пронзительный. Слишком по-детски глупенький.
«Мне поручили свадебное видео», – пропищала она ему.
«Потрясающе», – отозвался Дэвид, даже не потрудившись взглянуть на нее.
Подпрыгнув, он уселся на винную бочку и еще раз затянулся сигаретой.
«Не желаешь что-нибудь сказать счастливой паре?» – спросила Линдси.
Дэвид вынул из кармана серебряную фляжку и приложился к ней.
«О, есть очень многое, что я желал бы сказать…»
Даже сейчас, в привычно комфортабельной обстановке «Кристо», при внушающей спокойствие уверенности, что она замужем за одним из богатейших людей в мире, эти слова заставили Линдси стыдливо поежиться. Тогда они оба были совсем юны, но Дэвид уже знал о мире гораздо больше, чем она.
«Ты не веришь в любовь?» – спросила Линдси своим девчачьим голоском.
Дэвид по-прежнему даже не смотрел на нее. «Я верю в любовь. Я не верю, что это она». Он наконец взглянул в сторону Линдси, одарив ее короткой ухмылкой. «У меня такое чувство, что… В общем… Я не думаю, что все закончится так, как все мы надеемся».
И опять отвернулся.
«Хотя послушай… Все будет хорошо. Что бы ни случилось, я уверен: моя мать позаботится о том, чтобы ты ни в чем не испытывала нужды. Если тебе нужен друг, то вот он я».
Экран телевизора вновь потемнел.
Линдси не могла дышать.
Бокал с вином выпал из ее руки, и бордовая жидкость оставила темное пятно на белом диване. Какая-то часть ее мозга отметила, что она здесь одна. Никто не уберет пролитое.
«Не хочешь поцеловать меня?»
Линдси уставилась на черный экран. Если б кассета могла каким-то образом продолжать записывать происходящее, именно эти ее слова прозвучали бы дальше. Но тогда она уже выключила камеру, отложила ее и нацелилась взглядом на Дэвида. Каким, по ее представлениям, женщины смотрят на мужчин, которых хотят.
«Не хочешь поцеловать меня?»
Все у нее внутри еще горело от стыда. При воспоминании о том, как Дэвид едва взглянул в ее сторону, когда сказал: «Мне пора возвращаться».
Линдси следовало отпустить его. Вместо этого она бросилась вперед, преградила ему путь и с чрезмерной силой прижалась губами к его губам. В этом не было никакой романтики. Дэвид откинулся назад, насколько мог, решительно оттолкнул ее и двинулся своей дорогой.
Хуже всего было то, что на лице у него промелькнуло отвращение. Как будто не существовало такой версии реальности, в которой он когда-либо захотел бы ее.
Дэвид оставил ее там, совершенно униженную и одинокую.
Горечь от того, что ее отвергли, жгла ее изнутри, огнем опаляла сердце. Это было так, словно мир сместился на своей оси, – Атлант пожал плечами[46], и ее самоощущение, ее понимание мира пошатнулись. Линдси Блэкстоун всегда получала то, чего хотела. Никто никогда не говорил ей «нет».
Она никогда еще не видела такой реальности, в которой не получала бы того, что хотела, – причем прямо в тот момент, когда она этого хотела. Дэвид отнял у нее это, и, что бы ни случилось, ей нужно было это вернуть.
Марго Арчер ждала своего сына прямо за дверью. Последней звуковой записью, попавшей на камеру, был разговор между ними.
«Надеюсь, Дэвид, ты не станешь связываться с этой девицей, – сказала Марго. – В ней есть что-то опасное».
Тоном, способным превратить воду в лед, Дэвид ответил: «Мама, ты единственная из нас, у кого когда-либо будут любые романтические отношения с Блэкстоунами».
Много лет назад чувства Линдси к Дэвиду причудливым образом переродились в нечто такое, что, как она себе представляла, и есть любовь, – то, чего она никогда не испытывала ни к кому другому, включая своих детей. Дэвид был принцем, за которого она должна была выйти замуж. Тем, кто мог обеспечить положенную ей по праву корону. Если она сможет заполучить его, то будет восстановлена на троне.
Сейчас, в «Кристо», Линдси чувствовала, как башня раскачивается, а ветер завывает вокруг нее, и ей отчаянно захотелось сделать то же самое. Сорваться с поводка и дать волю буре, бушевавшей у нее внутри.
– Ведущая! Вы… вы… Ты… Слышишь меня? – проговорила Линдси, тяжело дыша и дергая себя за волосы. – Слышишь меня, сука? Дэвид Арчер сейчас в этом долбаном здании?
Последовала долгая пауза.
– Вы знаете мистера Арчера? – наконец спросила Ведущая.
– Так он здесь? – повторила Линдси сквозь стиснутые зубы. – Он сейчас в «Кристо»?
Еще одна пауза.
– Да.
Выключив микрофон, Клэр уставилась на экран.
Общественница знала Дэвида Арчера.
Эта женщина с неистовой энергией расхаживала по своей квартире. Примерно каждую минуту она останавливалась и негодующе фыркала, и в целом выглядела так, будто вот-вот взорвется. Затем опять принималась кружить вокруг дивана.
Некоторые вещи были совершенно ясны. В медальоне была фотография Дэвида Арчера. Все люди в «Кристо» были так или иначе связаны между собой. Никакое это не телешоу. Всех их собрали в этом здании не просто так.
Клэр посмотрела на другие мониторы.
Доктор опять трусил по беговой дорожке. Футбольный Папаша сидел за обеденным столом в своей комнате и просматривал документы о разводе, которые ему подсунули под дверь, время от времени что-то чиркая в своем желтом блокноте.
Каким-то образом ощущение, что Клэр заперта в этом здании как в ловушке, испарилось, сменившись предвкушением. Они приступали ко второму акту.
Клэр изучила расписание. Завтра была очередь Финансистки получить «послание из дома».
Арчер сказал, что они здесь, чтобы выяснить правду.
И Клэр очень хотела посмотреть, что произойдет дальше.
Послание из дома…
Да уж, блин, это и вправду звучит горькой насмешкой, когда отчаянно пытаешься убраться из дома, пока там не появились копы, чтобы забрать тебя в тюрьму.
Пистолет все еще лежал на кухне.
Еще неделя. Еще одна неделя.
Неделя четвертая. Она все спланировала. Ее новый паспорт уже будет готов. Самолет будет ждать на бетонке взлетной полосы. Ее отсеют из шоу. Ее здесь не будет. Улетит навстречу восходу нового будущего.
Из динамиков в квартире донесся мелодичный перезвон курантов. «Послание» она решила смотреть в спальне. Надеясь, что там будет только София, улыбающаяся и плачущая. Включив телевизор, Эмили завернулась в пушистое бежевое одеяло. Дождь барабанил по оконным стеклам, гроза вовсю трепала высокий небоскреб.
– Итак! – бодро произнесла Ведущая. – Вот и ваше послание.
Экран заполнило лицо Софии.
И Эмили вдруг вновь оказалась на озере Комо. Теплое солнце и легкий ветерок с воды ласкали ее лицо, кокосовый аромат лосьона для загара щекотал нос, гул моторных лодок и музыка, доносящаяся из прибрежных кафе и отелей, наполняли уши. Она почувствовала ободряющее пожатие руки Софии. Ощутила вкус соли.
Все это еще могло ее ждать.
И это стоило бы всех этих заморочек.
Всех до единой.
Но тут…
Как следует присмотревшись, Эмили наконец обратила внимание на обстановку вокруг лица Софии. Это и в самом деле был дом Ферреро на берегу озера. Съемка вроде велась камерой, спрятанной в углу комнаты, а на заднем плане голубела вода и просвечивали размытые горные вершины. Эмили вспомнила, что семья Софии установила скрытые камеры по всему поместью, чтобы не позволить обслуживающему персоналу растащить бесценный антиквариат.
На экране появилась горничная, поставила на столик мартини в низком бокале. Затем послышался голос, и Эмили сразу узнала этот глубокий тембр. Отца Софии.
«Так ты не знала заранее об этом мошенничестве?» – спросил мистер Ферреро свою дочь.
София нахмурилась.
«Ты думаешь, я стала бы заниматься аферами с недвижимостью в Аризоне? – Она усмехнулась. – Думаешь, что я стала бы обворовывать людей?»
Пожилой джентльмен ответил не сразу. Вместо этого сделал глоток мартини.
Эмили чувствовала, что мистер Ферреро знает: воровство – далеко не единственный способ присвоить то, что тебе не принадлежит. Эмили могла иногда услышать страстный вздох Софии, когда та вдруг замечала что-то, чего хотела, но чего у нее не было. Сопровождаемый мечтательным поджатием губ цвета бургундского. Трепетом ее длинных ресниц. Взглядом, который приглашал Эмили присоединиться к ее тайному, скрытому от посторонних глаз миру.
Эмили верила, что нашла здесь надежную гавань. Прочную дружескую связь. Будущее, полное надежд и обещаний. Уверенность и спокойствие, окутывающие ее плечи уютным одеялом. Все, что было цельного, реального или особенного в этом мире. И все это рядом с Софией.
На экране же лицо у той вытянулось. Длинная прядь песочно-каштановых волос коснулась щеки.
«Я не знаю, что делать», – проговорила она.
Именно тогда Эмили поняла свою ошибку. Поняла, как сильно ошибалась в своих толкованиях событий. Воры были героями своих собственных историй. Все – сплошь Робин Гуды и Арсены Люпены. Благородные разбойники, уверенные, что служат какой-то высшей цели.
Эмили видела себя Клайдом, с Софией в роли Бонни. В длинном разгуле преступлений страсти.
Она пыталась украсть любовь.
Она пыталась украсть привязанность той, которая по-настоящему любила только себя.
Вот тогда-то Эмили все поняла.
И поняла, что ее к этому привело, припомнив мать, которая любила мужчин только из-за денег… Пустой стул на концерте их школьного оркестра в шестом классе… То, как фальшивая улыбка оставалась будто приклеенной к ее собственному лицу всякий раз, когда она смотрела, как ее подруги собирают вещи для семейного отдыха или отправляются на автобусные экскурсии, которые были ее семье не по карману.
В летнем лагере Эмили побывала всего лишь раз. Уже подростком. Да и то на субсидию, что пришлось всячески скрывать, прячась за якобы брендовыми шмотками и отвязным поведением. Она лишь содрогнулась, припомнив этот эпизод своей жизни.
На экране мистер Ферреро пожал плечами. Небрежно. Равнодушно.
«Пока поживешь здесь. Адвокаты всё уладят. Может, тебе придется что-то подписать. Разумеется, между тобой и этой женщиной больше не может быть никаких контактов».
София закатила глаза.
«Ясное дело».
Ее отец сохранял на лице непроницаемое выражение. «Не переживай, моя дорогая. Как говорится, morto un papa, se ne fa un altro[47]. – Старик повернулся своим аристократическим профилем к озеру. – Возможно, все мы в той или иной степени мошенники».
Экран погас.
Эмили почувствовала, как все рушится. Чернота окутала ее сердце, росла и ширилась, пока не обволокла ее так же, как облака обволокли башню «Кристо».
Она осталась одна. Никем не любимая. Никому не нужная.
Сердце у нее билось совсем медленно. Как будто это было ему слишком больно – даже просто биться.
Эмили посмотрела прямо в камеру, обращаясь к единственному человеку, все еще поддерживающему с ней хоть какую-то связь, – Ведущей:
– Зачем я все это сделала? Зачем… зачем…
Ответа не последовало.
Бо не возлагал особых надежд на «Послание из дома».
В другой ситуации он ожидал бы услышать какую-нибудь слащавую банальщину от своего брата. Или, может, от медсестер из своей больницы. Но творящееся здесь представляло собой нечто вроде шоу уродов, призванного раскрыть их секреты. Он заперт в высоченной башне с кучей психов вроде Шефини. Надо выяснить, что конкретно известно продюсерам. Свалить из этого здания ко всем чертям. Нанять хорошего адвоката.
В динамиках прозвучал знакомый бой курантов.
– Вы готовы к своему посланию? – послышался голос Ведущей.
Подхватив с обеденного стола один из своих блокнотов, Бо все с тем же невозмутимым видом направился в гостиную – истинный врач, заботливый и сострадательный. Все всегда восхищались его умением найти подход к пациенту. Ему нужно воспользоваться этим своим качеством.
– Готов, как и всегда, – ответил он с легкой улыбкой.
Потом взял ручку, собираясь делать заметки.
На экране появилось юное лицо Мелиссы.
Гладкая тяжелая ручка выскользнула у него из пальцев и упала на ковер.
– Ведущая! А это еще кто? – холодно спросил Бо.
– В моем сценарии этого не указано. Я полагала, вы сами это знаете.
– Ну, так я этого не знаю.
И в некотором смысле это было правдой.
Он совсем не знал настоящую Мелиссу.
И все-таки пять лет прошло…
Выглядела она иначе, чем в тот вечер в «Аквариуме». Без всякой косметики. В футболке с концерта Ланы Дель Рей. Ее каштановые волосы были собраны в хвост на макушке.
Видео было снято с телефона, который, судя по всему, держала в руках еще какая-то малолетняя дурочка. Изображение дрожало, и на заднем плане слышалось хихиканье.
«Мел познакомилась с парнем!» – объявил смеющийся голос за кадром.
«Не с парнем, – поправила Мелисса со своей детской улыбочкой. – С мужчиной».
А потом улыбнулась еще шире, глядя прямо в камеру своими слишком большими глазами.
«Это была любовь с первого взгляда, с последнего взгляда, с извечного взгляда».
«Господи боже ты мой! Ты и взаправду цитируешь “Лолиту”? Мел! – возмутилась невидимая девица. – Это просто пакостная книга! Она ведь типа как про педофила».
Губы у Мелиссы сжались в тонкую линию. «Это все равно хорошая цитата».
«И сколько же лет этому мужчине?» – продолжал спрашивать голос.
Плечи у Мелиссы опали. «Слушай, только не говори моей сестре, ладно? Она не поймет. Она расскажет родителям».
«Ты ведь будешь осторожна, правда?» – последовал вопрос.
Экран потемнел.
Нет, они не были осторожны. Что бы ни представлял собой Бо, сам он даже близко не был осторожен. За эти годы он совершил слишком много ошибок. Может, с ним и вправду что-то не так…
Порядочный человек пожалел бы, что подцепил Мелиссу в том баре. Пожалел, что позвонил по номеру, нацарапанному на книжечке спичек. Это видео должно было вызвать у Бо хоть какие-то чувства. Но этого не произошло.
Он никак не мог отделаться от мысли, что женщины всегда одерживают верх. Они всегда могут похлопать глазами, поджать губы или раздвинуть ноги. И всегда добиться того, чего хотят.
Бо подался вперед и задействовал тот же голос и ту же позу, которые использовал, когда ему требовалось кого-то припугнуть. Чтобы заставить администратора больницы одобрить расходы. Или пациента подписать форму.
– Послушайте-ка, – сказал он Ведущей. – Хватит с меня этих игр. Я хочу знать, кто командует этим цирком и какова цель всего этого! – Он широким жестом обвел своей длинной рукой роскошную квартиру.
– Не волнуйтесь, – отозвалась Ведущая. Последовала короткая пауза. – Обязательно узнаете.
Дэвид возвращается из Калифорнии в четверг. И сразу же отправляется в город.
Несмотря на то что он нечасто бывал в Нью-Йорке с тех пор, как ему было двадцать с небольшим, он почему-то помнит про лучший итальянский рынок в городе и является домой с добычей, способной впечатлить и профессионального шеф-повара.
Дэвид безостановочно перемещается по кухне. Еще только полдень, а он уже готовит ужин. Со знанием дела переливает в графин бутылку «Бароло». Углубляется в приготовление соуса аррабьята, наполняя воздух ароматами базилика и чеснока, и заготавливает горку кубиков пекорино романо. Соус пузырится и исходит паром. Дэвид замешивает тесто. Он планирует посвятить вторую половину дня приготовлению свежих тальятелле[48].
Я сижу на маленьком арендованном диване и просматриваю фотографии Линдси Блэкстоун, сделанные в ходе наблюдения за ней. Хотя нет… Теперь это миссис Томсон. Недавно она каталась на лыжах в Аспене. Есть ее фото на горнолыжном подъемнике с пассией какого-то принца.
Дэвид достает из кармана изящную золотую вещицу на цепочке. Необходимость тайком пробираться в поместье своей семьи показалась ему довольно оскорбительной. Но он это сделал. Не подозревая, что ее комната раньше была детской Дэвида, Линдси спрятала медальон Марго под половицей.
– Когда со всем этим будет покончено, – говорит Дэвид, – он будет твоим.
В тот вечер я набираюсь смелости спросить о его матери.
«Загадочная».
Вот какое слово он использует, чтобы описать ее, и произносит его таким образом, что дальнейшие комментарии не требуются.
Еда вкусная, и пока мы едим, Дэвид как бы вскользь сообщает:
– Знаешь, всего через неделю после похорон Блэкстоун отправил Линдси в тот лагерь. Весьма практичный ход. Это избавило ее от полиции, сплетен и адвокатов семьи Арчер.
Утром мы отправимся в одно высотное здание, чтобы посмотреть место проведения нашего «шоу».
Утром мы отправимся в «Кристо».
Дома у Лары не было никого, с кем ей хотелось бы поговорить.
Сколько времени прошло с тех пор, как она в последний раз чувствовала себя где-нибудь по-настоящему как дома? В полной безопасности, как в крепости или святилище? Вероятно, ни разу с того лета. С той аварии. Со встречи с ним. Для нее варвары всегда толклись у ворот. Волки стерегли у двери. И что-то жуткое таилось под кроватью.
Лара осталась в кухне, в зеленом фартуке, туго повязанном вокруг талии, с несколько излишним рвением замешивая тесто для домашних брауни и посматривая на заставку «Послания из дома» на маленьком телевизоре, установленном рядом с плитой.
– Я подготовила ваше послание, если вы готовы, – сообщила наконец Ведущая из динамика.
– Конечно, – отозвалась Лара, надеясь, что ее голос звучит бодро и жизнерадостно. Она молилась, чтобы это был не Мондо. Или не кто-нибудь из ресторана. Но кто еще это мог быть?
Со своей матерью она уже много лет не разговаривала. Возможно, это было несправедливо, но где-то в глубине души Лара всегда обвиняла своих родителей в том нападении. Как будто они должны были это предвидеть. И защитить ее от монстров в «Уайлдвуде».
Лара уже мысленно приготовилась к какому-нибудь дурацкому посланию от персонала «Сохреняйте спокойствие!». Но в итоге обнаружила, что просматривает какую-то зернистую запись с камеры наблюдения. В самом низу тянулись такие же зернистые белые буквы: «Департамент шерифа округа Беркшир». На экране за стальным столом напротив мужчины в коричневой полицейской форме сидела девочка подросткового возраста.
«Шериф, я уже рассказывала вам, как все это произошло!» – с вызовом в голосе произнесла она.
Наблюдая за развитием событий на экране, Лара делала то же, что и всегда, – готовила. Смазала маслом форму для запекания, выложила в нее тесто для брауни. Духовка еще не полностью разогрелась.
«Да, рассказывала», – сказал шериф.
«Вы вообще собираетесь что-нибудь предпринять?» – чуть ли не выплюнула девчонка.
Лара буквально отскочила от разогревающейся духовки. Она поняла, за чем наблюдает. Это была Шоу. Ее «подруга» по летнему лагерю в те далекие годы. После той аварии их всех отвезли в полицейский участок и продержали там несколько часов.
Воспоминания накатили на нее, словно жар от плиты. Авторитетного вида шериф с аккуратной стрижкой и лосьоном после бритья с ароматом сандалового дерева… Молодой симпатичный адвокат, который появился посреди ночи… Прохладный утренний воздух, когда их отпустили… Молчаливое соглашение, которое девчонки заключили между собой, – никогда не говорить о случившемся. Обещание, которое Лара дала самой себе: никогда не думать о том, что произошло.
Шериф в телевизоре продолжал: «Да, мисс Шоу. Вы сказали мне, что мисс Блэкстоун слишком много выпила. И что это она сбила ту славную пару, идущую в лагерь».
Мисс Шоу… Эмили Шоу. Главная заводила лагеря. Реальная крутышка. Рыжеволосая бестия, которая таскала у вожатых сигареты. Которая пререкалась со взрослыми. Которую ничуть не волновало, когда персонал объявлял отбой. Которая преспокойно продолжала купаться в озере, не обращая внимания на свистки и крики.
«Так все и было», – подтвердила шерифу Эмили на зернистых кадрах.
Лара словно разучилась дышать.
И вот тогда-то, в этот момент, на кухне шикарной квартиры в «Кристо», она по-настоящему возненавидела себя.
Перед ней была Эмили Шоу, пытавшаяся поступить по совести, пытавшаяся сказать правду. Собственный разговор Лары с детективами был намного короче. Она едва помнила ту аварию. Она хотела поскорей стереть все это из памяти.
Лара просто обвинила ту толстушку – как они все и договорились. Полицейским понравилось это объяснение. Оно билось с имеющимися у них уликами. Это было то, что они ожидали услышать.
Она закрыла глаза, желая, чтобы эти воспоминания рассеялись как дым…
На экране шериф вновь немного помедлил. «Но вообще-то, – наконец произнес он, – был еще и тот парень».
Сердце у Лары чуть не остановилось. Тот парень…
Они говорили про Билли Бо. Тогда она несколько дней не была способна удержать в животе ни кусочка твердой пищи. Билли Бо, чтоб его…
Ей снились кошмары. Желудок поднимался к горлу, угрожая выдать обратно даже чашку жиденького бульона и кофе, которые ей удавалось кое-как проглотить.
Лара придвинулась еще ближе к маленькому монитору, на котором отображалась сцена в полицейском участке.
Эмили Шоу сохраняла свою агрессивную позу. Но когда она заговорила опять, голос у нее дрогнул. «Вы имеете в виду этого козлину Билли? Он просто посмешище. И… и… в любом случае… он видел, что произошло. Он знал, что у нас было спиртное. Билли пытался помешать Блэкстоун уехать. Он вам расскажет».
Шериф кивнул. «Он уже рассказал, – медленно произнес он. – А еще Билли рассказал мне, каким образом вы с мисс Блэкстоун раздобыли такую бездну алкоголя».
Шоу ответила слишком быстро: «Он врет».
«Вы даже еще не знаете, что он сказал», – заметил шериф, нацелившись на нее жестким взглядом.
Девчонка дернула себя за рыжие волосы, как будто хотела вырвать их с корнем. «Он всегда врет. Эти парни… Они всегда врут. Стоит им только рот раскрыть».
Шериф нахмурился еще сильнее. «Вы отправили свою подругу чем-то занять его?»
«Мы не отправляли нашу подругу! – Эмили раздраженно фыркнула. – Мы не знали, что он предпримет. Нам просто нужно было отвлечь его. Мы не знали, что водка так сильно подействовала на Лару. Что у него возникнет идея…»
Шериф скрестил руки на груди и откинулся на спинку стула. «Но тогда вы и вправду знали… – сказал он. – Вы знали, что произошло. И как же вы поступили с этой информацией? Да никак. Вы провели всю субботу, разгуливая по лагерю как ни в чем не бывало. А потом отправились за бургерами». Мужчина в коричневой форме бросил на Шоу взгляд, полный отвращения.
У Лары пресеклось дыхание и подкосились колени. Она склонилась над плитой, чтобы успокоиться, – горячий воздух, поднимавшийся из духовки, едва не обжигал ей лицо.
– Нет… Нет… НЕТ! – пыхтела она. Лара так и не смогла смириться с этим – что никто ей тогда не помог. И что так и не сказала о случившемся.
Никому.
На телеэкране Шоу впервые выглядела как ребенок. Она обхватила себя за бока руками. Слезы текли у нее по щекам, на лице появилось страдальческое выражение. «Я должна была помочь! – Эмили разразилась рыданиями, судорожно всхлипывая. – Но это Блэкстоун убила этих людей! Сшибла их, как кегли для боулинга! И я не думаю, что смогу с этим жить…»
Не в силах сдержать себя, Лара завизжала. Жутким визгом из фильма ужасов, когда за спиной у тебя маячит маньяк с бензопилой. Запустила стеклянной миской с жидким тестом для брауни в стену. Миска треснула, и по бежевой поверхности потекла коричневая слизь.
– Это настоящее видео? – закричала Лара, сунувшись лицом прямо в камеру. – Ведущая! Откуда у вас это? Оно настоящее?
Она увидела на экране, что Эмили Шоу тоже окончательно сломалась. Рыжеволосая девушка уронила голову на стол шерифа и теперь рыдала, закрыв лицо руками.
Шериф заговорил опять: «Однако, юная леди, у нас проблема. Мы должны учитывать, что может сказать этот парень. Что он может сказать про тот пятничный вечер. Что это может означать для вас и… вашей ситуации. – Вздохнул. – Если вы будете придерживаться данной конкретной истории, то вас, скорей всего, обвинят в этой аварии. И, возможно, даже в соучастии в нападении на вашу подругу. Вы будете доучиваться в спецшколе колонии для несовершеннолетних».
– Ты этого заслуживала! – бросила Лара пустой комнате.
«Да… – неспешно произнес шериф, словно тщательно обдумывая свои слова. – Вам следовало тогда помочь своей подруге. Но вы можете помочь ей сейчас: уберечь ее от тюрьмы».
Никто не получил по заслугам в те выходные в лагере. Лара не заслуживала случившегося с ней. Та семья не заслуживала смерти. Копински не заслуживала того, чтобы брать вину на себя.
Шоу выпрямилась на стуле. «Ладно. Что же мне делать?»
«Тот парень будет помалкивать, если и вы тоже». Шериф выдержал ее взгляд.
Изображение на экране застыло, пока Шоу сидела за столом, размышляя. Затем экран погас.
Тьма заполнила сердце Лары.
Она пронеслась через кухню, рыдая, вопя, шумно дыша, – тайфун ярости, который слишком долго сдерживался. Выгребла все из шкафчиков. Разбила все фарфоровые тарелки о мраморный пол, расколошматила об стены все хрустальные бокалы. Вытащив из шкафчиков все кастрюли и противни, разбросала их по кухне. Кряхтя от натуги, оторвала карманы от своего фартука и скомкала квадратики ткани в ладонях.
Все это заняло около минуты. В конце концов Лара сдернула телевизор с кронштейна и швырнула его в раковину. Окончательно выбившись из сил, доковыляла до стула у барной стойки.
– Зачем вы это сделали? – прошептала она себе под нос. – Зачем заперли меня здесь? С ним? Почему? В чем смысл всего этого?
Эти ее вопросы перемежались тихими всхлипываниями – отрывистыми, болезненными.
– Ведущая! – громко позвала Лара. – Эта видеозапись – не настоящая?
Голос Ведущей звучал как-то странно, когда она наконец отреагировала.
– Нет, – ответила женщина хриплым шепотом. – Запись подлинная.
Это было так давно… и все же мне всегда будет казаться, будто события той ночи произошли буквально только что. Той ночи, много лет тому назад. Они стали частью меня, въелись в мою плоть и кровь. И по-прежнему происходят каждую ночь.
Все это произошло в субботу.
После событий пятничного вечера Лара почти ни с кем не разговаривает. Таскает с собой серебряную фляжку с ромом, припрятав ее под мышкой, и поскольку она всегда была такой отзывчивой, такой милой, такой тихоней, никто даже не замечает этого и не задает никаких вопросов. За завтраком она подливает себе рома в растворимый сок из пакетика. Бесцельно бродит по лагерю, смотрит на всех волком, пререкается с вожатыми. Даже цепляется к кому-то из девчонок в очереди в душ.
Днем мы идем на озеро. Лара плавает на надутой автомобильной камере. Я пытаюсь заговорить с ней, но не знаю, что сказать. Ее уносит далеко-далеко от причала, далеко от меня. Далеко от всех. Я покачиваюсь в воде на своей собственной камере, закрыв глаза.
Я и сейчас могу все это себе представить, словно наяву. То, как солнце бьет мне в лицо. Плеск воды. Прохладную голубизну вокруг. Я провела свои первые несколько лет в тюрьме, цепляясь за эти воспоминания. Едва не задыхаясь от их горькой сладости.
Вожатые свистят в свистки, и мы начинаем грести к берегу. Солнце опускается за горизонт. Нам пора переодеваться и идти к костру.
Надо мне было тогда тоже просто пойти к костру…
Пока остальные тащат свои камеры обратно в лагерь, Линдси без умолку болтает про какой-то горнолыжный курорт и коттедж, который ее отец планирует снять там на Рождество. Мы возвращаемся в свой домик. Линдси, Эмили и Лара переодеваются в свои дизайнерские шмотки, а на мне все та же лагерная футболка, на которой со вчерашнего дня красуется пятно от кетчупа.
Линдси безапелляционно объявляет:
– Все собираемся в «Хэппи Бургер».
Я сижу и пытаюсь при помощи банки «Спрайта» вывести пятно с футболки.
– Где это?
Я – дура. Я не знаю, что такое иметь подруг. У меня никогда по-настоящему не было никого, кто мог бы за мной присматривать. Все мои представления о жизни почерпнуты из старых романов, где у какой-нибудь сироты всегда находились тайные родители, или тайный сад, или тайное богатство.
– Это такой ресторан в городе, балда, – цедит Лара сквозь зубы.
– Фигасе, – фыркает Эмили. – Кто-то тут у нас совсем жизни не знает!
– В кафетерии тоже есть гамбургеры, – говорю я, переживая из-за того, что нарушаю слишком уж много правил.
Я не пользуюсь такой безнаказанностью со стороны взрослых, как мои богатые сверстницы.
– Хантер Райерсон тоже туда собирается. Линдс не из-за бургеров туда метит, – хихикает Эмили.
– Заткнись! – Загорелая мордашка Линдси слегка розовеет.
– Хантер Райерсон? – повторяю я. – Так он ведь типа как взрослый?
– Ему двадцать, – сообщает мне Линдси таким тоном, будто считает меня самым никчемным человеком на земле.
Все у меня внутри переворачивается, и я чувствую, как у меня горит лицо.
– Ладно. Но… Но… Разве это не тот парень, который всем втирает, будто презервативы вызывают рак?
– Тот самый, – подтверждает Эмили, и даже она вроде как слегка встревожена.
– Я уже тебе говорила… У меня пока еще все дома, – буркает Линдси. – Я просто хочу попасть на эту тусовку.
– И как мы доберемся до этого «Хэппи Бургера»? – спрашивает Лара. – Пешком?
– Через лес? – Мой голос звучит слишком пронзительно. Едва ли не испуганно.
– Переживаешь, что не дойдешь? – Взгляд Лары скользит по моим полным телесам.
Свои иссиня-черные волосы она начесала так, что они огромным пушистым шаром облегают голову. Со своим тщедушным худеньким тельцем Лара похожа на какой-то черный одуванчик.
Эмили хмурится.
– У тебя что-то на футболке, – говорит она, тыча пальцем в пятно от кетчупа, которое мне так и не удалось вывести. – Я бы одолжила тебе свою, но…
Лара закатывает глаза и бормочет себе под нос:
– Но у нас нет времени сшивать из двух одну.
– Я останусь здесь, – говорю я, несколько раз моргнув. Сильно. Чтобы сдержать слезы.
Я не знаю, куда могу пойти и что буду делать, но мне нужно выбраться из этого домика.
Линдси раздраженно вздыхает.
– Мы все идем в «Хэппи Бургер», – командует она. – Я слышала, что вожатые оставляют ключи в машинах на стоянке для персонала, потому что там уже тесно и приходится их переставлять.
– О-о-о, – восхищенно тянет Эмили.
Она подходит к зеркалу в углу домика и наносит свежий слой черной помады.
– Что-о? – изумляюсь я, уверенная, что ослышалась. – Ты что, хочешь угнать машину?
– Не парься, Копински, – говорит Эмили, причмокивая губами, чтобы распределить помаду. – Мы сразу же ее вернем.
– Но нам нельзя за руль, – говорю я. – Нам ведь всего по пятнадцать.
Линдси ухмыляется. Какой-то недоброй, заговорщицкой ухмылкой.
– Я типа как постоянно катаюсь на тачке моего папани, по его винодельне.
Ее улыбка становится шире.
– Все встречаются там в пять вечера. Мы туда съездим, возьмем по бургеру и вернемся еще до того, как стемнеет. – Она смотрит прямо на меня: – Разве тебе не хочется чизбургер, Копински?
Мое лицо пылает еще сильнее. Внутренний голос подсказывает мне, что лучше уж я останусь в домике. Но я не прислушиваюсь к нему. Я прислушиваюсь к девчонкам, которых хочу считать своими подругами.
Тащусь за ними на стоянку, где паркуются сотрудники лагеря. Они заставляют меня нести остатки спиртного, которое мы украли, в дешевом походном рюкзаке, который мы тоже стащили в столовке, и мне даже в голову не приходит, что мы уже в самом эпицентре криминального разгула. Разведданные Линдси верны, и мы без труда находим блестящий серебристый «Мерседес», который не загорожен другими машинами и может практически беспрепятственно выехать на шоссе. Линдси пролезает за руль, находит в бардачке ключи и отпирает багажник. Мы сгружаем туда запасы рома и водки.
Потом она заводит машину, опускает стекло и кричит:
– Поехали уже!
Даже Эмили колеблется. Но садится на переднее сиденье, а Ларк забирается на заднее.
Это тот момент… Единственный момент времени, в который я отчаянно хочу вернуться. На какую-то долю секунды я один человек, но тут же превращаюсь в другого. Я могла бы просто вернуться в домик. Могла сказать кому-нибудь из вожатых. Или позвонить в полицию.
В этот момент меня обдает холодом от стыда, хотя при этом я понимаю, что мы делаем то, чего делать не следует.
Но я все равно забираюсь в машину.
Выезд с парковки перекрыт шлагбаумом, который обычно открывает охранник в деревянной будке. Линдси нацеливает машину на это препятствие. Взвизгивают шины.
Когда мы подъезжаем к будке, мне хочется выпрыгнуть из машины. Слегка тяну за ручку, но у «Мерседеса» навороченные компьютерные замки, которые не позволяют открыть дверцу, когда машина на ходу. Нам приходится остановиться перед шлагбаумом. Я типа как испытываю облегчение.
На секунду кажется, что нас сейчас поймают и наверняка отправят по домам. Это плохо, однако что-то во мне чувствует, что все может кончиться гораздо хуже. Мое сердце гулко колотится в груди.
Но Линдси ничего не пускает на самотек, и она все рассчитала точно – будка пуста, а на окошке висит табличка с надписью «ПЕРЕСМЕНКА: ВЕРНУСЬ ЧЕРЕЗ ПЯТЬ МИНУТ». Шоу выходит из машины, заглядывает в будку, и вскоре ей удается поднять шлагбаум.
Линдси выезжает на шоссе и, следуя указателям, направляется в город. По дороге она врезается в мусорный бак, чуть не давит бездомную кошку и не может удержать машину на правой стороне дороги. Ее отец должен был лежать в коме, если позволял ей сесть за руль.
Лара стонет на заднем сиденье рядом со мной:
– Меня сейчас стошнит…
Она типа как заваливается в мою сторону, и меня обдает вонючей отрыжкой из желудочной кислоты и дешевого рома, разбавленных приторными ароматами кокосового лосьона и мятной жевательной резинки. Я закрываю глаза. Боковые стекла опущены, воздух прохладный, и солнце уже клонится к закату.
– Только не вздумай наблевать в этой машине! – буркает Эмили с правого переднего сиденья. Она оборачивается и бросает на нас обеспокоенный взгляд. – Тогда нас точно застукают.
Линдси цедит сквозь стиснутые зубы:
– Скоро будем на месте.
По крайней мере, так оно и есть. Я вижу, как из-за следующего угла возникает неоновая вывеска «Хэппи Бургер» с идиотски ухмыляющейся физиономией на ней. Линдси удается с визгом затормозить в самой глубине парковки, где машина надежно скрывается за парой мусорных контейнеров.
Эмили с размаху хлопает Линдси по руке:
– С понтом подъехали!
– Ну что ж… – Лара рядом со мной раздраженно вздыхает. – По крайней мере, мы добрались сюда живыми.
Эмили и Линдси вылезают из машины и ведут нас во внутренний дворик, где сидит группа вожатых, с увлечением кидаясь друг в друга ломтиками картошки фри. Они в живописных позах расположились возле металлического ограждения, отделяющего «Хэппи Бургер» от парковки. Линдси встряхивает волосами, Эмили жует жвачку, а Лара то и дело приникает к бутылке с ромом и постоянно оглядывается по сторонам, словно надеясь, что никто ее не увидит.
Я останавливаюсь в нескольких шагах от них, мечтая оказаться где угодно, но только не здесь.
Линдси удается привлечь внимание Хантера Райерсона и пары его здоровенных как шкафы приятелей, работающих в конторе «Уайлдвуда». Хантер – настоящий американский красавчик с голубыми глазами, в джинсах и поношенной зеленой футболке, туго обтягивающей мощную грудь. Они тянутся с нами обратно к машине, и мы устраиваем небольшую вечеринку за мусорными контейнерами.
Хантер и Линдси смешивают ром с колой и передают огромный стакан из рук в руки, делая внушительные глотки. Она все пьет и пьет, дурея на глазах, и слишком много хихикает.
Билли Бо тоже там, и он подходит с полными руками картонных коробочек с бургерами, картошкой фри и луковыми кольцами. Он не сводит глаз с Лары, которая все чаще прикладывается к бутылке «Капитана Моргана».
Хантер бросает взгляд на коробки в руках у Билли.
– Это насытит Копински, но что будут есть все остальные?
Я обхватываю себя руками и хочу исчезнуть, но внезапно все кучкуются вокруг багажника «Бенца», пьют, передают друг другу коробки с бургерами и картошкой фри и смеются. Эмили на переднем сиденье возится с радио, изображая из себя диджея. Я открываю дверцу, чтобы опять сесть на заднее сиденье, и обнаруживаю там Линдси, прижавшуюся к Хантеру Райерсону, – его язык у нее во рту.
Опять прикрыв дверцу, отхожу в сторонку, стараясь не обращать внимания на запахи из мусорных баков.
Лара слишком много пьет. Слишком уж много. Это уже клиника. И я набираюсь храбрости, чтобы вырвать бутылку у нее из рук. Сомлев, она едва не падает на землю, а когда я подхватываю ее, то вижу Билли Бо. Вижу его хищный взгляд. Как будто он надеется, что Лара окончательно отключится.
Как раз она и срывает вечеринку.
– Отдай, Копински! Сука! Отдай… Это мой ром! Отдай! – Ее истошный крик эхом отражается от асфальта парковки. Он такой громкий, что разносится до самого ресторана. – Отдай! Да мать твою, Копински!
Пара взрослых проявляет интерес к шуму.
Хантер Райерсон вылезает из машины, и это единственный раз, когда я вижу на лице у Линдси довольное выражение. Как у вампира, который высосал из своей жертвы всю ее кровь.
– Эй, – обращается Райерсон к Линдси авторитетным голосом вожатого. – Перед костром будет внезапная проверка присутствия в домиках. Вам, девчонки, лучше быть там. Иначе у нас всех будут неприятности.
Он бросает тревожный взгляд в сторону Лары, наблюдая за тем, как она пытается выхватить бутылку из моей руки.
Лицо у Линдси вытягивается, и она приглаживает свои темные волосы.
– Но разыщи меня… после, – добавляет Райерсон многозначительным шепотом.
Линдси хихикает и чуть не спотыкается. Лицо у нее раскраснелось, и я уже видела такое выражение раньше. Некоторые из моих приемных мамаш заваливались домой только после закрытия всех баров в округе.
Все, кроме Билли Бо, оставляют нас у машины и возвращаются в «Хэппи Бургер».
– Не думаю, что тебе стоит садиться за руль, Линдси, – говорит он, протягивая руку за ключами от машины. – Дай-ка сюда. Лучше я сам отвезу вас обратно в лагерь.
Линдси прищуривается, пытаясь понять смысл этого предложения.
– Нет! – кричит Лара. – Только не ты! Только не ты! Ты… Ты…
Она опять спотыкается. Все мы можем догадаться, как она собирается закончить фразу.
Билли поспешно сует мне в руки оставшиеся коробки с гамбургерами и картошкой фри и присоединяется к Хантеру Райерсону, предоставив нам возвращаться в лагерь так же, как мы сюда и приехали.
Забираясь на заднее сиденье, я стукаюсь головой о край крыши.
Линдси заводит машину и медленно выезжает с парковки. На обратном пути небо в сумерках становится лазурным – день быстро сменяется ночью. Деревья по-прежнему отбрасывают длинные тени, но все вокруг прохладное и голубоватое. Несколько раз машина чуть не съезжает с дороги, окруженной черными дубами и красными березами. Шоу врубает радио чуть ли не на полную и опускает боковое стекло.
Мы входим в последний поворот перед въездом в «Уайлдвуд». Я улавливаю впереди крошечный лучик света. Это фонарик. Маленький огонек отбрасывает слабый отблеск на две фигуры и… на детскую коляску.
Мы едем слишком быстро, и Линдси теряет контроль над машиной.
Правой стороной врезавшись в дерево, «Мерседес» трижды разворачивается вокруг своей оси, прежде чем его заносит боком дальше по дороге.
Лара все кричит и кричит. Она врезается в меня, и пакеты из «Хэппи Бургер» сминаются у меня на груди, покрывая меня раздавленными мясными лепешками и жирной картошкой фри.
Я не могу понять, что происходит, не могу заставить свои глаза сфокусироваться на размытых образах в угасающем дневном свете. В облаке пыли, грязи и гравия мы съезжаем на обочину. Слышится серия громких ударов. Одновременно машина налетает на что-то плотное, и через капот перекатывается женское тело, оставив плечом глубокую вмятину в металле.
Керамическая кружка с изображением «Космической иглы»[49] разбрызгивает коричневую жидкость по стеклу и разбивается на несколько осколков, которые забиваются под щетку стеклоочистителя.
Я кричу изо всех сил. Как будто этим криком хочу выплеснуть всю свою душу.
Линдси тоже кричит, в салоне машины пахнет алкоголем.
Мы разворачиваемся еще на сто восемьдесят градусов и врезаемся водительской стороной в высокий дуб. Пару раз качнувшись, машина останавливается и неподвижно замирает. Помигивающие фары отбрасывают в лес два узких луча света.
– О… о… черт! – Я с трудом перевожу дыхание. – По-моему… По-моему, мы кого-то сбили.
– Мы… мертвы? – спрашивает Лара между судорожными всхлипываниями.
– Пока что нет, – отвечает Линдси. Голос у нее охрип от крика. – Но будем. – Она сглатывает. – Как только нас поймают, будем.
Мы отчаянно пытаемся открыть дверцы машины. Двери с правой стороны исключаются. Моя плотно прижата к дубу. Линдси удается приоткрыть водительскую примерно на фут. Она тут же протискивается наружу и проскакивает слева направо в свете фар.
Мы развернулись так, что оказались капотом к лесу, а не к дороге. Вокруг полный кавардак. Повсюду обломки коляски, детская одежда, желтые пластиковые ведерки с чипсами, шоколадные батончики, бутылки с газировкой… Невольно вскрикиваю при виде тела мужчины, лежащего лицом вниз на земле.
Я единственная из нас слишком бедна, чтобы иметь мобильник.
– Звони «девять-один-один»! – кричу я Линдси, которая стоит в нескольких футах от мужчины.
Эмили переползает через центральную консоль и тоже выбирается наружу.
– Давай, Лара! – кричит она.
Лара бросает на меня тоскливый взгляд – потому что, по-моему, мы обе понимаем, к чему все идет. Она легко протискивается между сиденьями, а потом в узкую щель, образованную приоткрытой дверцей машины. Я изо всех сил пытаюсь перебраться на переднее сиденье. Мне это удается. Сердце у меня бешено колотится, и я едва могу дышать, когда плюхаюсь на водительское сиденье. И в этот момент вижу женщину – руки и ноги у нее согнуты и переломаны, она скрючена, как крендель, из открытой раны на лбу хлещет кровь.
– Лара! Вызывай «скорую»! Пожалуйста! – кричу я, отчаянно пытаясь пролезть в узкую щель, оставленную водительской дверцей.
Вновь и вновь ловлю себя на мысли: как жаль, что у меня нет огромных волшебных ножниц, которыми я могла бы срезать лишний жир! Горячие слезы катятся по моим щекам.
Другие девчонки отходят в сторону. Направляясь в тень, создаваемую высокими деревьями, окружающими дорогу.
– Этим людям нужен врач! – кричу я. – Там ребенок! Не можете же вы так вот просто уйти!
Линдси останавливается и оборачивается.
– Не можете же вы бросить меня здесь! – взываю я отчаянным голосом.
– Мы должны. – Голос Линдси холоден, когда она на долю секунды наклоняется к свету фар. – Все равно тебе ничего не светит в жизни, Копински.
И тут я понимаю, почему я здесь. Что эти люди никогда не были моими подругами. Что я была для них не более чем бездушным предметом, который можно было как-то использовать. Вроде туфель у них на ногах, или машины, которую они угнали, или бутылки с бухлом, из которой они пили. Инструментом. Лохушкой. Полезной дурочкой.
Голос Линдси опять доносится из-за деревьев, за которыми она уже скрылась.
– Да кому ты вообще нужна?
И я их больше никогда не увижу.
Пока они не окажутся в «Кристо».
Клэр Фаррадей сидела за своим пультом, уставившись в то место на экране, где несколькими минутами ранее в небольшом окошке проигрывалась видеозапись допроса в офисе шерифа.
Ее словно обдало холодом.
Она наконец-то узнала правду о том, что случилось с ее семьей много лет назад.
А еще наконец поняла, в чем участвует.
Что это на самом деле за «шоу». Что имела в виду миз Зальцбург, когда говорила Клэр, что они пытаются показать зрителю правду.
Клэр Фаррадей и была этим зрителем.
Эта правда предназначалась ей.
Внезапно все встало на свои места. Почему она избрала работу на телевидении. Где пыталась создавать жизненные истории, потому что у нее не было своих собственных. Довольствуясь жизнью в мире, где ничто не казалось реальным. Где ничто и не было реальным. Почему она втайне ощутила некоторое облегчение, когда умерла ее тетя Мэри, – потому что заслуживала оставаться одна.
Клэр хотелось закричать. Сорваться с места. Врезать кулаком по столу. Поджечь весь мир и ждать, пока он не сгорит дотла. Но она не могла оторваться от монитора. Не могла прекратить наблюдать за происходящим. Наблюдать за участниками в их апартаментах. Наблюдать за тем, как они ломаются один за другим. Как Шефиня крушит свою роскошную кухню. Как Отельер напивается до бесчувствия. Футбольный Папаша пытался разыграть еще одну классическую шахматную партию, но переставлял фигуры совершенно бессмысленным образом. Доктор все перелистывал один и тот же блокнот вновь и вновь, как будто ожидая увидеть на его страницах что-то новое. Общественница пыталась вывести то пятно со своего дорогущего свитера. Она наполнила кухонную раковину водой и погрузила кашемир в мыльную пену, без особого результата бултыхая его там. Эта женщина явно никогда в жизни не занималась стиркой.
Пожалуй, наибольшее беспокойство вызывала Финансистка. Она сидела за барной стойкой на кухне, уставившись на футляр с заряженным пистолетом внутри.
Как и Клэр, все они ждали.
Разоблачения.
Клэр не двигалась. Всё сидела за своим столом. Несколько часов. Пока незадолго до полуночи на экране не появилось несколько инструкций и она не обнаружила на рабочем столе своего компьютера новую папку, полную недавно созданных файлов. Клэр нажала несколько кнопок, запуская экранную заставку.
Из динамиков в квартирах донесся знакомый мелодичный перезвон. У всех участников были почти одинаково прибитые лица, когда они направились в свои гостиные и плюхнулись на одинаковые белые диваны. Шефиня была вся в жирной кухонной грязи. Общественница – мокрой с ног до головы, и по лицу у нее стекал пот.
На экранах появилась еще одна жизнерадостная анимация, на которой мультяшные аватары носились по Центральному парку. Клэр открыла файл со сценарием и вывела его на монитор справа от себя. Там были предписанные ей реплики. Она не хотела зачитывать их. Но шоу, как говорится, должно продолжаться.
– Итак, кто есть кто в «Кристо»? – Клэр удалось произнести это достаточно бодрым голосом.
На экране появилось двенадцать черных квадратиков.
– Ого, да мы просто умираем от любопытства! – воскликнул Отельер, пьяно проглатывая слова.
Желудок у Клэр сжался, внутри у нее все запекло, когда она начала зачитывать имена, указанные в сценарии.
– Итак, поприветствуем Общественницу – Линдси-Мари Томсон, супругу наследника семьи Томсонов Томаса Джей Томсона и основательницу благотворительного фонда «Рак – это беда», базирующегося в Филадельфии! – объявила она.
На экранах телевизоров появилось изображение миссис Томсон на ее яхте.
Футбольный Папаша чуть не упал с дивана.
Клэр продолжила чтение. Второй черный квадрат заполнила фотография Финансистки на озере Комо, на сей раз не обрезанная.
– А теперь поприветствуем Финансистку – Эмили Шоу, специалиста по имущественным правам риелторской компании «Соноран риал истейт» из Финикса, штат Аризона!
Отельер громко выругался и швырнул свой стакан с виски в сторону телевизора. Он был настолько пьян, что промахнулся на несколько футов, и стакан разбился о кафельную плитку.
Потом настала очередь Доктора. В своей квартире он старательно записывал все имена в блокнот. Но замер, когда в третьем квадрате появилась его фотография в белом халате.
– А вот и Доктор. Доктор Уильям Борегард по прозвищу Билли Бо, заместитель начальника кафедры неврологии и нейрохирургии медицинского колледжа в Корнелле!
Шефиня взвыла. Каким-то первобытным воем, который наполнил Клэр ужасом.
Следующей возникла ее фотография – очаровательной, симпатичной женщины в поварском колпаке, с улыбкой на лице, указывающей на табличку «ОТКРЫТО» на двери ресторана.
– Это Шефиня, – объявила Клэр. – Поприветствуем Лару Ларк, известную рестораторшу и сторонницу женского равноправия в ресторанном бизнесе!
На лице Доктора впервые появилось что-то похожее на эмоции.
В следующем черном квадрате материализовалось фото пожилого мужчины, стоящего перед бульдозером с лопатой в руках на фоне величественных красных скал.
– Добро пожаловать, Отельер! – Клэр прочистила горло. – Он же Боб Мичем, владелец гостиницы «Поющий медведь» в Седоне, штат Аризона!
Финансистка прижала ладони к щекам. Глаза у нее расширились, лицо побледнело. Она вскочила с дивана и принялась расхаживать перед телевизором.
Клэр прочла с экрана компьютера:
– А вот и Футбольный Папаша! Джей Харрисон – супруг комментаторши «Фокс-ньюс» Аннабет Харрисон. Одно можно сказать наверняка: Футбольный Папаша умеет хранить секреты!
Появилось шутливое фото упомянутого, сидящего со своими сыновьями в домике на дереве. «СЕКРЕТНЫЙ КЛУБ! ТОЛЬКО ДЛЯ МАЛЬЧИКОВ!» – было написано цветным мелком на листке бумаги, свисающем с покрытой листвой ветки.
Футбольный Папаша заметно вздрогнул при упоминании о своей жене, в то время как Общественница стояла и мотала головой, уставившись в телевизор. Губы у нее сжались, а лоб наморщился, как будто она только что осознала что-то важное. Было ясно, что она пытается сложить все воедино.
– Это он, – пробормотала Общественница. – Надо было мне… Теперь я понимаю, что… Эта бутылка… Я…
– А теперь… – Клэр немного поколебалась. – Познакомьтесь с нашей съемочной группой!
У нее перехватило дыхание. Отныне она знала, кто такие участники шоу. Они знали друг про друга. Но сейчас должны были впервые увидеть ее саму.
– Я – Клэр Фаррадей. – Ее лицо появилось на экранах телевизоров в квартирах. – Это мой голос вы слышали последние три недели. Я выступаю в роли продюсера и ведущей различных реалити-шоу на протяжении вот уже десяти лет. Я была трижды номинирована на премию «Эмми» и получила «Золотой глобус» за свою работу в проекте «Тони или плыви»!
Возможно, Клэр просто показалось, но похоже, что эта новость потрясла участников куда больше, чем что-либо еще. Все они притихли.
Клэр дошла до последних строк своего сценария.
– И, наконец, познакомьтесь с Дэвидом Арчером, нашим исполнительным продюсером! Он вкладывает деньги своего хедж-фонда в деятельность в сфере развлечений.
Общественница мучительно скорчилась при виде красивого лица Дэвида Арчера. Она упала на колени, из ее дрожащих губ вырвался хрип.
Клэр покосилась на свой монитор. На экране все еще оставалось четыре пустых черных поля.
А текст сценария уже закончился.
Изображения на всех экранах – и в квартирах, и на столе у Клэр – опять изменились. Кто-то другой взял на себя управление происходящим.
Там появился рисунок, словно выполненный детской рукой. Это был летний лагерь. Зеленые сосны. Голубое озеро. Домики и небо с облачками.
Не просто какой-то там лагерь. А лагерь «Уайлдвуд».
О господи…
Клэр вновь вернулась туда. В тот день. На тот мост. На ту дорогу. Она впилась ногтями в ладони.
Фото в квадратных полях сменились гораздо более юными версиями постояльцев «Кристо». Клер обнаружила, что видит перед собой набор фотографий подростков с веснушками, плохим загаром, крупными зубами и растрепанными волосами, сплошь в синих спортивных футболках. И людей заметно постарше – Отельера и Футбольного Папаши.
Подписи под фотографиями тоже изменились.
Общественница – Линдси Блэкстоун
Финансистка – Эмили Шоу
Доктор – Билли Бо
Шефиня – Лара Ларк
Отельер – шериф Роберт Мичем
Футбольный Папаша – Джей Харрисон, адвокат
Ни одно из этих лиц не показалось ей особо знакомым. У нее остались лишь смутные воспоминания о лагере, и ей всегда говорили, что убийцей ее семьи была Шейн Копински.
Клэр смотрела на оставшиеся черные поля, на которых тоже постепенно проявлялись изображения лиц. Ей пришлось схватиться за стол, чтобы не упасть.
Дэниел Фаррадей – любимый отец, убит в лагере «Уайлдвуд»
Энни Фаррадей – любимая мать, убита в лагере «Уайлдвуд»
Беатрис Фаррадей – прекрасная малышка, убита в лагере «Уайлдвуд»
А затем…
Шейн Копински – умерла в тюрьме от остановки сердца
Едва только появились фотографии симпатичного отца и улыбающейся матери Клэр, как их лица наискось перечеркнули кроваво-красные кресты. Она всхлипнула, когда было перечеркнуто фото и Крошки Би. Как долго Клэр неотрывно смотрела на эту фотографию? Последнюю фотографию ее младшей сестры… Последнее сохранившееся воспоминание о пухлых щечках Би и ее кривоватой улыбке. Последнее документальное свидетельство потерянной жизни – потенциала, оставшегося нереализованным.
Она поняла. Клэр наконец поняла. В тот день, когда она стояла на мосту…
На том мосту, который вел из лагеря «Уайлдвуд» к озеру…
На том мосту… Где она стояла одна. Одна. Всегда одна после того дня…
В тот день ее родители перестали быть людьми и навсегда остались жертвами. Этот последний образ ее матери, остановившейся, чтобы помахать Клэр, когда она стояла на мосту… Этот последний момент перед визгом шин, вонью горелой резины и пластиковой коляской Би, погнутой и искореженной…
В тот последний раз, когда мир казался целым и безопасным…
В день той аварии… Она тогда ничего не потеряла! Люди, находившиеся сейчас в «Кристо», отобрали у нее все это! Украли это у нее. Вырвали у нее. Они украли жизни ее родителей и Крошки Би. И отобрали заодно свободу и саму жизнь у Шейн Копински.
Клэр поняла суть этой игры. И суть всех игроков. Теперь она знала правду.
В «Кристо» между тем участники буквально сходили с ума. Клэр видела перед собой пять почти идентичных сцен с раскрасневшимися лицами кричащих людей, колотящих во входные двери своих квартир.
– Вы не имеете права нас здесь держать! – орала Шефиня, стуча кулаками по полированному дереву.
Внимание Клэр привлекло шестое изображение: Доктор. За докторами всегда нужен глаз да глаз… Билли Бо передвигался по своей квартире спокойно, обдуманно, хладнокровно. Переходя из комнаты в комнату. Методично закрывая объективы всех камер.
К удивлению Клэр, батарея мониторов на дальней левой стороне стола – те, что были тихими и темными в течение последних трех недель – возродилась к жизни, наполняя комнату тихим гулом. Экраны начали светиться. На них появились новые изображения того, что должно было быть холлами за пределами квартир и интерьерами лифтовых кабин. Компьютер издал звуковой сигнал, и последний монитор стал больше похож на приборную панель со словами «УПРАВЛЕНИЕ ЗДАНИЕМ», написанными крупными буквами. Там были поля, показывающие состояние дверных замков, освещения в здании, и множество панелей со звуковыми эффектами.
Да. Теперь Клэр знала правду.
И знала, что делать дальше.
Я смотрю на множество мониторов, аккуратно расставленных на письменном столе в маленькой гостевой спальне, которую мы превратили в пультовую. Вот они все. Все до единого. После всех этих лет.
– Вы знаете, что вы сделали, – говорю я, обращаясь к экранам.
Такие люди, как Линдси Блэкстоун, думают, что правда навсегда будет оставаться скрытой. Что тела останутся погребенными. Что все скелеты останутся в шкафах, а предсмертных криков жертв никто уже никогда не услышит.
Дэвид привык двигаться плавно и беззвучно. Я не слышу его, когда он входит. Скорей ощущаю его. Я чувствую его присутствие сначала в холле, а затем в прихожей. Улавливаю легкий аромат его лосьона после бритья, чего другой человек и не заметил бы. Он опускается на офисное кресло рядом со мной.
– Почти готово, – говорит Дэвид.
– Хорошо, – говорю я ему почти шепотом. – Линдси думает, что всегда будет оставаться под защитой своей красивой лжи. Я – осколок стекла в ее шампанском. Люстра, которая уже валится с потолка ей на башку. Серый шквал, который топит ее яхту.
Я возвращаю свое внимание к экранам.
«Вы могли оставить меня умирать. Кем бы я некогда ни была, эта девушка и вправду умерла».
Но я возродилась в новом облике.
Существо, восставшее из моего пепла, желает только одного.
Отомстить.
За меня саму.
За всех чудаков, неудачников, одиночек. За людей, которых можно использовать, которые существуют только для того, чтобы их использовали, а затем выбросили. За всех, у кого отняли все. За всех, кто когда-либо хотел все вернуть.
Отомстить за всех нас.
Я уже иду по ваши души…
– Ты готова отпереть двери? – спрашивает Дэвид.
– Пора, – отвечаю я, кивнув.
Потом провожу кончиками пальцев по лицу Линдси на экране. Оглянись через плечо!
Оглянись!
Прямо сейчас.