Бо в последний раз обошел квартиру, убедившись, что объективы всех камер, которые он смог найти, надежно закрыты. Это была мера предосторожности.
Он был настолько сосредоточен на раскрытии истинных личностей участников, что не заметил, как гроза снаружи усилилась. Здание ощутимо покачивалась. Одна из молний ударила в опасной близости от башни. От раскатов грома вибрировали стекла. Мир за окном исчез, растворившись в клочьях тумана и клубящихся облаках. Ветер не столько завывал, сколько взвизгивал, вздохами и вскриками вырываясь из вентиляционных решеток и мельчайших щелей.
А что, если Клэр Фаррадей, или Дэвид Арчер, или кто-то еще, кто на самом деле всем тут командовал, стремился отомстить? Поквитаться за то, что произошло в том лагере много лет назад?
Бо едва помнил ту ночь. Он сказал правду, когда к нему пришли копы. Но он должен был быть готов и к тому, что по его душу может явиться и кто-то из остальных «участников». Почуяв, что он дал слабину. Что съемочная группа пытается вынудить его сказать или сделать на камеру что-нибудь не то.
Лагерь «Уайлдвуд»…
Это была Линдси, мать ее, Блэкстоун – властная холодная светская сучка, что одним махом, походя, убила тогда сразу троих, включая младенца. Ведущей следовало бы пожать Бо руку. Пришпилить ему медаль к груди. Он ведь пытался остановить эту глупую девчонку, когда та перебрала с алкоголем. Пытался отобрать у нее ключи от машины.
Это были тот окружной шериф и тот адвокат, кто все это прикрыл. Да, Бо взял немного деньжат у Блэкстоунов, чтобы держать язык за зубами… И что с того?
И да – он в самом деле позабавился с той тощей малолеткой в кустах. Кого это волновало?
Мысли у Бо путались. Слегка кружилась голова. Он пытался убедить себя, что это из-за того, что он пропустил свой дневной протеиновый батончик. А не потому, что был встревожен. Или напуган.
«Ладно… Ладно…»
Надо взять себя в руки. До сих пор он не сказал и не сделал ничего такого, от чего хороший адвокат не смог бы его отмазать. Вообще-то хорошему адвокату тут есть чем заняться. Продюсерская компания солгала о цели съемок. «Пейбэк продакшнс» заманила Бо в ловушку в этой высотке с Ведущей, помешанной на мести, хладнокровной убийцей и этой психованной поварихой, которая подожгла свой собственный ресторан. Кто же знал, что у той тощей девицы в кустах с возрастом окончательно съедет крыша? Тогда ей это понравилось. Женщины… Все они любят это дело. Но знают, что держат тебя за яйца.
«Пейбэк продакшнс» подвергла его реальной опасности. И они ему за это заплатят. Много.
Ну да… Задача вполне подъемная. По сути, они снимали игровое шоу, а игровые шоу регулируются законом. Продюсеры не имели права запереть людей в здании и терроризировать их. Он может использовать эту ситуацию, чтобы принудить их к досудебному урегулированию вопроса. Соглашению, согласно которому получит свое собственное телешоу. Они наверняка предпочтут это многолетней судебной тяжбе. А он куда более телегеничен, чем доктор Пимпл Поппер.
Короче говоря, надо выбираться из этого сумасшедшего дома. Была уже середина ночи и лил проливной дождь, но можно вызвать такси. Или дойти пешком до станции метро на Пятой авеню. Или скинуть эсэмэску брату. Наверняка поблизости есть какой-нибудь бар, в котором можно обождать. За вещами можно вернуться и позже. Может быть, завтра. Или когда ему захочется. Он ведь Доктор. И он еще владеет ситуацией.
И все же…
Бо стоял в прихожей своей квартиры, прислушиваясь к биению собственного сердца. Он никогда еще так остро не чувствовал, что вот-вот сорвется. Потеряет контроль над собой и ситуацией.
Потеряет все.
Это шоу было устроено не просто ради правосудия для погибшей родни Ведущей. Кто бы это ни затеял, было здесь и что-то еще.
Дело было не только в том, что «Пейбэк продакшнс»[50] собрала всех людей, в той или иной мере причастных к той аварии. Организаторы знали о вещах, которые выходили за рамки той ночи в лагере. Касающихся жизни участников. Знали их секреты. Их слабости.
Они знали про Мелиссу.
Вообще никто не знал про эту девицу.
А что, если эта Ведущая… что, если она знала, что он сделал? У нее ведь была та книжечка спичек. Она могла знать, что из этого следует. Кто-то мог видеть, как он в пабе клеился к малолетней девчонке. Кто-то мог проболтаться.
Бо покачал головой. Смерть Мелиссы списали на несчастный случай. Все это позади. Он чист. И вспоминать нечего.
За окном по небу распускающейся паутиной промелькнула молния, тут же громыхнул гром.
Как по команде, свет в квартире несколько раз мигнул и погас. Бо немного постоял в темноте, которую лишь отчасти рассеивали слабые отблески огней большого города, просачивающиеся сквозь огромные окна.
Ночь и вправду была темной и ненастной. Как по заказу. Но отключение было вызвано не грозой. Со своего места в прихожей Бо мог видеть электронные часы на микроволновой печи на кухне и светящуюся полоску под входной дверью. В «Кристо» по-прежнему было электричество.
Это здание… Это шоу… Эта игра… Ему просто пудрили мозг. Ведущая пыталась напугать его.
– Да пошла ты, – прошептал Бо.
Красные огоньки, закрепленные полосками на потолке, отбрасывали тусклое свечение, наводящее на мысли о каком-то оттенке женской губной помады, создавая темно-малиновые тени и углы, напоминающие кроваво-красное варенье. Ведущая полностью контролировала происходящее в квартире.
Бо глубоко вздохнул и заставил себя подойти к входной двери, где уставился в глазок камеры, расположенный прямо над сложными электронными замками. Впервые он заметил подставку для зонтов, похожую на медную птичью клетку, и стоящую в ней бейсбольную биту. Модели «Луисвиль Слаггер S44 Про-сток». Точно такую же, какую ему подарили на Рождество, когда ему было десять лет. Его мать обернула эту деревянную балду полосатой оберточной бумагой и положила под елку, не оставив ничего на волю воображения.
Бо потянулся к подставке для зонтов, взял биту и прикинул ее в левой руке, как будто ожидая своей очереди отбивать подачу. Он мог представить, как замахивается ею. Дуновение теплого воздуха в лицо в момент замаха. Удар мяча о кленовую поверхность.
Этот вес в руке… Текстура обмотки на рукоятке… Все это казалось… знакомым. Мышцы ног напряглись, в груди что-то сжалось.
Он стоял, все не решаясь взяться рукой за дверную ручку.
И тут в динамиках квартиры зазвучал голос.
Его он тоже сразу узнал. Это было последнее сообщение, оставленное Мелиссой на его автоответчике. То, которое он не смог удалить достаточно быстро. То, о котором вспомнил, лишь когда полиция попросила разрешения проверить его телефон, после чего направил их к штатному юрисконсульту больницы.
«Бо? Пожалуйста… Пожалуйста… Не мог бы ты мне перезвонить? У меня беда, и…»
Он проглотил растущий комок в горле.
Бита… Эта маленькая деталь куда сильней выбила его из колеи, чем все остальное, что произошло до сих пор. Она наводила на мысль, что тот, кто стоял за этим шоу, понимал его. Знал о его прошлом. Понимал, что он ценит.
– Ведущая, – произнес Бо наконец, не в силах сдерживать нотки ужаса в голосе. – Откройте эту поганую дверь!
Сообщение с автоответчика зазвучало по новой.
«Бо? Пожалуйста… Пожалуйста… Не мог бы ты мне перезвонить? У меня беда, и…»
В окна хлестнули капли дождя.
Его пальцы еще крепче сжали рукоятку биты.
Последовала пауза.
– Хорошо, – отозвался голос Ведущей.
Замок двери щелкнул, и на нем затеплился зеленый огонек.
«Бо? Пожалуйста… Пожалуйста… Прошу тебя… Прошу…»
Бо потянул за ручку.
Дверь со скрипом отворилась.
Это здание было их тюрьмой. А это шоу – судом над ними. Теперь Мичем наконец это понял.
Он не обращал внимания на мигающий свет в квартире, раскаты грома и дождь, барабанящий по этим до идиотства огромным окнам. Так и сидел на полу, куда рухнул после попытки – неудачной – запустить стаканом в телевизор. Хотелось закрыть глаза, но не стал, поскольку из-за покачивания башни сразу начинало мутить. Ну, из-за этого покачивания, а еще из-за виски.
Вновь пробили знакомые куранты. Мичем уставился на монитор, ожидая дальнейшего развития событий в игре. Изображение сопляка-вожатого сменилось недавним фото Доктора.
Дождь полил еще сильней, и все лампы в квартире несколько раз мигнули.
Этот парнишка… Этот мелкий поганец… Все эти годы Мичема не оставляло ощущение, что Билли Бо был худшим из них. И допрос Бо запомнился шерифу больше всего.
То, как этот малый первым делом потребовал пакет чипсов, а затем отправил помощника шерифа обратно к холодильнику за «Спрайтом» вместо «Кока-колы». Как попросил блокнот и ручку и тщательно записал их фамилии и полные наименования служебных должностей. То, как спокойно объяснил, что считал себя вправе напасть в кустах на пятнадцатилетнюю девчонку, поскольку смотрел в другую сторону, пока ее подруги воровали спиртное.
Мичем знал – знал, черт возьми! – что смотрит в глаза монстру и выпускает этого монстра во внешний мир. В мир, полный женщин, которые заслуживают лучшего, чем то, чтобы им раздвигали ноги всякие там Уильямы Борегарды. И все же взял эти долбаные деньги и отвез свою семью в Диснейленд.
Он пытался забыть, но это жгло его изнутри. Даже сейчас, в своей квартире в «Кристо», Мичем чувствовал, как крепкая кислота разъедает слизистую оболочку его желудка. Вина, боль, страх и ужас терзали его. Его собственное тело заживо пожирало само себя.
И вот он теперь где. Заперт в этом здании вместе со всеми, кто стал причиной гибели семьи Фаррадей, а также теми, кто покрывал их и наживался на этом. Распоряжалась этим небольшим контингентом заключенных Ведущая, и это был блестящий ход. Зачем напрямую избавляться от узников, если можно заставить их уничтожать друг друга?
Сколько раз Мичем поступал точно так же? Запирал пьяного, агрессивного идиота в одной камере с жестоким бандитом. Чтобы преподать ему урок. Сколько раз надзиратели помещали худших из худших в один и тот же тюремный блок? Да пусть они хоть разорвут друг друга на части! Избавив государство от расходов на их содержание за решеткой, судебные разбирательства и апелляции.
Это называлось «условно-досрочным освобождением с черного хода». Когда покидаешь тюрьму в мешке для трупов, а не на автобусе.
– Я уже усвоил свой долбаный урок, – пробормотал Мичем. – Ты хочешь, чтобы я заплатил? У меня ничего не осталось…
Он бросил свою семью и друзей ради Лорин. Она трахалась с каким-то риелтором и спустила все его сбережения. Ведущая называла его Отельером. Мичем расхохотался. У него даже не было собственной гостиницы. Фактически.
А потом появилась Эмили Шоу. Это тоже явно была подстава. Сразу припомнился ее допрос. Ее волосы цвета пожарной машины. Она была молода, глупа и безрассудна. Он помнил, что проникся к ней симпатией. Мичем воспользовался ее подростковым невежеством, чтобы заставить ее подтвердить историю, которой он тогда взялся торговать на всех углах, подкупленный Блэкстоунами.
Ну что ж… Кто бы ни дергал за ниточки сейчас тут, в «Кристо», у него было чувство юмора. Чувство иронии. Подослать мелкую аферистку, которую Мичем мог арестовать еще много лет назад, чтобы лишить его права собственности, было мастерским ходом. «Видишь, – словно говорили ему, – ты мог бы все это предотвратить».
Изображение на экране телевизора вновь сменилось, и Мичем обнаружил, что смотрит видеозапись их с Донной свадьбы, снятую много лет назад ее братом на видеокамеру, которая у них тогда была. Это был старый танцевальный зал Лосиной ложи[51] в Питсфилде. Донна сидела на дешевом банкетном стуле, в длинном платье из белого атласа, плотно облегающем ее фигуру.
Мичем смотрел на самого себя, подошедшего и опустившегося на колено перед своей женой – бывшей женой, – и да, он был молод и у него еще была густая шевелюра. Смокинг висел на его худощавой фигуре, как на вешалке, болтаясь при малейшем движении. Толпа улюлюкала и вопила, когда Мичем приподнял гладкий и скользкий подол платья Донны и потянул атласную подвязку вниз по ее ноге, думая в основном о том, как прикоснется к ней позже, когда они останутся вдвоем. Даже спустя столько лет он мог ощутить текстуру ее шелковых чулок под рукой…
Резкая боль пронзила внутренности, и Мичем схватился за живот.
– Вы думаете, вам пришлось хуже, чем мне? – крикнул он Ведущей. Хотя понятия не имел, слушает ли она его вообще.
Разумнее всего было бы оставаться в квартире. Оставаться в своей камере. Когда в тюремном дворе случается драка, лучше тихонько лежать на своей койке. Входная дверь по-прежнему заперта. Еды тут навалом. Можно переждать. Посмотреть, чем все это закончится.
Если он переживет эту ночь, то наверняка окажется в тюрьме. Ну и что? Он уже давно превратил всю свою жизнь в тюрьму.
Мичем глубоко вздохнул.
– Клэр Фаррадей… То, что случилось с вашей семьей, это просто ужасно. Вы заслуживали справедливости. Вы заслуживали правды. А я отказал вам в этом. Но вы думаете… Вы и вправду думаете…
Мичем попытался забраться на диван, но руки у него сорвались, и он рухнул на плиточный пол.
– Вы думаете, вам пришлось хуже, чем мне?
Он буквально выкрикнул эти слова. Проревел их.
– Вы ступили на этот мост невинным человеком и таким же сошли с него. Вы и понятия не имеете, каково это… На что это похоже… знать, что в тебе есть семя тьмы и что ты должен жить с ним, пока оно прорастает и расцветает в твоем сердце!
За окнами башни прогремел гром, и сквозь черные тучи пробилась молния.
Свадебное видео на экране между тем сменилось более недавней сценой в «Рогатой жабе». Лорин была на танцполе в своих обрезанных по самое не могу джинсовых шортиках и укороченном топе, выкаблучивая «Арбузный шаг»[52] под одобрительный свист завсегдатаев за барной стойкой.
Эта запись, судя по всему, была сделана мобильником – наверняка кем-то из придурковатых дружков Лорин, который свято верил, что она не будет обладать никакой ценностью, если только не выложить ее в интернет. Мичем узнал его седеющую лысоватую макушку, промелькнувшую на одном из кадров.
Эта песенка… Внезапно он понял, что раньше не замечал этой связи. Что эта песня с его свадьбы играла в баре в тот вечер, когда он впервые приметил Лорин. Когда он впервые по-настоящему увидел ее. Может, как раз он сам тогда и запустил пластинку с «Арбузным шагом» на музыкальном автомате.
Это заняло пару попыток – после активных занятий футболом в колледже у него было неладно с коленями, и Мичем влил в себя столько этого чертова виски, что едва мог видеть обстановку вокруг, – но он поднялся с пола и с важным видом направился к входной двери. Или же дверям. Мичем видел их сразу три.
– Ты думаешь, тебе хуже, чем мне? – опять выкрикнул он. Голос у него был совершенно отчаявшийся. – Да, ты потеряла все. Но так и я тоже!
Он потянулся к столику в прихожей, ухватил его за края и, собрав все свои силы, швырнул тяжелую деревянную конструкцию через всю комнату. Стеклянная столешница разлетелась вдребезги, ударившись о стену.
– Нет… – выдохнул Мичем, запыхавшись. – Нет… я все это не потерял. Я все это уничтожил! Все, что было хорошего, что было особенного, все, ради чего стоило жить… я взял это, расколошматил вдребезги и прикончил! И каждое утро из зеркала на меня смотрит лицо убийцы.
Именно тогда Мичем и понял, что ему осталось отдать лишь одно.
Свою жизнь.
В груди у него поселился холодный ужас, тяжелым грузом придавливая его к земле.
Правильным было бы остаться в квартире. Но Мичем не стал поступать правильно. Не таким уж он был человеком. И мог, по крайней мере, признать это. Откровенно признаться, что за человек он на самом деле.
– Выпустите меня! – выкрикнул Мичем. – Сейчас же!
Последовала пауза, после которой Ведущая впервые отреагировала:
– Вы уверены, что и вправду этого хотите?
Это было единственное, что он мог сейчас сделать. Ему надо встретиться с Шоу лицом к лицу. Сразиться с ней. Если то, что происходило в здании, было судом над ними, ему нужно использовать свои показания в качестве доказательства.
– Да. Я готов, – сказал Мичем.
Он надеялся, что Эмили Шоу тоже готова.
Замок щелкнул, и красный огонек на дверной ручке сменился зеленым.
Лара уже несколько минут колотила во входную дверь и кричала в камеру, пытаясь привлечь внимание Ведущей.
Какой смысл был запирать ее в здании с Билли Бо и девицами, которые ее подставили? Чтобы заснять, как у нее происходит полный психический срыв? Это такой вот финал задумала «Пейбэк продакшнс»?
– Выпустите меня! – опять выкрикнула Лара.
Больше, чем когда-либо, ей хотелось поверить, что наивная девчонка, которой она некогда была, умерла в тех кустах. Ей хотелось думать, что она никогда и не была той девочкой.
Лара ничего не помнила о той аварии. В голове остались лишь смутные воспоминания о поездке в город той ночью. И кое-какие обрывки событий после того, как Билли Бо напал на нее, пока они все не оказались в полицейском участке. Она могла закрыть глаза и увидеть вспышки красных и синих огней, услышать вой сирен. Почувствовать, как кто-то хватает ее за руку, наклоняется к ней и повторяет: «Просто придерживайся того, о чем мы договорились».
Но того шерифа она все-таки помнила. Все еще могла представить себе тот серый кабинет. Как там пахло хвойным моющим средством и дешевым лосьоном после бритья. Из коридора то и дело доносился стук тяжелых ботинок. Лара полностью отдавала себе отчет в своих действиях, когда сидела за столом из нержавеющей стали, уставившись на банку «Кока-колы», и обвиняла Шейн Копински в преступлении, которое совершила Линдси Блэкстоун.
Все эти годы она повторяла себе, что та авария произошла не по ее вине.
Но смерть Шейн в тюрьме…
Да. Это совсем другое дело.
И оставалось лишь догадываться, что могла думать обо всем этом Ведущая. Клэр Фаррадей… Которая потеряла все в той аварии. Она была младше, чем девчонки из компашки Лары. В «Уайлдвуде» ей было всего одиннадцать или двенадцать, и жила она в другой части лагеря. Лара видела эту девочку всего только раз. Издалека. Когда к той пришли из полиции и сообщили, что ее родители и младшая сестра погибли, все ребята собрались у ворот, чтобы поглазеть на это.
Наверное, Ведущая действительно обвиняла Лару. Наверное, она и вправду хотела отомстить.
Плечи у Лары опустились. Клэр Фаррадей заслужила свою месть. Заслужила отомстить им всем.
Что бы ни ждало ее впереди, Лара заслужила это. У нее были годы, чтобы двигаться дальше, годы, чтобы примириться с прошлым, годы и годы, чтобы что-то сделать, что-то сказать, что-то почувствовать. Чтобы все исправить для Шейн, наказать Линдси. Она ничего не сделала.
Ее охватил озноб. Она ничего не сделала, она была никем и ничего не могла ожидать взамен от Клэр Фаррадей.
Лара вздрогнула от неожиданности, когда дверной замок щелкнул и красный огонек сменился зеленым. Она нерешительно потянула за ручку, и… дверь открылась. Лара на миг замерла, стоя в дверном проеме и оглядывая просторный холл. Она не выходила из квартиры уже три недели. Похоже, теперь уже можно сбежать отсюда. Но только вот куда? Куда бы она ни пошла, та юная Лара Ларк все равно будет там.
Лара вышла в коридор.
Насколько она помнила, все в холле было белым. Стены. Полы, выложенные мраморной плиткой. Всё без исключения. Но сейчас все тут было залито густо-красным светом. Словно кровь, вытекающая из недожаренного стейка. Когда она приехала сюда на съемки, эти стены были пустыми. Теперь они были покрыты фотообоями с изображением леса.
Лара так и вертела головой из стороны в сторону, обозревая эту сцену. Колени у нее дрожали, воздух не шел в легкие. Она не могла дышать. Не могла думать. Не могла действовать. Не могла кричать.
Помимо того, что кто-то оклеил стены холла изображениями леса в Беркшире, вдоль стен выстроились недопитые бутылки с ромом, водкой и джином.
Лара опять оказалась там.
В лагере «Уайлдвуд».
Как в ночном кошмаре.
Хлопнув себя по бедрам, она заставила свои ноги слушаться и бросилась бежать в противоположный конец холла. К лифту. Стала лихорадочно тыкать в кнопку «вниз», снова и снова.
Щелк-щелк-щелк-щелк!
Механический голос произнес: «Лифт заблокирован. Пожалуйста, приложите вашу ключ-карту к сенсорной панели».
Щелк-щелк-щелк-щелк!
«Пожалуйста, приложите вашу ключ-карту к сенсорной панели».
Щелк-щелк-щелк-щелк!
«Пожалуйста, приложите вашу… Пожалуйста, приложите вашу… Пожалуйста, приложите вашу… Пожалуйста, приложите вашу… Пожалуйста, приложите вашу… Пожалуйста, приложите вашу… Пожалуйста, приложите вашу…»
– Нет! – наконец сумела выдавить Лара. – Нет! – опять выкрикнула она.
Красные лампы мерцали над головой.
Она опять вернулась туда. Опять. В тот лагерь. В тот вечер. К той аварии.
А потом… а потом… а потом…
А потом Лара поняла. Что тут не одна.
Потом поняла, кто тут с ней, в этих стенах.
На противоположной стороне холла, в дверном проеме – судя по всему, своей квартиры, – стоял Билли Бо, отбрасывая на пол длинную густую тень. Они были, черт возьми, ближайшими соседями! Она жила бок о бок с ним уже несколько недель. Билли неподвижно стоял там, повернув к ней голову, – наблюдая, выжидая подходящего момента, прикидывая, как лучше к ней подойти. Точно так же, как в тот вечер в «Уайлдвуде» много лет назад.
Все было как тогда. Он был большим. Она была маленькой. Он был спокоен. Она – в истерике.
Он был таким же. Поджидал ее в дверях, как поджидал ее тогда на тропе.
Лара издала яростный вопль.
Билли Бо ступил одной ногой в холл.
Горячая, огненная ярость переполняла ее, распаляла и делала сильнее, чем она есть на самом деле. Внутри нее в такт ударам сердца бился боевой клич.
Никогда больше!
Лара опять бросилась бегом. К Билли Бо. К расплате со своим прошлым. К примирению с тем, что случилось с ней и чему она позволила случиться с другими.
Она бежала изо всех сил.
Он медленно, спокойно, обдуманно двинулся в ее сторону.
Но, пробегая мимо открытой двери в свою квартиру, Лара вдруг кое-что заметила. Кто-то воткнул в эту дверь десятки ножей. Настоящих ножей. Поварских ножей. Острых как бритва. Такого рода ножей, которыми можно мелко нашинковать зелень и овощи. Срезать сырое мясо с костей. Из-за которых повара частенько оказываются в больнице, недоумевая, как ухитрились расстаться с кончиками пальцев.
Выдернув один из ножей из двери, Лара метнула его в сторону Бо. Ему пришлось быстро пригнуться, иначе тот угодил бы ему точно в грудь.
Укрывшись в своей квартире, Бо окликнул ее.
– Послушай… – произнес он.
Этот голос… Он стал старше. Более уверенным, чем она помнила. Но все равно был таким же, обдав ее ледяным холодом. Лара прикусила нижнюю губу.
– Мы еще можем всё правильно разыграть! – прокричал Бо голосом, который отражался от плиток пола. – Мы можем помочь друг другу! Никому не нужно знать про тот пожар.
– Да хоть всем рассказывай, мне начхать! – крикнула она в ответ.
Лара и вправду устроила пожар в своем ресторане. И она сделает это снова.
Ей нужно было закрыть это заведение, чего бы это ни стоило. Возгорания жира – дело обычное. Повара постоянно нарушали правила техники безопасности – например, курили, когда чистили фритюрницу. Лара знала, как сделать так, чтобы все выглядело правдоподобно.
И она больше не собиралась молчать о том, что с ней сделали. Ей уже надоело молчать.
Бо сделал еще одну попытку:
– Я хочу сказать…
– Да знаю я, сволочь, что ты хочешь сказать! – выкрикнула Лара.
Бутылки с ромом задрожали от ее голоса.
Взгляд Лары скользнул по всем этим деревьям на стенах, бухлу и ножам. Выдернув из двери еще один нож, она обхватила пальцами рукоятку из древесно-смоляного композита. Отличный нож. Посмотрела на лезвие. Многолетний опыт проверки ножей перед работой подсказал ей, что оно очень острое. Любимым ее хватом был хват непосредственно за лезвие, как у многих мастеров поварского искусства. Лара провела большим пальцем по тому месту, где холодный металл соприкасался с композитной ручкой. Как и всегда, когда работала.
Потом прошла по коридору.
Вошла в квартиру Билли Бо.
Он стоял в прихожей.
Там тоже горел красный свет. На всех телеэкранах появилось красивое лицо молодой девушки. Она улыбалась и махала рукой. Нежный голос эхом разнесся по квартире.
«Бо? Пожалуйста… Пожалуйста… Не мог бы ты мне перезвонить? У меня беда, и…»
Едва войдя в дверь, Лара оказалась лицом к лицу с Билли Бо. С Билли Бо и его бейсбольной битой. Которую он уже держал наизготовку. Словно собираясь отбить подачу.
– Надо было все-таки подумать над моим предложением, – сказал Бо.
Впервые за все время Лара поняла, что у таких мужиков, как Билли Бо, все-таки есть свое слабое место. Ему казалось, что ни одна женщина не сможет по-настоящему причинить ему вред. Ни одна женщина не представляла для него угрозы.
Лара бросилась вперед. Бо махнул битой, но она легко увернулась. Она знала, что у нее есть только один шанс. Ей нужно было побыстрей уложить этого типа, поскольку он заметно превосходил ее габаритами и силой и в драке в конечном итоге одержал бы верх. Она бросилась на Бо, собрав все свои силы.
Ее рывок застал Доктора врасплох, и он отлетел на несколько футов, ударившись головой о стену. Красные огни опять замерцали, когда Бо, беспомощно моргая, сполз на мраморный пол.
– Эй… Эй… – произнес он таким голосом, словно говорил сквозь махровое полотенце.
Потом сделал пару неглубоких вдохов, попытавшись встать. И вскрикнул, когда Лара полоснула его ножом по шее.
Билли Бо пополз к открытой двери, словно пытаясь убраться из квартиры, однако упал лицом вниз на плитки пола – кашляя, булькая и хватая ртом воздух.
– Зачем ты это делаешь? Ты знаешь… ты же знаешь, что…
«Бо? Пожалуйста… Пожалуйста… Не мог бы ты мне перезвонить? У меня беда, и…»
Лара вспомнила ту ночь в «Уайлдвуде». И все продолжала кромсать его шею. Пока руки Бо безжизненно не упали на мрамор.
Красные огни замигали опять.
Все было кончено.
Билли Бо был мертв.
А Лара Ларк – жива.
Без сил упав на пол, она поползла по нему, пока не наткнулась на круглый столик в прихожей. Отдернула ноги, к которым уже подбиралась кровь, расползающаяся по белому мрамору. Мольбы неизвестной девушки – скорее всего, еще одной жертвы Бо – смолкли, и в квартире воцарилась тишина.
Лара обхватила колени руками, прислушиваясь к собственному дыханию.
Опять мелодично пробили куранты.
– Итак, – донесся голос Ведущей из динамика, – теперь вам предстоит сделать еще один выбор.
Клэр сидела за своим рабочим столом, держа на коленях металлическую корзину для мусора – на случай если ее опять вырвет. Одно дело знать, что Доктор заслужил то, что с ним случилось, и совсем другое – наблюдать за тем, как все это проистекает. Она глубоко вздохнула и стала ждать, когда Шефиня сделает свой выбор.
Клэр подумала о своей сестре. Фотографий Крошки Би осталось совсем мало. Клэр нравилось думать, что ее сестра вырастет немного больше похожей на папу, чем она сама. Что у нее будут фамильные рыжие волосы, как у всех Фаррадеев. Би, которую придумала Клэр, была художницей. Одним из ее единственных воспоминаний о сестре было то, как малышка размазывала смывающиеся детские краски по всему ковру.
Клэр представила себе Би в художественной галерее. Все там было белым. Потолки, полы – все в разных оттенках пушистых облаков. Работы Би, ее скульптуры, ее картины – они были живыми и яркими. Все краски грез и воображения Би воплотились в этих произведениях.
Входит толпа. Все вполголоса обсуждают художественные достоинства работ в зале. Все знают, что Клэр и Би – сестры. Что они родня. Что они фактически одно целое…
Такой версии реальности не существовало.
И все же Клэр надеялась, что Шефиня выберет искупление. Клэр поймала себя на мысли, что Шефиня и сама по себе олицетворяет собой надежду.
Крошку Би у Клэр отняли. На самом деле никакой Крошки Би не существовало.
Но все-таки мог быть путь в будущее, предусматривающий искупление.
Клэр надеялась, что Шефиня им воспользуется.
Джей стоял в гостиной, глядя, как фотографию Доктора на экране косо пересекают два красных росчерка. Он находился там уже некоторое время. Стоял так, чтобы видеть и телевизор, и дверь. Не зная, попробует ли кто-нибудь проникнуть внутрь или же ему самому следует попытаться выбраться отсюда.
Доктор… он уже смылся? Или мертв? Или выбыл из игры?
Они все еще играют в какую-то игру?
Этот приз в миллион долларов был ему нужен больше, чем когда-либо.
Анна подала на развод. Его наверняка лишат адвокатской лицензии. Та видеозапись хранилась в его складском боксе. Если люди, которых он шантажировал, узнают, кто он такой на самом деле, у него возникнет целый ряд новых проблем. Вся эта история с Копински… Не то чтобы он действительно совершил там что-то такое, что можно было бы назвать противозаконным. Неэтичным – это да. Хотя вообще-то многие адвокаты посоветовали бы девчонке пойти на досудебную сделку и признать свою вину, и ее наверняка все равно осудили бы. Но она умерла в тюрьме. А вот это плохо.
Тем не менее кадры из шоу могли ему всерьез навредить. Нужно убедить Ведущую не показывать это в эфире. Заставить ее понять: он-то не убивал ее родителей. Линдси Блэкстоун вышла сухой из воды, говорите? Богатые всегда выходят сухими из воды! Или же как правило, раз уж на то пошло.
И Джей все-таки заставил ее заплатить. Со временем. По-своему.
– Ведущая? – позвал он.
Никто не ответил.
Джей глубоко вздохнул. Медленный и уравновешенный всегда выигрывает гонку. Он получит копию подписанного им контракта. Проследит, чтобы Клэр Фаррадей зарубила себе на носу: на нее подадут в суд и она будет предана забвению, если хоть одна запись с его участием когда-нибудь попадет в эфир.
– Ведущая? – опять крикнул он.
Когда Клэр Фаррадей и на сей раз не ответила, Джей понял, что ему нужно спланировать свои дальнейшие действия. Входная дверь была по-прежнему заперта. Может, это и к лучшему. Пока он не выяснит, кто находится за этой дверью, ему наверняка лучше оставаться внутри.
Но входная дверь была не единственным способом проникнуть внутрь. Кто-то ведь входил сюда и выходил отсюда во время «охоты за сокровищами».
Джей весьма методично обыскал квартиру, после того как нашел брелок Финансистки. Однако решил глянуть еще разок. Он опять обошел квартиру, комнату за комнатой. И почти машинально заглянул в ванную при главной спальне.
Прямоугольный участок белой кафельной плитки прямо напротив унитаза выступал на несколько миллиметров. Раньше этого не было заметно. Джей провел много времени сидя на этом унитазе, и в квартире, где все было доведено до совершенства, сразу заметил бы эту прямоугольную трещину. Она была скрыта. И теперь кто-то хотел, чтобы он ее увидел.
Проведя по ней пальцами, Джей взялся рукой за металлическую вешалку для полотенец, вмонтированную в середину стены, и потянул за нее. Прямоугольная панель, выложенная кафельной плиткой, подалась вперед.
Это была дверь.
И кто-то хотел, чтобы он воспользовался ею, чтобы покинуть квартиру.
В таком ее местонахождении был определенный смысл. Располагалась она в одной из несущих стен здания, в которой пролегали водопроводные и фановые трубы, и наверняка служила для доступа к ним.
Джей уставился на дверь и сосредоточился на том, чтобы хотя бы немного умерить свой участившийся пульс.
Казалось стратегической ошибкой входить в дверь, которую открыл для тебя противник. Если сравнивать происходящее с шахматной партией, Джей до сих пор разыгрывал классическую защиту. А это была сицилианская ловушка[53] – гамбит с целью искусить его ферзя.
И что же ему делать? Сидеть в своей квартире и надеяться, что никто не ворвется в нее?
Снаружи было небезопасно. Внутри тоже небезопасно. По крайней мере, когда он выберется отсюда, у него будет хоть какой-то контроль над своей судьбой. К тому же чем больше народу, тем безопасней. По крайней мере, так он всегда говорил своим сыновьям. «Держитесь вместе, и никто вам не страшен».
Джей вернулся на кухню и нашел фонарик. Опять пройдя в ванную, включил его и протиснулся в узкий проем.
Он найдет Шефиню.
И будет надеяться, что их альянс все еще в силе.
– Подъехала ваша машина, – послышался голос Ведущей из динамика.
Эмили Шоу сидела за барной стойкой в кухне, уставившись на футляр с «Глоком». Она не прикасалась к пистолету с того самого дня, как его принесли.
И при звуке голоса Клэр Фаррадей чуть не подскочила до потолка. Эмили стояла у входной двери и кричала в камеру больше тридцати минут, не дождавшись никакого ответа. В итоге вернулась в кухню, налила себе огромный бокал красного вина и опустилась на один из табуретов.
– Что-что? – тявкнула Эмили. – Это вы о чем?
Она знала, что отреагировала не лучшим образом. Ей не следовало разговаривать с Ведущей в таком тоне. Господи, она ведь ехала на правом переднем сиденье машины, которая убила всю семью Клэр! А потом согласилась солгать, из-за чего ни в чем не повинная девушка попала в тюрьму.
Но… как полагается говорить с тем, за смертью родителей которого ты наблюдал собственными глазами?
– Послушайте… Простите, – пробормотала Эмили. – Просто я звала вас, и… и вы не отвечали. И я… я не вызывала машину.
Последовала пауза, после чего Ведущая раздраженно прищелкнула языком. Изображение лагеря «Уайлдвуд» на экране телевизора на кухне сменилось серией электронных писем с одноразового аккаунта Эмили. Откуда, черт возьми, эта Ведущая вообще узнала про него?
– Вы не связывались с агентством путешествий под названием… – спросила Ведущая, словно читая с экрана. – По поводу нового паспорта и других документов? И частного перелета на Мальдивы? Не потому ли у вас в сумочке фальшивое удостоверение личности?
– Ну… В общем… – продолжала заикаться Эмили.
На экране появились электронные письма с подтверждением оплаты и информацией о перелете.
– Включая трансфер до частной взлетно-посадочной полосы в Тетерборо? – уточнила Ведущая.
– Ну… В общем-то да, – призналась Эмили. Вроде как не было особого смысла это отрицать. – Но я должна была покинуть это здание где-то на этой неделе, а затем уточнить детали.
– Ну что ж, – холодно произнесла Ведущая. – Мы уточнили для вас детали. Машина внизу. Она ждет вас на кругу перед входом.
Эмили вскочила с табурета, подбежала к залитому дождем окну и прижалась лицом к прохладному стеклу. Видимость была неважной, но она все-таки смогла разглядеть заднюю часть лимузина и слабое свечение красных огней внизу, под портиком перед главным входом в здание.
И тут же отпрянула, когда от раската грома задрожало стекло.
Ее мысли беспорядочно метались. Впервые с тех пор, как увидела сообщение Софии из дома, Эмили ощутила что-то похожее на надежду. Она продержалась четыре недели. Деньги от продажи участка 617 должны уже были поступить на ее счет. Может, после всего, что произошло, ее план все-таки срастется? И она сможет сбежать?
Придется уезжать одной.
Эмили стряхнула с себя шок и страх. О Софии можно будет побеспокоиться позже. Есть ли смысл собирать вещи? Может, стоит взять пальто?
Нет. К черту все это. У нее миллион долларов на офшорном счете. Она может купить свитер, когда доберется до какого-нибудь безопасного места.
Эмили бросилась к двери и резко остановилась, заметив, что на той по-прежнему горит красный огонек.
– Я могу выйти? – спросила она куда-то в воздух.
Голос Ведущей стал совершенно ледяным:
– Я не знаю. Наверное.
Красный огонек на дверной ручке сменился зеленым. Эмили протянула руку и толкнула дверь. И уже совсем собралась выйти в коридор, когда ее мысли вернулись на кухню. К пистолету.
Эмили понятия не имела, что произойдет, когда она выйдет из квартиры, но знала, кто находится в здании. Знала, что они сделали. И что она с ними сделала. Поэтому вернулась к кухонному столу. Руки у нее дрожали, когда Эмили вынула пистолет из футляра и осторожно зажала его рукоять в руке, стоя спиной к двери.
Она едва не выронила «Глок», выходя в прихожую, поэтому засунула его за пояс джинсов, как это обычно делают детективы по телевизору. Яркий белый луч прожектора ударил ей прямо в лицо, и из динамиков мощно грянул многоголосый хор. «Аллилуйя! Аллилуйя! Аллилуйя!» – трижды повторил он. Эмили приложила руку ко лбу, чтобы прикрыть глаза от ослепительного света, и обнаружила, что смотрит на огромное живописное панно на стене, изображающее… ее собственное лицо. Вообще-то это были сразу две версии ее лица. Кто-то изобразил ее так, что она стала точной копией двух херувимов Рафаэля. Вот она – с крыльями и выражением лица, на котором написано томительное желание сбежать…
Эмили взяла Софию с собой в Дрезден, чтобы та увидела оригинал этой картины[54]. Ее подруга зевнула, вскользь упомянула, что в детстве ходила в эту галерею с няней, и поинтересовалась, заказали ли они столик в ресторане, отмеченном мишленовской звездой. Следовало бы заметить это еще тогда – отсутствие у Софии интереса к чему-либо, кроме собственных земных удобств.
«Мессия» Генделя[55] продолжала звучать, когда Эмили вошла в холл. Она оказалась на выставке. В своем личном музее. Портреты в золоченых рамах с деревянными подиумами, расположенными под ними, украшали зал. Название экспозиции было гигантскими буквами написано на отдельно стоящем плакате.
«Ангелы-хранители финансов».
Желудок у нее сжался.
В дальнем конце холла, где находился лифт, виднелся огромный светящийся указатель с надписью «ЛЕСТНИЦА», помигивающий зеленым, – большая стрелка на нем указывала влево. Эмили шла быстро, отчаянно желая избежать того, что пыталась показать ей Ведущая. Но это было все равно что проезжать мимо места дорожной аварии – и не хочешь, а все равно остановишь взгляд.
С первого портрета на нее смотрел Билли Бо – не в образе Доктора, а в виде юного вожатого в лагере «Уайлдвуд», изображенный в том же стиле Высокого Возрождения, что и херувимы. На подиуме под картиной стояли несколько бутылок дешевого рома – вроде того, что они украли тем вечером в лагере.
На следующей картине была изображена Гленда Пибоди в образе Мадонны, и Эмили, которая продолжала без остановки двигаться дальше, сразу узнала это лицо. Это был ее первый опыт мошенничества с правами собственности. Деньги на подиуме можно было и не пересчитывать: и без того было ясно, что под картиной лежат ровно пятьдесят четыре тысячи долларов – сумма, которую она выручила от продажи участка той старухи.
Эмили ускорила шаг. Стопки денег становились все больше и больше, а картины – все более странными и замысловатыми. Там была миссис Родригес – женщина с ужасной старческой деменцией и неоперабельной опухолью головного мозга, чья родня, похоже, была не в курсе, что бабуля однажды купила сто акров земли неподалеку от Сноуфлейка, намереваясь, выйдя на пенсию, завести ранчо. Когда Эмили приблизилась к концу, то увидела мистера Чоута, ветерана Корейской войны, изображенного в образе младенца Иисуса на картине «Мадонна Грандука»[56].
Мистер Чоут… Владелец участка 617, семья которого инициировала расследование по делу о преступлении Эмили. Теперь, задним числом, становилось ясно, что за всем этим стояли Ведущая или «Пейбэк продакшнс». Что это они позаботились о том, чтобы она перепродала этот участок шерифу.
И в итоге оказалась запертой в этом здании вместе с ним.
Пальцы Эмили еще крепче сжали рельефную рукоятку пистолета.
О чем, черт возьми, она думала, когда брала с собой эту штуку? Она ведь никогда не сможет в кого-нибудь выстрелить. Она в жизни не стреляла из пистолета. Да – она много раз читала и перечитывала инструкцию, приложенную к «Глоку». И поняла, как им пользоваться. Но только никогда не смогла бы этого сделать.
Ей нужно было сваливать из «Кристо». Это здание сломало ее.
Эмили подошла к последнему портрету. Под ним лежала действительно огромная куча денег. Миллион долларов. Деньги были самые настоящие. У этих долбаных продюсеров было столько денег, что они могли грудами сваливать их в лифтовом холле, не заботясь о том, что с ними случится. Эмили уже знала, кто это, но все равно остановилась, чтобы поглазеть на картину.
Это была «Тайная вечеря».
В центре ее располагался шериф Мичем в образе Иисуса, а все остальные участники событий в лагере «Уайлдвуд» были изображены в виде апостолов. Блэкстоун, Ларк, тот адвокат, Шейн Копински, светловолосая и пухленькая – какой она, должно быть, выглядела, пока не стала взрослой женщиной, – семья Ведущей, все они. Лицо Эмили красовалось на месте лица Иуды Искариота.
Музыка грянула еще громче.
«Аллилуйя! Аллилуйя! Аллилуйя!»
Наконец Эмили добралась до противоположного конца холла. Она не могла ясно мыслить. В голове застряла только одна мысль: «Надо уходить отсюда».
Ударом ноги Эмили отбросила металлический указатель «ЛЕСТНИЦА», установленный на подставке перед лифтом. Он с лязгом отлетел в сторону, и прикрепленные к нему лампочки разбились о мраморную плитку. Она потянулась, чтобы нажать стрелку «вниз» на панели управления.
«Лифт заблокирован», – произнес компьютерный голос.
– Ведущая! – позвала Эмили. – Вы можете открыть лифт?
Она оперлась рукой о стену, чтобы не упасть. У нее закружилась голова. Ей нужно было спуститься вниз. Кто знает, как долго ее будет ждать машина?
– Лифт не работает, – ответила Ведущая.
– Да чтоб тебя… – пробормотала Эмили.
Хрена с два он не работает! Она готова была поспорить на свою жизнь, что лифт в полной исправности. Развернулась лицом к экспозиции. Пространство начал заполнять жидкий туман, а «Мессия» продолжала звучать.
– Я поняла! – крикнула Эмили, указывая руками на портреты. – Вы думаете, я сделала то, что сделала, потому что поклоняюсь деньгам?
Из динамика послышались какие-то щелчки и шуршание бумаги, как будто Ведущая искала дополнительную информацию.
– Хм, – наконец задумчиво отозвалась она. – По-моему, идея здесь скорее в том, что воровство – вот ваша религия. И что вы превращали своих жертв в мучеников, когда обворовывали бедных, чтобы оплатить приятное времяпрепровождение с богатыми.
«Аллилуйя! Аллилуйя! Аллилуйя!»
Эмили забарабанила кулаками по двери лифта.
– Меня ждет машина!
– Воспользуйтесь лестницей.
– Я должна выбраться отсюда! – продолжала кричать Эмили. – У меня нет времени бежать вниз все эти шестьдесят этажей! Мне нужно выйти отсюда!
– Лифт неисправен, – повторила Ведущая.
Эмили ударила кулаком по кнопке «вниз».
– Нет, это не так, и вы это знаете! – Колени у нее ослабли, ноги задрожали. Ей нужно было успокоиться. – Послушайте меня! Просто послушайте! Я сожалею о вашей семье. Искренне сожалею. Не я была за рулем той машины, и я уверена, что вы наверняка знаете, что я пыталась заставить Блэкстоун дать честные показания. Я пыталась сказать правду.
Ведущая фыркнула:
– Не очень-то вы старались. Вы лгали все эти годы.
Лампочки над портретами мигнули.
– Бессовестно лгали всем этим людям. И теперь злитесь, что я могу говорить неправду касательно лифта.
По лицу Эмили потекли горячие слезы.
– Пожалуйста! Прошу вас! – Она опять ударила кулаком по двери лифта. Ей нужно было добраться до выхода. К машине. К свободе. К безопасности. – Умоляю вас! Я заплачу вам! Пожалуйста! Отпустите меня!
– Идите по лестнице.
Свет в холле погас, и Эмили осталась в полной темноте. Она тяжело дышала, плакала и всхлипывала, гадая, уж не так ли все и закончится. При этой мысли Эмили испустила глубокий стон.
«Аллилуйя! Аллилуйя! Аллилуйя!»
Потом в холле стало медленно разгораться мягкое зеленое свечение, придавая всему изумрудный оттенок. На полу проявились большие светящиеся в темноте стрелки – все они указывали в сторону лестницы.
Эмили уткнулась головой в металлические двери лифта.
– Ну пожалуйста… Просто позвольте мне спуститься… Я сделала только то, что вынуждена была сделать. Чтобы выжить.
И тут что-то внутри нее словно взорвалось. Из груди у Эмили вырвался истошный крик, едва не забравший у нее все силы, энергию и дыхание. Она побежала обратно по теперь уже зеленому коридору, расталкивая деревянные постаменты, сбивая их на пол и завывая, когда пачки наличных посыпались на пол. С яростным визгом подхватывала пригоршни стодолларовых купюр и подбрасывала их вверх, пока воздух не наполнился деньгами, которые взлетали, парили и сыпались дождем обратно. А затем поймала себя на том, что сжимает деньги в пальцах и пригоршнями засовывает их за пазуху.
Ведущая дождалась, пока у Эмили не иссякнут все силы. Пока она не встанет в дверях своей квартиры, привалившись к дверному косяку. Пока Финансистка не начнет всхлипывать, тяжело дыша и заливаясь слезами.
– Чтобы сейчас выжить, – произнесла Ведущая, – вам нужно воспользоваться лестницей.
Весь свет в квартире Эмили был выключен. Она оттолкнулась от двери и медленно побрела по зеленым стрелкам. Машина, скорей всего, уже уехала. Ее убьют в «Кристо». Или отправят в тюрьму.
И тут…
В дальнем конце коридора послышались тяжелые шаги. Эмили не нужно было даже оборачиваться, чтобы посмотреть, кто или что это. Она и так это знала.
– Шоу! – позвал низкий голос.
Это был шериф. Он пришел за ней.
Не имея никакого выбора, отчаянно желая выжить, Эмили, слыша за спиной мерный стук тяжелых ботинок, бросилась к лестнице. Распахнула дверь и, так крепко хватаясь за металлические перила на поворотах, что заболели пальцы, во весь дух помчалась по промышленного вида лестнице. Думая только об одном: главное – не упасть. Отчаянно перебирая ногами. Отчаянно жалея о том, что не может сейчас изменить те этапы своей жизни, которые привели ее к этому моменту.
Оставив позади десять пролетов, Эмили остановилась, чтобы перевести дыхание. Подергала дверь, ведущую на пятидесятый этаж, и обнаружила, что та заперта.
– Шоу! – рявкнул шериф Мичем. Казалось, будто его голос доносится одновременно и сверху, и снизу – отовсюду. Эмили продолжила спуск, вскоре добравшись до сорокового этажа. Сверху по-прежнему доносились уверенные шаги шерифа.
Потребность быть кем-то – вот что сейчас по-настоящему двигало Эмили. Вот что гнало ее вниз по лестнице «Кристо». Потребность быть кем-то, у кого всего больше. А если быть по-настоящему честной, то быть кем-то, у кого так много всего, что он может позволить себе наплевать на других. Кем-то вроде Линдси Блэкстоун.
Или Софии.
Они с Софией были абсолютно одинаковы. Они заслуживали друг друга.
Эмили одолела уже половину пути вниз. Половину! И заставила себя еще быстрей перебирать ногами.
Она обязательно должна добраться до самого низа. Ей нужно сбежать отсюда.
– Шоу! – опять выкрикнул шериф.
Я смотрю на мониторы, наблюдая, как Финансистка отчаянно пытается добраться до выхода.
Я знаю это чувство. Когда ты находишься в тюрьме, внутри тебя бьется отчаяние, пытаясь подтолкнуть тебя, пытаясь дать тебе силу, необходимую для того, чтобы вырваться на свободу.
Вспоминаю все свое пребывание в ЦСС и ту ночь, что далась мне тяжелей всего из всех остальных ночей. Это была ночь перед нашим побегом. Я сидела на своей койке, обхватив колени руками.
– Ты что, не веришь мне? – спросил тогда Дэвид. – Не веришь, что я вытащу тебя отсюда?
– Верю, конечно же, – ответила я. Я не сомневалась, что он вытащит меня оттуда. Но в тот момент сказала ему: – Но… Почему мне сейчас еще хуже?
Через минуту Дэвид ответил:
– Ты чувствуешь себя хуже, потому что у тебя есть надежда. Надежда – это свет во тьме. Она способна направлять нас, вести за собой в самые мрачные моменты. Но она также и показывает нам, что скрывает тьма. Все то, чего мы предпочли бы не видеть. Так что до тех пор, пока не сбудется то, на что мы надеемся, наши мечты так и будут вихрем крутиться у нас внутри, будоража нас, не давая нам покоя.
Вот почему я позволяю Финансистке спуститься на шестьдесят лестничных пролетов. Вот почему я улыбаюсь чуть шире каждый раз, когда она делает очередной шаг. Я хочу, чтобы у нее была надежда. Я хочу, чтобы это чувство росло у нее в груди по мере приближения к входной двери.
Это томительное, будоражащее чувство… Предвкушение того, о чем все мы любим вспоминать, что вновь и вновь дарит тебе все тот же затаенный восторг. Завернутые в праздничную бумагу подарки под рождественской елкой… Любимый человек, медленно, очень медленно наклоняющийся к тебе, его теплое дыхание на твоем лице, его губы, которые уже почти касаются твоих губ… Аромат твоего любимого блюда, доносящийся с твоей тарелки, сладкие и острые специи, вкус которых ты уже заранее ощущаешь на языке…
Каждый шаг Финансистки похож на каждую из тех ночей, что я провела, лежа без сна на своей койке, слушая крики и ругань из соседних камер и молясь о спасении. Свободе. Любви. Уважении.
Я хочу увидеть выражение ее лица, когда она поймет, что у нее не будет ничего из этого. Ни сейчас, ни вообще никогда.
Когда она поймет, что все потеряно.
Когда поймет, что у нее нет никакого выбора. Что ее жизнь больше не в ее власти.
Да. Я вижу Эмили Шоу. И точно знаю, что она сейчас чувствует.
Я вижу, как она выходит с лестницы в вестибюль.
И вот сейчас…
Я отберу у нее всякую надежду.
Лара стояла у дверей лифта. Как и до столкновения с Доктором. Хотя на сей раз к панели управления была прилеплена скотчем табличка с инструкциями, написанными замысловатым золотым шрифтом.
Вверх – к Воздаянию.
Вниз – к Искуплению.
– Что это значит? – воззвала Лара к Ведущей.
– Вы должны выбрать, – вот и все, что было сказано в ответ.
Пальцы ее замерли над кнопками. Она ощущала пустоту внутри. Но в некотором смысле это было приятное чувство. Как будто тебя вырвало после того, как ты съел что-то мерзкое. И ты знаешь, что скоро тебе станет лучше. Ты почувствуешь себя так, как и должен себя чувствовать.
Гнев, ненависть и ярость, которые Лара так долго носила в себе, начали таять – тускнеть, словно старая фотография, слишком долго пролежавшая на солнце.
Она только что убила человека. Отняла у человека жизнь. Смотрела, как его кровь растекается по мраморным плиткам, и испытывала что-то вроде удовлетворения, когда жизнь вытекала у него из-под пальцев, понимая, что он никогда уже не причинит никому вреда этими руками.
Лара схватилась за грудь, охваченная чувством вины. Она хотела загладить свою вину. Перед Ведущей. Перед памятью семьи Фаррадей. Перед Шейн Копински. Она отчаянно хотела вернуться в тот момент, когда все это только начиналось.
Если искупление было возможно, если она может быть прощена, Лара хотела бы этого.
Она нажала стрелку «вниз», и двери лифта открылись перед ней.
Вскоре кабина медленно, плавно остановилась, и послышался мелодичный перезвон, похожий на бой курантов.
Когда двери опять открылись, Лара оказалась в длинном, величественном вестибюле, главные входные двери которого находились примерно в ста футах от нее. Она уже подумывала со всех ног броситься к ним, выскочить из здания и как можно дальше и быстрей убежать прочь.
Однако на полу медленно проявилась узкая помигивающая полоска света, словно указывая, куда идти.
Лара двинулась по ней медленными, неуверенными шагами – резиновые подошвы ее сабо поскрипывали по мрамору – и оказалась у входа в женский туалет. Поколебавшись мгновение, толкнула дверь и бросилась внутрь, словно ожидая, что там ее кто-то ждет. Когда она вошла, в комнате включились флуоресцентные лампы, реагируя на датчик движения. В помещении было пусто.
Здесь была только она одна.
Лара заметила между раковин стильную холщовую сумку с кремовым конвертом, приколотым к ней спереди. Разорвав конверт, она зажала в пальцах листочек плотной бумаги. На листке была монограмма в виде размашистой буквы «Б», тисненной золотом, и еще несколько слов, выписанных каллиграфическим почерком, как на табличке у лифта.
Текст гласил:
1. Умойтесь и переоденьтесь в чистую одежду.
2. Сложите грязную одежду в пакет и выбросьте в мусоропровод.
3. Выходите из здания через парадную дверь и садитесь в ожидающий вас автомобиль.
4. Вылетайте частным рейсом из аэропорта Тетерборо в указанном направлении.
5. Начните все сначала.
Лара быстро порылась в холщовой сумке. Внутри оказались высококачественные легинсы нейтрального цвета и пушистый свитер. Замшевые ботильоны. Стеганая сумочка через плечо. Вещи, которые выглядели дорого, но не привлекали внимания. Последней вещью в сумке был кожаный бумажник. Она высыпала его содержимое на мраморную стойку. Паспорт. Водительские права, выданные в Монтане. Карточка социального страхования. Заверенная копия свидетельства о рождении. Свидетельство о браке и копия постановления о разводе.
Все документы с фотографиями Лары были оформлены на имя Мари Карамей – остроумный намек на одного из самых влиятельных кулинаров всех времен и народов: Мари-Антуана Карема[57]. И, наконец, там имелся билет на частный авиарейс на Мальдивы и информация о том, как получить доступ к банковскому счету, на котором лежал миллион долларов.
Это было все, что ей требовалось. Чтобы начать все сначала.
Могла ли она доверять тому, кто оставил здесь все эти вещи? Может, это какая-то подстава?
Записка была наверняка от Ведущей или кого-то из шоу. Но с чего это вдруг кому-то захотелось ей помочь?
Лара покачала головой и решила, что это не имеет значения.
Следуя инструкциям, она быстро сбросила с себя окровавленные, грязные джинсы и футболку, все это время размышляя, действительно ли сможет сбежать, начать все сначала и изменить свое будущее. Как могла, вымыла лицо, шею и руки в раковине с разбрызгивателем-водопадом и натянула через голову пушистый свитер, закрыв глаза, когда кашемир коснулся щек. Управившись с переодеванием, собрала свою старую одежду и затолкала ее в холщовую сумку.
Положив свои новые документы в сумочку, Лара вышла из туалета и выбросила пакет со старой одеждой в мусоропровод, как было указано в инструкции.
За окном бушевала гроза, но Лара разглядела машину с включенными фарами, ожидающую ее перед зданием.
Миновав еще не оборудованный ресторан и то, чему предстояло стать стойкой консьержа, обслуживающего шикарных постояльцев, Лара подошла к входной двери. На двери горел красный огонек, и она была заперта.
Сердце у нее ушло в пятки. Ей следовало бы знать, что искупление будет невозможным. Она убила Билли Бо. Совершила убийство по мотивам личной ненависти. Лара уже напрягла слух, ожидая услышать вой полицейских сирен, которые, несомненно, уже должны были приближаться. Она ведь убийца.
Плечи ее поникли, и Лара ухватилась за дверную ручку, чтобы не упасть. Она не заслуживает прощения.
«О боже… О боже… О боже…»
Огонек на замке сменился зеленым.
И дверь открылась!
Она вышла в дождь, раскаты грома и порывы ветра под шуршание «дворников», бегающих взад-вперед по ветровому стеклу лимузина. Лара – нет, Мари – поспешила к машине. Она справится. Она изменится. Она вернет миру что-то позитивное.
«Я – птица Феникс, которая сгорает и возрождается из пламени под именем Мари Карамей».
Лара вспомнила, как позволяла матери обнимать ее, прижимать к себе ненастными ночами – перед тем нападением, перед предательством. Теперь будет и «после».
Водитель в элегантном черном костюме поспешно выскочил с водительского сиденья и придержал заднюю пассажирскую дверцу.
– Миз Карамей? – уточнил он.
– Здравствуйте, – сказала Лара.
Она скользнула по гладкой кожаной обивке сиденья в теплый уютный салон, где слегка пахло сигарами и освежителем воздуха с корицей.
– В Тетерборо? – спросил водитель. – Всё в порядке?
– Да, – ответила Лара.
И в этот момент заметила Эмили Шоу. Та, конечно, стала заметно старше, но Лара узнала бы эти рыжие волосы где угодно. Рот у той был открыт – должно быть, в крике, – и она всем телом навалилась на входную дверь.
Водитель посмотрел в сторону входа, где Шоу лихорадочно стучала в стекло.
– Мы ждем кого-нибудь еще? Можно уже ехать?
Лара взглянула на Шоу, наконец обнаружив в ее лице черты той девушки, которую много лет назад называла подругой.
– Да. Поехали.
Лимузин отъехал от «Кристо», и Мари Карамей даже не оглянулась назад.
Одним прыжком преодолев оставшиеся три ступеньки, Эмили оказалась на лестничной площадке, обозначенной огромной единицей, выведенной блестящей черной краской на серой стене. Попробовала открыть дверь. Та была не заперта.
Когда она уже выходила в вестибюль, снаружи громыхнул гром, и Эмили бросилась бежать со всех ног. Мимо недоделанного ресторана и стойки консьержа. Мимо ящиков со строительными принадлежностями и нераспакованной мебелью.
И увидела машину. Даже под дождем Эмили могла различить фигуру водителя и крошечное яркое пятнышко его мобильного телефона в ночи.
Всего в десяти футах от двери.
К машине приблизилась худенькая женская фигурка.
К ее машине, мать ее так!
К лимузину, который должен был отвезти ее саму в безопасное место. Машине, ради которой она рисковала всем. Это была Ларк. Даже сквозь бурю Эмили чувствовала это. Распознала знакомую обреченно-побежденную позу. После всех этих лет она по-прежнему помнила, как маленькая Лара всегда обнимала себя одной рукой, словно защищаясь от чего-то.
Эмили подбежала к входной двери. Та была заперта.
– Эй! Эй! – закричала она, барабаня в дверь. – Ведущая! Ведущая!
Та ничего не ответила.
– Ларк! – выкрикнула Эмили.
Она вновь и вновь наваливалась всем своим весом на дверь, но безрезультатно. Оставалось только одно. Эмили упала на кафельный пол, выдернула из-за пояса джинсов «Глок» и несколько раз выстрелила, пытаясь попасть в замок.
Бум! Бах! Хрясь!
Пуленепробиваемое стекло…
Ну конечно…
Конечно, в здании, где полно квартир для людей вроде Эй-Рода и Джей-Ло[58], и должны быть пуленепробиваемые стекла. Пули из пистолета не пробили дверь, оставив лишь трещины, похожие на паутину, и осыпали Эмили тонкой пылью. Но она ни на шаг не приблизилась к тому, чтобы покинуть здание. Ни на шаг не приблизилась к тому, чтобы сбежать.
Лара Ларк села в машину, и водитель закрыл за ней дверцу.
– Нет! – закричала Эмили. – Нет! Пожалуйста! Ларк! Нет!
На противоположной стороне вестибюля открылась дверь, выходящая на лестницу.
– Шоу! – проревел чей-то голос.
Там маячила мужская фигура. Крупная. Пугающая. Воплощение всех прошлых грехов Эмили. Темный жнец, принесший с собой все, что она отчаянно пыталась отрицать или о чем сожалела. Принесший с собой прошлое, которое, как она всегда надеялась, никогда не настигнет ее. И все-таки вот оно…
В вестибюле небоскреба «Кристо».
Эмили инстинктивно перевернулась на спину, привстала, повернувшись на звук голоса. Палец ее обхватил спусковой крючок, и она выстрелила. Выстрелила из пистолета.
В шерифа.
И попала в него.
Эмили на четвереньках поползла по мраморному полу туда, где лежал умирающий Роберт Мичем. К тому месту, где у него отсутствовала часть плеча и из живота хлестала кровь, а тело перегородило дверной проем лестничной клетки.
– Нет! – закричала она. – Нет! Нет! Нет!
Эмили поспешила назад, пока не уперлась в мраморную стену. Отчаянно пытаясь убежать от последнего вздоха этого человека. От крови. От того, что только что сделала.
Она отрицала это все эти годы. Но сейчас ей пришлось посмотреть правде в глаза.
Она – убийца.
Линдси-Мари Томсон уставилась на экран телевизора, на котором застыли лица обитателей лагеря «Уайлдвуд». По правде говоря, смотрела она в основном на свое лицо. На себя саму, какой выглядела в юности. Когда на нее оборачивались, когда она проходила мимо. Когда она могла заполучить любого мужчину, какого только пожелает.
Почти любого мужчину.
Линдси заметила, что лицо шерифа – человека, которого в «Кристо» называли Отельером, – перечеркнул косой красный крест. Она очень смутно помнила его после всех этих лет. Ее отец сразу же прислал адвоката. Линдси оставалась наедине с Мичемом меньше чем минуту.
Что же это говорит о ней – что она ни разу не вспомнила про этих людей, ни про кого из них, с тех пор как покинула «Уайлдвуд» столько лет назад? Даже про того младенца ни разу не вспомнила. И уж тем более про Копински – эту толстуху и жертву собеса, которая по-любому оказалась бы в тюремной камере.
И про Эмили Шоу тоже – сентиментальную дурочку, которая реально плакала в последний день в лагере и дала Линдси свой домашний адрес на скомканном клочке бумаги. Как будто они когда-нибудь могли с ней дружить по переписке…
Нет, Линдси ни разу не вспоминала про ту аварию.
До тех пор, пока не появился тот шантажист.
Это и вправду был несчастный случай. Она не хотела намеренно причинить вред этим людям. Линдси была не первым человеком в мире, который перебрал с выпивкой и потерял контроль над собой. Автомобильные аварии случаются сплошь и рядом. В том числе со смертельным исходом.
Но…
Что-то грызло ее изнутри. Ощущение, что порядочный человек все-таки должен был что-то почувствовать. Воспоминания об этом должны были мерцать, как свеча, должны были преследовать ее время от времени. Даже если это был не более чем несчастный случай.
А тем временем косые красные кресты уже перечеркивали фотографии Лары Ларк, Билли Бо и шерифа Мичема.
Что это значило? Они покинули здание?
Или уже мертвы?
Линдси, честно говоря, не могла припомнить, чтобы встречалась с Джеем Харрисоном. Хотя не нужно быть гением, чтобы догадаться, что это наверняка тот самый адвокат, который сфабриковал дело Копински. И все же он казался ей смутно знакомым. Было в нем что-то пресное, безвкусное. Или похожее на вкус на все сразу.
Ей тоже следовало убраться из «Кристо». Если оставалась какая-то надежда выйти из здания, сохранив хоть каплю репутации и достоинства, она должна это сделать. А так, если слухи про аварию, шантаж или Дэвида Арчера дойдут до Тома, он подаст на развод и вернется в море быстрее, чем она успеет произнести слова «Средиземноморская ассоциация яхтенных брокеров».
Брачный контракт оставит ее ни с чем. Хуже того: вполне возможно, что ее шантажистом и был Дэвид. Единственный человек, который когда-либо был близок к тому, чтобы вызвать у нее искренние эмоции.
Линдси встала с дивана и подошла к большому окну гостиной. За окном бушевала гроза. Она почти могла различить свет фар на пустынной подъездной дорожке внизу. Да, люди разъезжались отсюда.
Линдси резко втянула воздух сквозь зубы.
Когда опять прогремел гром, она развернулась и величественно направилась к входной двери, как это делали модели на всех «благотворительных» показах мод, которые она организовывала. Наклонилась и заговорила прямо в камеру, установленную на двери.
– Дэвид, – начала она спокойным голосом. – Я не уйду, пока ты не покажешься.
Никто не ответил.
Линдси не знала, слушает ли ее Дэвид, но должна была верить, что да. Ей нужно было в это верить. Что он слышит ее. Что выслушает ее.
– Есть вещи, которых ты… не понимаешь. Я знаю, как это выглядит. Но я… мне нужно, чтобы ты знал, что я никогда не причинила бы тебе боль. Пожалуйста, поговори со мной.
Разве он не был обязан ей этим? После всего, что произошло. После всего того, через что они прошли.
– Дэвид! – повторила Линдси, и в голосе у нее послышалось раздражение.
Она начала дергать себя за волосы, не обращая внимания на боль, и вырвала один из шелковистых каштановых локонов, покраска и уход за которыми обошлись ей в целое состояние. Как он смеет игнорировать ее! Некогда они были почти что родственниками! Она вышла в центр огромной прихожей, и тут что-то серебристое, блестящее привлекло ее внимание.
В пышной цветочной композиции, стоящей в серебряной вазе, был спрятан большой нож. Безусловно, именно его Линдси и должна была найти во время «охоты за сокровищами». Рукоятка у него была совсем маленькая – вероятно, потому, что принадлежал он Ларе Ларк. Если б Линдси знала, что пребывание в этом здании – это ее последний шанс произвести впечатление на Дэвида, то, может, и приняла бы участие в этом конкурсе.
Когда Линдси вошла на кухню, свет опять мигнул. Присев за барную стойку, она произнесла оставшиеся слова в ночь, в пустоту роскошной квартиры.
– Это ты во всем виноват! Ты был для меня всем, и из-за тебя я ощутила себя ничтожеством, – проговорила Линдси, едва сдерживаясь, чтобы не разрыдаться в голос. – Мне нужен был кто-то, кто заботился бы обо мне. Если б ты помог мне… был рядом со мной… любил бы меня…
Вместо этого Дэвид предпочитал держаться в стороне, когда его мать решила развестись с ее отцом и оставить их ни с чем. Ее отец тоже оказался совершенно никчемным человеком, вынудив Линдси взять всю ответственность на себя.
Она обеспечила их будущее одним легким движением руки…
Мужчины в ее жизни всегда заставляли ее так поступать, проявив слабость.
– Я всего лишь защищалась, – настаивала Линдси. – Твоей матери было плевать, что она разрушает будущее маленькой девочки. Так что да, я толкнула ее. Или позволила ей упасть. Какая разница? Было так: или она, или я.
В тишине квартиры из гостевой ванной донесся какой-то скрежет. Линдси замерла.
– Эй? Дэвид? – позвала она.
После чего услышала шаги по каменным плиткам.
– Дэвид?
Линдси вскочила со стула и выбежала в коридор. Сердце у нее билось в такт стуку дождя по стеклу, дыхание прерывалось. Она отчаянно жалела, что не приняла душ, не нанесла хоть немного макияжа, что не надела приличное платье вместо легинсов и заляпанного свитера.
– Дэвид?
Кто-то отбросил длинную тень на белый мрамор.
Из ванной комнаты вышел видный мужчина лет пятидесяти.
Сердце у Линдси ушло в пятки. Каждую клеточку ее тела пронзило разочарование.
Это был Джей Харрисон. Футбольный Папаша.
– Ну что ж, миссис Томсон… Пришло время заключить новую сделку, – произнес Джей с кривой улыбкой.
У нее вырвался истерический смешок.
Наконец-то ей удалось то, что она намеревалась сделать, едва появившись в «Кристо». Линдси выяснила личность своего шантажиста.
– Вы работаете с Дэвидом Арчером? Вы с ним заодно?
Футбольный Папаша фыркнул:
– Арчером? Я понятия не имею, кто это. Единственный человек, с которым я заодно, – это ты. Это твой отец заплатил мне много лет назад. И это ты тот самый убийца в «Кристо».
Холодное спокойствие окутало Линдси, как саван.
– Это был всего лишь несчастный случай. В отличие от того, что сделали вы, когда уничтожили улики и отправили своего клиента в тюрьму. Вы были взрослым человеком и сделали это намеренно. Теперь у вас даже нет той бутылки.
На лице у Джея Харрисона промелькнула паника.
– У меня есть память. И если я заговорю, все будут слушать. Потому что, дамочка, у таких людей, как вы, не бывает несчастных случаев. Вы сами и есть несчастный случай. Я верну себе эту бутылку. И медальон. Это ведь тоже улика, верно? Пропавший медальон Марго Арчер. Он тоже находится в этом здании.
Линдси с вызовом посмотрела на него.
Нож тяжело оттягивал руку. Самооборона – это не убийство.
И тут погас свет.
– Почти пора, – говорит мне Дэвид.
Последние несколько часов он хлопотал в квартире, дабы убедиться, что весь наш багаж перенесен в машину. Утрясая маршрут. Собирая документы, которые понадобятся Ведущей, когда мы уедем.
Я наблюдаю за Общественницей и Футбольным Папашей на экране. Ведущая выключила свет, но у камер есть режим ночного видения. Так что я отчетливо вижу их, и нетрудно предугадать, к чему идет дело.
Теперь все вылезло на поверхность.
Что Футбольный Папаша был тем самым адвокатом, который много лет назад помог скрыть преступление Блэкстоун. Что за свою преданность он был вознагражден хорошей должностью в солидной юридической фирме в Сан-Франциско. Что, когда настали тяжелые времена, он использовал свои знания о случившемся, чтобы шантажировать Общественницу.
Отчаявшиеся люди готовы на все.
– Мы могли бы это остановить, – говорю я Дэвиду.
Он кладет свою легкую руку мне на спину.
– Мы не будем этого делать. У них есть свобода выбора.
Мы оба знаем правду. Это мы собрали здесь всех этих людей. Зная, что они собой представляют и что могут натворить. Это мы скормили Клэр Фаррадей информацию об убийстве ее родителей, а затем передали ей управление зданием.
Мы знаем, что должно произойти.
– Они заперли Шейн Копински за решетку вместе с людьми наихудшего сорта, – говорит Дэвид, поправляя шелковый галстук на своем дорожном костюме. – Это превратило ее в убийцу?
Помимо всего прочего, Дэвид – человек огромной дисциплины. Актер, который никогда не выходит из своей роли. С тех пор как мы инсценировали мою смерть и он тайком вытащил меня из тюремного блока, он ни разу не назвал меня Шейн. Ни разу. Для него я просто Блэр. Для остальных людей – миз Зальцбург.
Мы шутим о моем воспитании. О поместье моей семьи в Европе. О нашем загородном доме на Антильских островах. Мы обсуждаем истории, которые придумывали дождливыми вечерами за тюремными решетками.
Он носит мои сумки. Отвечает на мои звонки и электронные письма. Придерживает каждую дверь, через которую я прохожу.
– Полагаю, что нет, – отвечаю я ему.
И он прав. Нельзя сделать из человека убийцу, просто выключив свет. У каждого из нас есть выбор. Кем быть и кем стать.
По коже у меня пробегают мурашки, когда его рука скользит по моей шее, а потом тянется, чтобы выключить мониторы.
– Она там, внизу, – говорю я ему, имея в виду Линдси. – Зовет тебя.
– Хорошо, – ровным голосом произносит он.
– У тебя нет желания все ей высказать в лицо? – спрашиваю я. – После всего, что случилось.
– Это то, чего она хочет, – отвечает Дэвид бесцветным голосом. – Она думает, что всегда будет получать то, что хочет. Но скоро поймет, насколько сильно ошибалась.
– Мы могли бы заставить ее сказать это, – говорю я. – Признаться. Произнести это вслух. Что она убила Марго Арчер.
Дэвид слегка вздрагивает при звуке имени своей матери. Любой, кто не следил годами за каждым его жестом, даже не заметил бы этого.
– Я не хочу, чтобы она это произнесла, – отвечает он, на миг задумавшись. – Признание… катарсис… это может быть воспринято как искупление. Я не хочу, чтобы ее душа обрела покой.
– То, что сказала Блэкстоун, – говорю я Дэвиду, и эти слова медленно слетают с моего языка, – это правда. Ты – это всё. Только она не видела тебя таким, какой ты есть, а я вижу.
Я просыпаюсь каждое утро, желая Дэвида. Страстно желая его. Нуждаясь в нем. Быть без него – это своего рода тюрьма. Это своего рода ад.
– Скоро все это закончится, и…
Дэвид отрывается от проверки сообщений на своем телефоне. Свет от экрана отбрасывает тень на его прекрасное лицо. Он смотрит мне прямо в глаза и ненадолго задумывается.
– И мы будем вместе. И будем свободны.
Я беру его за руку. Его большой палец касается моей ладони.
– Пришло время и тебе сделать свой выбор, – говорит он.
На какой-то миг Джею показалось, что он нашел решение всех своих проблем.
Муж Линдси Блэкстоун был обладателем того, что принято именовать Старыми Деньгами. Томсоны инвестировали в алмазный консорциум «Де Бирс», ездили на сафари с Эрнестом Хемингуэем, устраивали вечеринки для Синатры. Они обладали влиянием. Могуществом. Положением в обществе.
Джей знал, что Линдси обязательно заплатит, лишь бы он не рассказал ее мужу, что это она убила Марго Арчер.
И все шло как по маслу. До сих пор.
Свет пульсировал – то вспыхивал, то опять притухал.
Линдси подходила все ближе. И ближе. Делая маленькие шажки. Приближаясь так, как могла бы присоединяться к кружку знаменитостей на коктейльной вечеринке. Она была уже достаточно близко, чтобы почувствовать запах ее дорогих духов.
На всех телевизорах в квартире вдруг возникло старое видео с каким-то студенческого возраста парнем на чьей-то свадьбе. Джей растерянно заморгал, не сразу сообразив, кто это. Это был пасынок Чарльза Блэкстоуна – Дэвид Арчер.
Блэкстоун резко остановилась, словно загипнотизированная увиденным.
Джей тогда был новоиспеченным адвокатом, лишь немногим старше Дэвида, поэтому старшие партнеры послали урезонить его. «Пусть подпишет соглашение о неразглашении».
Ничего из этого не вышло. У парня были принципы. Дэвид Арчер упорно стоял на том, что Линдси Блэкстоун убила его мать. И был прав. Джей сам слышал, как она призналась.
Раздался пронзительный сигнал тревоги. Блэкстоун оторвала взгляд от экрана и опять сосредоточилась на нем.
Он слишком поздно осознал свою ошибку.
Ошибку, которую совершал всю свою жизнь.
У Блэкстоун был нож.
Джей никогда не задумывался о чувствах, которые могли терзать Клэр Фаррадей после потери близких. Никогда не заморачивался тем, что на самом деле может думать Анна. Никогда не переживал из-за того, как он обошелся с той девчонкой, Шейн Копински, и что она может вернуться и преследовать его.
– Миссис Томсон, – произнес Джей голосом, который звучал слишком уж хрипло. Слишком отчаянно. – Речь идет всего лишь о деньгах. А у вас их много. Мы можем заключить сделку. Выгодную для нас обоих.
Общественница – Блэкстоун – бросилась на него. Джей, защищаясь, поднял руки. Он смог отступить только на пару шагов, после чего уткнулся спиной в одно из огромных окон.
– Послушайте… Я могу вам помочь. Я поговорю с этим парнем, Арчером.
– Нет, ты этого не сделаешь, – ледяным голосом отозвалась Блэкстоун.
Еще более холодный ужас пробежал по телу Джея. Он стал для нее расходным материалом, и Джей знал, как она поступала с людьми, которых не могла использовать.
Блэкстоун с удивительной прытью метнулась вперед. В руке у нее был нож, и она ударила Джея со всей силой, на которую только была способна. Его голова ударилась о стекло позади него. Он схватил женщину за плечи и сильно толкнул ее. Она отлетела назад, ударилась о диван и сползла на пол.
Джей поморщился, когда кончик лезвия ножа чиркнул ему по ладони. Вот черт… На белый ковер закапала кровь.
Он тяжело дышал. Ему было неприятно признавать, что эта хрупкая женщина едва не выбила из него дух. Зрение было все еще слегка затуманено после удара затылком. Хотя все будет пучком. Просто придется наложить несколько швов.
– Давай просто прекратим… Нам не нужно… Давай… – задыхаясь, вымолвил он, решив, что на этом все и кончено.
Блэкстоун подползла к краю ковра, ухватилась за него и резко дернула. Этого хватило, чтобы выбить его из равновесия. Джей опять ударился затылком о стекло. На сей раз сильнее. Ошеломленный ударом, он упал. Общественница уже была на ногах и двигалась быстро. Издав гортанный вопль, она вонзила нож ему в живот.
Джей даже толком не понял, за какие грехи умирает. За то, что подставил Копински? Обманывал Дэвида Арчера? Шантажировал всех этих людей? Обращался со своей женой как со своей служащей? Притворялся образцовым отцом?
Теплая кровь заструилась по его бокам, лужей скапливаясь на полу.
Было уже слишком поздно.
Слишком поздно что-либо исправлять или делать лучше.
Джей сполз по стене на пол.
Было уже слишком поздно.
Слишком поздно что-то менять.
– Ты уверена, что хочешь этого? – спрашивает Дэвид.
– Я должна, – отвечаю я ему.
– Встретимся внизу в десять, – говорит он. – Я подгоню машину.
Я жду.
Пока он не выкатит последние чемоданы из пентхауса.
Я жду их.
Общественницу. Финансистку.
В ту ночь…
В ту ночь на это уходит двадцать одна минута. Через двадцать одну минуту мимо проезжает какая-то другая машина, и кто-то вызывает помощь. Это время тянется в моем сознании бесконечно долго – это целая вечность и само по себе.
Если я буду смотреть прямо перед собой, то увижу окровавленное тело отца Клэр Фаррадей, распростертое в грязи. В какой-то момент он попытается приподняться. В какой-то момент пошевелит рукой и на миг ухватится ею за комок грязи. Справа – мать, прижатая к стволу дерева. Слева, на дороге, лежит мертвый младенец, похожий на старую игрушку, выброшенную жестоким ребенком. Мерно мигает поворотник, озаряя соседние кусты. На асфальте разбросаны желтые пластиковые ведерки с «Чириос».
Непрерывно воет автомобильный гудок. Листья в багровых пятнах, осколки пластика, искореженный металл… Двадцать одна минута угасающего дневного света, в течение которых приходится смотреть лишь на исковерканные останки людей, которые никогда уже не вернутся к жизни.
Полиция прибывает еще через шестнадцать минут.
Я нажимаю кнопку на своем компьютере и начинаю говорить в микрофон. Мой голос слышен повсюду в «Кристо». От меня никуда не деться.
– Почти двадцать лет я была совсем одна, – громко говорю я. – За решеткой. Одна расплачиваясь за преступление, которое совершили мы все. Сомневаюсь, что за прошедшие годы вы хоть раз вспомнили обо мне. Что еще хуже – боюсь, что вы никогда не задумывались о наших жертвах. О том, что могло бы ждать их в жизни. Что они могли бы значить для мира. Или друг для друга.
Но вы всегда будете помнить обо всем этом. О «Кристо».
Финансистка, Общественница – когда вы окажетесь в тюрьме, то будете помнить обо мне.
Общественница – ты умрешь там. Твоя яхта уплывет с кем-то другим на борту. Какая-то другая женщина будет есть твой суп из омаров и артишоков с черными трюфелями.
Финансистка – ты припомнишь каждый шоколадный батончик, который припрятала в сумочку, не заплатив за него, каждый доллар, который ты украла, и поймешь, что это обязательно должно было так и закончиться.
Я выключаю микрофон. На самом деле я жду не их.
Я жду ее. Поскольку уже поняла, чего действительно хочу. Что мне нужно.
Прощение.
Дверь пентхауса открывается.
Сейчас или никогда.
Выйдя из лифта, Клэр заколебалась, уже подумывая вернуться.
– Эй? – позвала она.
Последние пятнадцать минут она провела в одиночестве в своей квартире, надеясь, что сделала правильный выбор. Все, что она на самом деле сделала, – это заставила людей, которые разрушили ее жизнь, осознать то, что они сотворили, а затем дала им возможность противостоять друг другу. Секрет успеха любого подобного шоу – создать конфликт и просто нацелить камеру в нужном направлении.
До появления в «Кристо» это не приходило ей в голову – тот факт, что приближалась годовщина той аварии. Теперь Клэр поняла, что, по сути, снимала программу, посвященную этому событию.
Хотя, как это часто бывает в мире реалити-шоу, она знала, что именно произошло. Не знала лишь почему. Общественница убила мать Дэвида Арчера, и это объясняло его причастность. Но ничего не говорило о том, что такое «Пейбэк продакшнс», что они делают и почему выбрали в качестве ведущей именно Клэр. Поэтому, когда ее мониторы погасли, а на главном компьютере появилось текстовое сообщение, она последовала инструкциям.
«Пожалуйста, поднимитесь ко мне в пентхаус».
После всего, что произошло, Клэр не знала, что и думать.
Она провела со своей семьей так мало времени, что даже толком не знала, как по ней скучать. Она помнила рождественские ужины наедине со своей тетей Мэри, которая хотела как лучше, но не могла заполнить пустоту в сердце Клэр. Ее одноклассники готовили подарки для своих матерей или приносили в школу остатки праздничных угощений. Клэр страстно желала чего-то, чего у нее никогда не будет.
В течение многих лет она думала, что хочет торжества справедливости. Или хотя бы просто поставить точку.
Но свершившееся правосудие не станет зажигать свечи на твоем праздничном торте. Не сможет держать тебя за руку в ненастную ночь. Или вырезать страшные рожи на тыквах, или развешивать украшения на рождественской елке. Или присутствовать при том, как ты с отличием оканчиваешь колледж. Оно не приготовит тебе горячее какао и не подставит плечо, на котором можно поплакать.
Время всегда движется вперед. Двигаться дальше – это значит лишь признать, что люди, которых ты потерял, навсегда остались тенями в прошлом. Что то, что ты любил, ушло без возврата, и все, на что ты способен, это сделать вид, будто любишь кого-то еще.
Наверное, Клэр тоже желала отмщения.
Выйдя из лифта и войдя в пентхаус, она оперлась на столик в прихожей, пытаясь унять дрожь в ногах и чувствуя себя почти так же, как в тот день в лагере, когда стояла на мосту. Но по крайней мере теперь Клэр знала, что на самом деле произошло тогда, много лет назад. С чем она тогда столкнулась в тот день. Это не принесло душевного покоя. Но это было что-то осязаемое.
Прихожую освещали десятки свечей на деревянных полках, расположенных вдоль стен. Они создавали тени, похожие на силуэт города, спроецированный на белый мрамор.
Четыре недели. Именно столько времени все они провели в «Кристо».
Авария, в результате которой погибли ее родители, произошла в пятницу, в конце третьей недели ее пребывания в «Уайлдвуде». В воскресенье кто-то в лагере сказал ей, что Шейн Копински арестована. А в понедельник в пять утра тетя Мэри приехала в Беркшир, чтобы забрать ее.
Шоу шло в точном соответствии с этой хронологической последовательностью.
Блэр Зальцбург сдержала свое обещание раскрыть правду.
– Эй? – опять позвала Клэр.
– Пожалуйста, заходите, – отозвался приветливый голос из глубины пентхауса.
Она узнала его. Он принадлежал миз Зальцбург.
Двинувшись дальше, Клэр оказалась в той гостиной, где миз Зальцбург и мистер Арчер встретили ее, когда она только приехала на съемки. Дорогая мебель, которая тогда заполняла шикарный пентхаус, была в основном убрана, и в гостиной оставался лишь большой белый письменный стол. Позади него полукругом расположились несколько стильных торшеров с опаловыми абажурами.
Это была декорация. Для финальной сцены.
Снаружи бушевала гроза. Дождь барабанил в огромные окна. Сверкали молнии, гремел гром. Им ничего не угрожало. В информации о безопасности, которую мистер Арчер передал Клэр, говорилось о сложных системах резервных генераторов и устройствах спутниковой связи, установленных в здании. Миллиардеры, которым предстояло поселиться в «Кристо» после его открытия, – не из тех людей, которые способны сидеть в темноте и гадать, почему у них не работает вайфай. Единственной причиной неполадок со светом была сама Клэр.
И все же гроза заставляла ее нервничать. При раскатах грома у нее перехватывало в горле.
Миз Зальцбург сидела в роскошном офисном кресле бежевого цвета. На ней был шикарный свитер ржаво-коричневого цвета, а светлые волосы собраны в свободный хвост.
– Так-так-так, – протянула она, жестом предлагая Клэр присесть на стул перед столом. – Похоже, у нас был довольно драматичный вечер.
Как только Клэр села, миз Зальцбург указала на пять аккуратных стопок канцелярских папок с цветовой маркировкой, разложенных на столе. И снабженных этикетками с именами – Общественницы, Доктора, Отельера, Футбольного Папаши и Финансистки. Не была представлена лишь Шефиня.
Миз Зальцбург потянулась к золотой цепочке у себя на шее и потеребила висящее на ней украшение. Это был медальон, некогда принадлежавший Марго Арчер. Похлопав по первой стопке, она сказала:
– Здесь вы найдете доказательства того, что производство данной программы финансировалось через различные подставные корпорации Общественницей – миссис Линдси-Мари Томсон, которая использовала это шоу, чтобы установить личность человека, укравшего большую часть ее наследства и шантажировавшего ее в течение последних двух лет.
Перейдя ко второй стопке, миз Зальцбург продолжала:
– А здесь – свидетельства того, что Джей Харрисон, он же Футбольный Папаша, использовал сведения, полученные во время работы юридическим представителем отца миссис Томсон, для вымогательства у нее денег.
Она изящным жестом обвела оставшиеся папки.
– Остальная часть этой информации документирует различные проступки участников и объясняет, почему миссис Томсон подозревала их.
Блэр Зальцбург достала из ящика стола ноутбук, положила его на стол и раскрыла.
– К моменту прибытия представителей власти видео файлы, документирующие преступления, совершенные в этом здании, будут доступны на этом компьютере.
После короткой паузы она добавила:
– Как вы, наверное, уже догадались, из отснятого нами материала никогда не получится шоу, приемлемое для эфира, но мы перевели оговоренные платежи за проделанную вами работу на ваши счета.
– Я… я понимаю, – произнесла Клэр дрожащим голосом. – Но… но… как вы узнали, что случилось с моими родителями? Из-за чего произошла та авария?
Окна высокой узкой башни содрогнулись при очередном ударе грома.
Клэр вздрогнула. Но все равно стала дожидаться ответа. Она вспомнила тот первый день в пентхаусе, когда у нее возникло ощущение, будто миз Зальцбург знает ее. И что-то в лице этой женщины… Клэр буквально только что целый час таращилась на заставку с лагерем «Уайлдвуд». На пухлое личико Шейн Копински. И тут увидела это.
Следы поблекших веснушек на щеках сидящей перед ней женщины, эти округлые карие глаза, порой вдруг складывающиеся в трубочку губы, что не особо-то вязалось с ее высокородными манерами…
– Так вы… вы же… – прошептала Клэр.
– Когда-то я была Шейн Копински, – сказала миз Зальцбург с грустной улыбкой. – Но я не верю, что сейчас я – это она. Или что я опять когда-нибудь стану ею.
Клэр вцепилась пальцами в подлокотники кресла, чтобы держаться прямо. На какой-то краткий миг ей пришло в голову, уж не заключался ли последний элемент плана в том, чтобы Шейн Копински и Дэвид Арчер поквитались и с ней. Сколько писем Клэр написала в комиссию по условно-досрочному освобождению, возражая против освобождения Шейн? Вдруг они обвиняли ее во всех этих потерянных годах?
Испытывая головокружение, Клэр сумела выдавить из себя слова:
– Мне жаль. Мне так жаль… Я… думала, что вы… Все говорили мне, что… Что это вы… И все это время… вы были невиновны… несправедливо осуждены…
Улыбка миз Зальцбург погасла.
– Я даже не уверена, что приговор был несправедливым. Только то, что он был неполным. Что были и другие люди, которые должны были находиться в том тюремном блоке вместе со мной. Другие люди, которые тоже должны были заплатить за то, что мы сделали. Мы сами хозяева своей судьбы. Мы сами делаем тот или иной выбор. И должны нести ответственность за возможные последствия.
Лицо Клэр вспыхнуло.
– И все же, если б я знала…
Блэр Зальцбург – или, скорее, Шейн Копински – обвела элегантным жестом роскошную квартиру:
– Когда мы начинали планировать этот день, мне казалось, что все, чего я хочу, – это заставить всех участников этой ужасной аварии страдать точно так же, как страдала я.
– Простите… – снова пробормотала Клэр.
Миз Зальцбург покачала головой:
– Но потом я поняла, что здесь есть и другая история. Юной девушки, у которой никогда не было выбора, быть ко всему этому причастной или нет. Все, чего я на самом деле хочу, – это чтобы вы знали, что там произошло.
Теплые слезы покатились по щекам Клэр. Она представила, как ее саму хватают прямо на том мосту, отправляют в место вроде ЦСС и держат там. День за днем. Год за годом.
– Но я…
Женщина за столом подняла руку, призывая ее к молчанию.
– В тот день вы потеряли все, и ваша жизнь превратилась в своего рода тюрьму. В этом мы с вами схожи. Я хочу, чтобы вы знали: я никогда не желала, чтобы что-то случилось с вашей семьей. Надеюсь, со временем вы поймете, что я сделала все возможное, чтобы заслужить ваше прощение.
Блэр Зальцбург встала и протянула руку. Вытирая слезы, Клэр тоже поднялась.
– У вас это получилось, – сказала она.
Она потянулась к руке Шейн, крепко пожала ее, и на миг они вновь стали детьми, и все эмоции и воспоминания, которые так долго оставались замороженными у Клэр внутри, начали понемногу оттаивать. Она ощутила, что может отпустить не только руку Шейн Копински, но и все сожаления и печаль, оставив в памяти лишь тепло любви своей семьи.
Выйдя из-за стола, миз Зальцбург покинула гостиную. Тоже двинувшись к выходу, Клэр проводила ее взглядом. Миз Зальцбург замешкалась у двери – ее полноватая фигура купалась в свете свечей в прихожей.
– Я выставила снаружи охрану. Они обеспечат вашу безопасность – на случай если вы ненароком столкнетесь с Общественницей и Финансисткой. Полиция уже едет.
Она обернулась и одарила Клэр последней легкой улыбкой:
– Какую теперь избрать концовку, зависит только от вас.
Когда тело Джея Харрисона с громким стуком ударилось о мраморную плитку, Линдси ощутила облегчение – как если бы намазала обожженную на солнце кожу гелем с алоэ вера. Но вся штука в том, что никакое это не лечение. Это не более чем обезболивающее средство. Кожа у тебя по-прежнему горячая и красная. Дискомфорт вернется, а со временем этот твой охлаждающий гель просто закончится.
Надо было взять себя в руки.
Она – наследница всего состояния Арчеров. Жена Томаса Дж. Томсона. Светская дама Питтсбурга.
Линдси нашла своего шантажиста. Так значит, этот безмозглый адвокат мертв? Люди терпеть не могут адвокатов. Томсоны могут нанять другого адвоката, чтобы добиться признания ее невменяемой за убийство этого. Отец однажды сказал ей: «Весь фокус в том, чтобы быть настолько устрашающим, чтобы люди слишком устрашились даже для того, чтобы назвать тебя таковым».
Это всегда было в ней. Стальной блеск в глазах. Твердость, которая заставляла определенных людей идти на попятный. Манера входить в комнату и не только вести себя так, будто та принадлежит ей, но и верить, что это и в самом деле так. Как будто солнце, звезды и луна светят только для нее.
Она может проделать это еще раз. Вернуть свои деньги, куда бы ни спрятал их Джей Харрисон. Откупиться от Ведущей. Попросить Тома сделать несколько звонков нужным людям. Улики имеют свойство теряться. Люди – забывать то, что видели. Раньше это прекрасно получалось.
«Ты выпутаешься из всего этого. Как и всегда».
Ни в чем из только что случившегося нет ее вины. Футбольный Папаша обманул ее. Заманил в «Кристо» под надуманным предлогом. Запер в одном здании с отчаявшимися, опасными людьми. Запугал и заставил говорить о Марго Арчер то, о чем она даже и помыслить не могла. Любой, кто прошел через то, что только что пережила она, напал бы на того, кто вдруг вылез из потайной двери в стене.
То, что произошло в лагере, было просто несчастным случаем. Обычной автомобильной аварией.
Все будет нормуль.
Линдси подумала, не надо ли переодеться. Поправить прическу. В итоге решила, что не стоит. Все должно быть правильно прочитано. Она – жертва жестокого нападения. Теперь ей нужно выбраться из этого здания и добраться до полиции. Найти правильного человека и рассказать правильную историю.
С ее заляпанным кровью свитером, грязными легинсами и волосами, наводящими на мысль о том, что ей в физиономию нацелили воздуходувку для опавших листьев, внешний вид Линдси покажет миру, что ей и вправду пришлось несладко.
По крайней мере, дождь начал понемногу утихать.
– Помогите! Помогите! – повторила она самой себе в порядке тренировки, пока шла к двери.
Такое тоже уже было.
В ту ночь, когда произошла автомобильная авария. Линдси, Шоу и Ларк вернулись в свой домик, переоделись в чистую одежду и взяли себя в руки. А затем отправились в офис «Уайлдвуда».
«Миссис Гримуолд! Мы не видели Шейн с обеда. Не знаю, стоит ли мне что-то говорить. Но… но… мы так волнуемся! Она как-то говорила, что вожатые оставляют ключи от своих машин на стоянке для персонала. Шейн из приемной семьи. Она сказала, что никогда еще нигде не была, и… в общем… из моей сумочки пропали деньги. И она сказала, что хочет скататься в город».
Все, что Линдси тогда сделала, – это рассказала всем то, что они хотели услышать. Она не заставляла шерифа арестовывать Копински. Она не входила в состав жюри присяжных.
Сделав глубокий вдох, Линдси вышла в прихожую. На замке загорелся зеленый огонек. Она потянула за ручку, собираясь выйти в холл.
И как только дверь распахнулась…
Линдси сразу же поняла, что у нее серьезные неприятности.
Что все кончено.
Кто-то повесил прямо перед дверью квартиры большое зеркало в позолоченной раме. Она сразу узнала его. Это было зеркало из гостиной Марго Арчер. На секунду Линдси показалось, будто она падает. Как будто это она, а не Марго, упала с лестницы. Как будто это она летела вниз, хватаясь за все, что могло бы остановить ее падение.
Ее отражение в зеркале… Линдси выглядела там как чудовище. И дело было не только в том, что она была вся в крови Футбольного Папаши. И не только в торчащих во все стороны волосах. Было что-то еще, что-то ужасное в выражении ее лица. Она знала, что глубокие морщины, избороздившие его, мешки под глазами, призрачная пустота в глазах, потускневших, словно подгнившие оливковые косточки, уже никогда не исчезнут.
Дэвид хотел поквитаться, и он это обязательно сделает.
Руки у нее дрожали, когда Линдси шла через холл к лифту. Повсюду, куда бы она ни повернула голову, на стенах висели фотографии Дэвида. Дэвид в детстве, играющий между рядами виноградных лоз в поместье… Подростком на светских вечеринках… На свадьбах, выпускных, похоронах…
Лица на всех фото были стерты.
– Кто… кто это сделал? – выкрикнула Линдси.
Хотя она уже знала.
– Дэвид! – крикнула она, и ее слова эхом отразились от белых мраморных стен.
«Я даже не позволю тебе вспоминать меня». Вот что он тогда сказал.
Линдси начала дрожать, продолжая идти.
– Дэвид! Пожалуйста!
Она прошла мимо выпускных фотографий Дэвида, обрамленных в рамки, задержав взгляд на той, что, как она помнила, было его последним фото, сделанным в поместье Арчеров. В его поместье. Линдси сделала ее «Полароидом» из окна своей комнаты. Он загружал остатки своего багажа в микроавтобус одной из служб трансфера из аэропорта.
Дэвид забрал с собой все. Даже ее собственные воспоминания.
Потом Линдси подошла к серии фотографий, которые не смогла опознать – Дэвида в каких-то незнакомых местах, – и, вздрогнув, поняла, что видит то, чем он занимался все эти годы с тех пор, как оставил ее. Дэвид в каком-то палаточном лагере… На палубе грязного грузового судна… На мощеных улицах какого-то европейского городка, на фоне здания цвета мороженого, залитого солнцем… И она не могла видеть его лица. Не могла понять, радовался он тогда или грустил, думал о ней или о чем-то еще.
Линдси была уже совсем близко от лифта и совершенно забыла о хорошо отрепетированной речи, которую планировала произнести перед властями. Все, на что она оказалась способна, это всхлипнуть и прошептать:
– Дэвид… Дэвид…
И тут заметила последнюю фотографию. Та была просто огромной и занимала почти всю стену. Это был снимок ее собственного дома. И сделан он был совсем недавно. Только в марте они отремонтировали эту дверь с витражным стеклом и заменили деревянную дранку на крыше.
Дэвид стоял спиной к камере. Его темные волосы слегка поседели, но осанку нельзя было спутать ни с чем.
«Видишь… Я мог бы прийти к тебе. Если б я хотел тебя, я бы пришел».
Вот что он говорил. Он стоял там. Прямо на ее улице. Прямо под ее окном. И не постучал в дверь, и не помахал рукой, и не позволил ей даже мельком взглянуть на него, и даже сейчас она не могла его увидеть. Узнать, что он думает о ней или ее жизни.
Охваченная желанием, которое никогда не будет удовлетворено, Линдси сорвала фотографию со стены и разорвала ее в клочья, завывая:
– Дэвид! Дэвид!
Потом, спотыкаясь, добралась до лифта и нажала на кнопку «вниз».
Ничего не произошло. Линдси все продолжала безуспешно тыкать в нее.
Двое крупных мускулистых мужчин в черных джинсах и футболках с надписью «ОХРАНА» вышли из-за угла и встали по бокам от нее.
– Произошел… несчастный случай… – Линдси запнулась.
Лица охранников оставались холодными и бесстрастными. Один из них протянул руку и нажал на стрелку «вверх». Та осветилась.
– Время для финала, миссис Томсон, – ледяным голосом произнес второй охранник.
Эмили заставила себя вернуться к дверям здания, обойдя тело Мичема. Выпустила по ним оставшиеся пули в последней отчаянной попытке сбежать. Это не помогло. Она была недостаточно хорошим стрелком, чтобы несколько раз попасть в одно и то же место, и хотя стекло треснуло, но все-таки не разбилось.
Выронив «Глок», она оттолкнула его подальше от себя, и пистолет, вращаясь, со стуком отлетел в сторону.
Со звоном в ушах и дрожью во всем теле Эмили на четвереньках поползла по мраморным плиткам прочь от безжизненного тела Отельера, лежащего перед входом на лестничную клетку, стремясь убраться от него как можно дальше. Окончательно обессилев, она упала на пол перед лифтом, свернувшись калачиком и судорожно всхлипывая. Но все равно подумывала о том, чтобы заставить себя обойти вестибюль и проверить все остальные двери. Однако если в «Пейбэк продакшнс» заморочились созданием целой серии картин с ее лицом на них, то наверняка проследили и за тем, чтобы надежно запереть все выходы.
Даже с того места, где она находилась, ей были хорошо видны забрызганные кровью главные двери.
Эмили Шоу стала убийцей.
Она даже не знала, как долго пролежала там, прижавшись щекой к холодному мрамору. Через некоторое время сумела подняться на четвереньки, и ее вырвало. Ее даже не волновало, куда попала рвота. Едкая, пахнущая кислотой коричневая слизь потекла по рубашке. Дыхание вырывалось судорожными вздохами.
Когда ее уши вновь обрели слух, первое, что она услышала, было…
«Лифт идет наверх».
Электронный голос еще раз произнес эти слова.
Послышался мелодичный звон, и двери открылись.
«Лифт идет наверх».
Господи-господи-господи-господи…
– Так что, этот чертов лифт опять заработал? – выкрикнула Эмили. – Долбаная ты сука! Долбаная сука!
Ответа не последовало. Она сомневалась, что кто-нибудь вообще ее слышал.
Двери лифта открылись, а затем снова закрылись.
«Лифт идет наверх».
Дрожа и дважды чуть не упав, Эмили поднялась на ноги и вошла в кабину.
Ей даже не пришлось ни на что нажимать – та устремилась вверх сама собой.
На миг Эмили задумалась, куда же направляется. Но какое, к чертям собачьим, это имело значение? То, что последует дальше, уже никак не изменить. Она только что хладнокровно застрелила человека. Но ей пришлось это сделать. Ничего другого не оставалось. Шериф все равно не отстал бы от нее. Он был крупней и сильней и гнался за ней по пустынной лестнице запертого здания.
Однако убила она не какого-то случайного мужчину, угрожавшего ей. Нет. Она убила человека, у которого отняла все его сбережения. Человека, который мог погубить ее, рассказав о том, что произошло в лагере «Уайлдвуд». Все было идеально подстроено. Ее босс всегда клеил женщин на инвестиционных конференциях. Организаторам этого шоу не составило бы труда свести его с этой дурочкой, женой Мичема. Ловушка, которая сработала бы только в том случае, если б Эмили заглотила наживку и начала воровать.
Она просто не могла этого не сделать.
О да… У Эмили Шоу всегда не было иного выхода. Кроме как украсть. Соврать. Убить.
И теперь она заплатит за все это.
Лифт замедлил ход и остановился. Когда двери опять открылись, Эмили обнаружила, что смотрит в лицо, которое никогда больше не ожидала увидеть.
Линдси, мать ее, Блэкстоун!
Клэр села за стол, за которым совсем недавно сидела Блэр Зальцбург, и позволила службе безопасности провести Общественницу и Финансистку в пентхаус. Зрители всегда с нетерпением ждали развязки. В этом смысле Клэр ничем не отличалась от остальных и, после всего, что произошло в «Кристо», поняла, что в ее истории всегда недоставало последней главы. Под названием «Правосудие».
Дождь прекратился.
Правда заключалась в том, что Клэр не знала, что она скажет Линдси Блэкстоун и Эмили Шоу. Она наблюдала за ними в этом здании в течение нескольких недель. Обе вроде не испытывали никаких угрызений совести. Или даже не были способны испытывать такие чувства.
Ей следовало бы знать, что Общественница попытается взять инициативу в свои руки. Появившаяся в дверях женщина выпрямилась и медленно прошла через фойе к столу.
– Мисс Фаррадей, я полагаю, – произнесла она скрипучим голосом.
При виде свитера Общественницы, испачканного кровью Футбольного Папаши, Клэр ощутила укол вины.
– Миссис Томсон? – тихо отозвалась она.
Общественница определенно изменилась с тех пор, как появилась в «Кристо». И дело было не только в том, что с нее напрочь слетел ее прежний лоск. У миссис Томсон был вид человека, окруженного призраками, воспоминаниями и тенями неудовлетворенных желаний.
– Что бы вы ни собирались сделать, это не изменит того, что случилось с вашей семьей, – сказала Общественница.
Вдалеке послышался слабый вой полицейских сирен.
– Что бы вы ни собирались сказать сейчас, это не изменит того, что случится с вами, – парировала Клэр.
Финансистка вошла в комнату, то и дело бросая взгляды в сторону фойе, по которому расхаживали сотрудники службы безопасности. Она тоже была вся в крови и грязи, волосы у нее прилипли к голове от пота. Когда Финансистка обхватила себя руками, деньги, которые она прятала в лифчике, хрустнули и смялись. Она прислонилась к стене.
– Я так сожалею… Я… я…
Она оперлась рукой о стену, чтобы успокоиться.
– Мы можем договориться. На любых условиях. Как вам только будет угодно. У Блэкстоун есть деньги.
Подражая Блэр Зальцбург, Клэр похлопала по папкам на столе:
– Согласно вот этому, миссис Томсон потратила на производство этого шоу все, что осталось от состояния семьи Арчеров.
Лицо Финансистки злобно исказилось.
Общественница с отвращением фыркнула:
– Ты хочешь попытаться отправить меня в тюрьму за преступления, которых я не совершала?
Клэр уронила руки на стол.
– Вы всегда можете понести ответственность за преступления, которые вы и на самом деле совершили.
– Мне нельзя в тюрьму… Прошу вас! – воскликнула Финансистка.
Общественница подошла ближе, встала за креслом, стоящим напротив стола Клэр, и положила руки на мягкую спинку.
– Послушай меня… Убийцей может стать кто угодно. Все лгут. Ты представляешь себе мир как череду жизненных выборов.
Вой сирен становился все громче.
Клэр откинулась на спинку кресла. Охранники подошли ближе к двери гостиной, внимательно наблюдая за происходящим.
Общественница тем временем продолжала:
– Когда я была маленькой, дорога к винодельне была обсажена итальянскими кипарисами. Морской бриз так долго клонил их в одну сторону, что они выросли по направлению ветра. Таковы и люди. Они растут по ветру. Навстречу солнечному свету. Всех нас долго холили и лелеяли, как эти деревья, пока мы не превратились в нечто искусственное и аккуратно подстриженное. Посмотри, что ты здесь устроила… Ты создала определенные условия и наблюдала за тем, к чему приведет. Ты – ветер. Мы с тобой совершенно одинаковые. Мы такие, какими создал нас мир.
В груди Клэр разгорался огонь, но она не хотела доставлять удовольствие Общественнице, выдавая свои чувства. Это был ее финал, и она не собиралась упускать контроль за происходящим.
Клэр сложила руки домиком перед собой.
– Линдси-Мари Блэкстоун-Томсон и Эмили Шоу… За убийства Дэниела Фаррадея, Энни Фаррадей и Беатрис Фаррадей я приговариваю вас к пожизненному заключению.
Мы ждем в машине, пока не наступит тот самый момент. Когда пройдет ровно двадцать лет с того дня и до той минуты, когда меня арестовали за ту аварию.
Затем Дэвид берет меня за руку, и мы поднимаемся на борт частного самолета. Он легонько целует меня в губы, помогая устроиться в кожаном кресле. В передней части самолета стюардесса открывает бутылку шампанского и готовит две «Мимозы».
– Куда мы летим? – спрашиваю я у него, когда самолет начинает разгоняться.
Дэвид улыбается и смотрит в ночь за окном, взгляд его скользит по полоскам голубых огоньков, направляющих самолет.
– Обратно туда, где все это началось, – говорит он мне.
А потом поворачивается ко мне, и его глаза встречаются с моими, отчего по телу у меня пробегает дрожь.
Я киваю.
– И кем мы будем, когда доберемся туда?
Он берет меня за руку.
– Кем только захотим.
Поцелуй, который Дэвид запечатлевает на моих губах, теплый, как обещание лета. Новый человек, которого он держит в своих объятиях, мечтает о будущем за пределами арктических равнин холодного как лед возмездия. Мечтает быть истинно живым и гореть любовью, страстью и амбициями. Опустошить чашу своих старых воспоминаний и наполниться новым опытом.
Да, Шейн Копински лежит в могиле, а я жива.
Очень даже жива.
Я улыбаюсь ему, но говорю:
– Я никогда не хотела совершать преступление, за которое отбыла свой срок. Я хотела мести. Сейчас я хочу только тебя.
Дэвид бросает на меня взгляд, от которого меня опять бросает в сладкую дрожь.
– Наша любовь и есть наша месть.
Режиссерский сценарий – Клэр Фаррадей
Заметки по сюжету – Неделя Четвертая – концовка
«И когда вы умножаете моления ваши, я не слышу: ваши руки полны крови»[59].
Вот что я скажу полиции:
Исход таков:
Футбольный Папаша – мертв. Убит Линдси Блэкстоун.
Финансистка – арестована. Находится в Бедфорд-Хиллз в ожидании суда.
Отельер – мертв. Убит Эмили Шоу.
Общественница – арестована. Вы бы видели выражение ее лица, когда ей было отказано в освобождении под залог. Жаль, что я не смогла это заснять. Тоже в Бедфорд-Хиллз в ожидании суда.
Доктор – мертв. Уильям Борегард закрыл камеры в своей квартире, так что видеозаписи его смерти не имеется.
Шефиня – Лара Ларк покинула здание во время хаоса последнего съемочного дня. Мы не знаем, куда она девалась.
Готовить программу к эфиру считаю нецелесообразным.
Клэр остановила машину на парковке мемориального кладбища Гринлон, впервые со дня похорон появившись здесь, чтобы навестить могилы своей семьи.
Времени прошло порядком.
Завибрировал ее телефон, и она глянула на экран. Это было уведомление одного из новостных сайтов. Общественница и Финансистка были только что осуждены за убийства, произошедшие в «Кристо». Шефиню предположительно по-прежнему разыскивала полиция. Поскольку в шоу предусматривался победитель, им и оказалась Шефиня. Которая скрылась с призом в миллион долларов.
Клэр сомневалась, что полиция когда-нибудь найдет ее. Внимание всего мира было приковано к жене финансового олигарха, обвиняемой в том, что она заманила своих врагов на верную смерть в невероятно роскошную высотку нью-йоркского Миллиардерского ряда. Линдси-Мари Томсон и Эмили Шоу теперь навеки станут героинями подкастов в интернете.
Клэр выключила телефон и поспешила в контору кладбища, стремясь поскорее укрыться от стужи зимнего бостонского дня.
– Эй? – позвала она.
Дверь открылась в приемную, заставленную кремовыми диванами, где стоял большой телевизор, настроенный на канал «Фокс ньюс». Симпатичный телеведущий брал интервью у Аннабет Харрисон.
– Итак, давайте поговорим о вашей новой книге, – говорил мужчина на экране, – под названием «Совершеннейший супруг, совершеннейший незнакомец», в которой вы рассказываете о том, каково это было – не только пережить потерю мужа, но и смириться с тем фактом, что большая часть вашей совместной жизни была основана на лжи. Не могли бы вы рассказать нашим…
Жена Футбольного Папаши очень неплохо зарабатывала на продаже книг и гонорарах за выступления на мероприятиях консерваторов.
Поборов желание закатить глаза, Клэр двинулась дальше в сторону кабинета, обставленного странной смесью бархатной антикварной мебели и письменных столов, которые могли быть куплены в «ИКЕА». За стойкой администратора стояла сотрудница кладбища, женщина в струящемся черном платье.
– Мисс Фаррадей? Здравствуйте, – сказала она с любезной улыбкой.
После чего жестом пригласила Клэр подойти ближе. Та поправила свою сумочку и подошла к стойке.
Администраторша извлекла бумажную карту и выдернула из темного узла волос на макушке карандаш.
– Итак, – произнесла она, постукивая им по изображению офиса, – мы сейчас вот здесь. – Затем провела концом карандаша по лабиринту дорожек, раскинувшемуся по обширной территории. – А ваша семья вот тут. Участок пять-ноль-два.
Клэр взяла карту, поблагодарила женщину и повернулась, чтобы уйти.
– Ах да, мисс Фаррадей! – позвала ассистентка. – А как же вот это?
После чего протянула Клэр маленький букетик розовых маргариток, перевязанный белой атласной лентой.
– Сегодня четверг.
– Четверг? – повторила Клэр.
Продавщица просияла.
– Ваши цветы. Которые вы присылаете для Беатрис каждый четверг.
Увидев смущенное выражение лица Клэр, женщина добавила:
– Разве нет?
– О, да. Конечно, – быстро ответила Клэр, не желая вызывать подозрений.
Улыбка женщины стала еще шире.
– Да… Мы каждый раз ждем, когда их привезут. Каждую неделю, в течение уже двадцати лет. Вы так заботливы… – Тут ее улыбка погасла. – Детские могилы… с этим и вправду нелегко смириться, даже для нашего персонала. Это такого рода потеря, которая кажется особенно несправедливой. И какое же облегчение сознавать, что о бедном ребенке всегда помнят…
Клэр сморгнула слезы.
– Да, – сказала она. – Это и в самом деле было несправедливо.
В течение всех этих двадцати лет Шейн Копински отправляла цветы на могилы семьи Фаррадей. Она никогда не забывала Крошку Би.
Клэр вернулась к своей машине и быстро проверила телефон. Там были еще десятки текстовых сообщений. Предложения о работе. Просьбы об интервью. Дэвид Арчер хорошо постарался, заметая ее следы. Чтобы все выглядело так, будто в роли ведущей этого несостоявшегося реалити-шоу она оказалась по чистой случайности.
Клэр проигнорировала все эти сообщения. Благодаря деньгам, полученным от «Пейбэк», можно было не спешить устраиваться на работу. Она не была уверена, что когда-нибудь захочет рассказывать о событиях в «Кристо». Впервые будущее предстало перед ней в виде чистого листа. Отныне она смотрела вперед, а не назад.
Убрав телефон в сумочку, Клэр завела машину и поехала к тому месту, которое ассистент отметил на карте. Потом двинулась пешком по снегу, тихонько поскрипывающему под сапожками. Серое овальное надгробие ее сестры выглядывало из белой поблескивающей горки, надутой ветром.
Клэр осторожно положила маргаритки на лед перед могилой своей сестры. На миг задумалась, а затем сняла браслет и аккуратно положила его на камень рядом с цветами. Наконец-то она была готова.
Беатрис Луиза Фаррадей
Любимая дочь и сестра
Наконец-то Клэр смогла избавиться от всей печали и боли, вырвав эти эмоции из своего сердца, и все, что осталось, – это благодарность за любовь, которую она тогда испытывала, пусть и недолго. Ее воспоминания принадлежали только ей одной, и она всегда будет хранить их близко к сердцу – медвежьи объятия отца, легкие поцелуи матери и хихиканье Крошки Би.
Тот мост остался позади – для всех.
Наконец-то и Клэр оказалась на другой стороне.