…Полдня мы изнывали в очереди, чтобы подать заявление. Коридор загса был переполнен, стульев на всех не хватало, и некоторые невесты сидели на коленях у женихов. Такое же столпотворение наблюдалось только в районной поликлинике во время эпидемий гриппа, да еще, пожалуй, в КВД.

– А к вам в «Чародейку» завзаги разве не ходят? – спросил я.

– Кто-о?

– Заведующие загсами?

– Может, и ходят в женский зал. Надо было у девчонок спросить. Я же не знала, что сюда такой лом. Приспичило, видно. Осень – пора свадеб.

С нами в очереди томилась в основном молодежь, даже совсем желторотая, недавние десятиклассники, набедокурившие, видно, после выпускного вечера. Другие причины для таких ранних браков мне в голову как-то не приходили. У иных невест, если приглядеться, угадывались животики, тщетно скрываемые широкими фасонами. Наш семинедельный зародыш еще никак не повлиял на спортивную фигуру Инны, щеголявшей в приталенном австрийском платье из сотой секции ГУМа.

Она достала из сумки «Юность» и углубилась в чтение. Я же, отдыхая от учебников и конспектов, с интересом разглядывал товарищей по скорому семейному счастью. В душном и узком предбаннике Гименея было, как говорится, каждой твари по паре. Узаконить отношения стремилась не только молодежь, но и зрелые граждане, среди вчерашних школьников они напоминали поношенную, хотя и начищенную до блеска обувь на одной магазинной полке с новенькими штиблетами.

Больше всего недоуменных взглядов досталось конопатой девчушке, она шла замуж за пузатого краснорожего дядьку лет пятидесяти. Судя по длинным волосам, кожаному пиджаку и джинсам-варенкам, едва вошедшим в моду, он принадлежал к видным представителям советской творческой интеллигенции, носил для конспирации темные очки, хотя постоянно снимал их, надеясь, что его все-таки кто-нибудь да узнает, однако народ подобрался невежественный и лишь косился на соплюшку, готовую прыгнуть в койку к старперу. Я толкнул в бок Абросимову и кивнул на занятную пару.

– А может, он безумно талантлив? – шепотом предположила Стригунья.

– Я тебя умоляю! На рожу посмотри! Что читаешь?

– «ЧП районного масштаба».

– Ну и как?

– Да так себе. Райкомовские дрязги. У нас в «Чародейке» страсти покруче будут.

В ожидании я рассеянно листал свой новенький краснокожий паспорт с большим золотым гербом на обложке.

Страницы для особых отметок были еще чистые, если не считать прописки и штампа о воинской обязанности. Уходя в армию, я сдал в военкомат документ старого образца: на темно-болотной обложке едва виднелся небольшой черный герб СССР, а внутри затерялся маленький снимок с белым правым уголком, чтобы лучше читалась фиолетовая печать. Когда мне стукнуло 16 лет, как раз ввели новые «аусвайсы», но будущим призывникам вручали старье, видимо, экономя дефицитные бланки: попробуй охвати сразу такую ораву – 250 миллионов! Зато Парфенова хвасталась передо мной своей «краснокожей паспортиной» с большой фотографией, под которой стояла ее старательная, с завитушкой, подпись. В юности мне почему-то казалось, что у женщин с каллиграфическим почерком и личная жизнь должна быть такой же безукоризненной. Боже, как я ошибался!

Фото для документа моя однокурсница сделала, как и положено, в 16 лет, в ту дивную пору, когда глянец молодости красит даже самые невзрачные мордашки, давая краткий шанс на личную жизнь, а броская от природа Мила была на этом снимке ослепительно, невероятно хороша! Ну, демон чистой красоты! В следующий раз Парфеновой предстояло щелкнуться на документ, достигнув двадцати пяти, примерно в эти дни, когда я томился в предбаннике Гименея: она была немного старше меня и всячески из-за этого надо мной подтрунивала.

«Интересно, а как сейчас выглядит Мила?» – подумал я и покосился на Стригунью.

– Если ты еще не готов, можем перенести или вообще отменить… – шепнула мне Абросимова, каким-то невероятным женским способом догадавшись, что я вспоминаю Парфенову.

– Не говори чепуху! Подумай лучше, где свадьбу играть будем?

…Я перешел на спортивную ходьбу. Войти в дом, «дыша, как дырявый мешок» (Николай Тихонов), – непростительная ошибка, и наблюдательная Инь сразу заподозрит умысел, а все должно выглядеть легко, просто, естественно, как порыв тюлевой занавески на сквозняке. Тут важна каждая мелочь. Ты, жалкий полупенс, возмечтал без проволочек вовлечь в интим собственную жену, чьим естеством пренебрегал так долго, что она уже, верно, смирилась, оценив выгоды жизни без встрясок почтенной плоти, требующей к себе музейного уважения.

…Наконец мы с Инной вошли в долгожданный кабинет. Строгая тетка с халой на голове посмотрела на нас так, словно мы своими пустяками отвлекаем ее от важнейшего дела, мол, все люди как люди, а этим приспичило жениться, будто нельзя и без штампа перепихнуться! Проверяя наше заявление, она произнесла скороговоркой: если хотим расписаться в пятницу или субботу, ждать придется три месяца, если в другие дни – два, а если согласны на понедельник, день тяжелый, всего полтора.

– Давай в понедельник? – предложил я.

– Давай, – кивнула моя невеста. – Где наша не пропадала!

– Если передумаете, поставлю в самый конец очереди! – предупредила регистраторша.

– Не передумаем!

– Тогда другое дело! – Ее накрашенные губы доброжелательно исказились, но через мгновенье лицо снова отвердело, словно чиновнице по протоколу разрешалось расходовать на каждую брачующуюся пару не больше одной улыбки. – Распишитесь и получите!

Она выдала приглашение в салон для новобрачных – глянцевую складную картонку: на наружной стороне была изображена свадебная тройка, а внутри указаны адреса точек и перечислены товары, которые можно приобрести за наличный расчет. Тоже, конечно, дело хорошее, но главное – там отпускались обручальные кольца, большой по тем временам дефицит: народ печенкой чуял ползучую инфляцию и жадно сметал всякое золотишко. Для контроля и учета взятый товар погашался маленьким штампиком, и, скажем, купить четыре ювелирных изделия вместо двух положенных было невозможно. Власть дотошно и решительно боролась со спекулянтами, чтобы через пять лет отдать им на поток и разграбление всю страну от Бреста до Курил, от колбасных заводиков, трикотажных фабрик до металлургических гигантов. И этим она была похожа на девицу, которая истошно берегла свою невинность, избегала даже поцелуев и смелых касаний, а потом враз пошла без оглядки по кабакам и притонам.

В салоне для новобрачных на проспекте Мира мы оторвали для меня хороший польский костюм фирмы «Элана», кстати, недорогой, рублей за восемьдесят, румынские ботинки, темно-вишневые, с модными бульдожьими мысками, две сорочки – белую и голубую, трусы, майки, эластичные носки, постельное белье… Роскошный галстук от Диора мне заранее вручил Шуринов, Мстислав Егорович незадолго до того праздновал юбилей, и генералу нанесли гору подарков, а он, всю жизнь проходив по форме, терпеть не мог на шее ничего, кроме нательного креста.

Рачительная Инь платье себе шить не стала, а взяла наряд напрокат – тогда это было еще в диковинку. Одна девчонка из «Чародейки» дала телефон ушлой армянки Гаянэ, та скупала после торжеств у бывших невест их одноразовую роскошь, отправляла в чистку, устраняя следы гульбы, а потом сдавала за немалые деньги новым счастливицам, мечтающим найти в браке то, чего там нет и быть не может. Приехав к ней в Бескудниково, мы обнаружили три комнаты, завешанные в два яруса платьями на любой вкус и кошелек, были там даже красные, черные, желтые и розовые наряды для экзотов. Отдельно красовались американские свадебные бикини для марьяжа на яхте в открытом океане. Как они попали в патриархальный Советский Союз – неясно…

– Откуда? – изумился я.

– С Майами.

– Каким же образом?

– Ну, армяне-то везде живут, – таинственно улыбнулась Гаянэ.

Инна долго выбирала наряд и аксессуары, хихикала, шепталась с подпольной коммерсанткой, потом скрылась в примерочной, оборудованной в ванной, а когда вышла, я обомлел: она потрясающе выглядела в этом кружевном чуде, сшитом в спецателье по американской выкройке и картинке из каталога. Вместо фаты Стригунья надела чуть набекрень, как Орлова в «Веселых ребятах», белую атласную шляпку с золотой вуалью – последний писк моды. Чтобы не травмировать жениха перед первой брачной ночью, Инь утаила, во сколько обойдется прокат платья. Покружившись перед зеркалом, Абросимова ушла разоблачаться и вскоре вызвала меня:

– Сев, помоги расстегнуть!

– Где? – с просил я, входя.

– Дверь прикрой! Показываю специально для тех, до кого долго доходит!

Она вскинула пышную юбку, и я на мгновенье увидел шелковый пояс, белые чулки на затейливых резинках, как у кокоток в «Лимонадном Джо», и курчавый бермудский треугольничек, в котором мне предстояло тонуть, пока смерть не разлучит нас…