…Я устремился к дому, гонимый «медом воспоминаний», вызывая на себя остервенелый собачий лай.

– Гавкайте, пустобрехи, завидуйте нам, людям, наделенным великим даром всесезонной любви!

Наверное, впервые за много лет я снова возжелал Инь, как жену ближнего, а не свою законную и потому малоинтересную половину. Перед глазами наяву встали медовые месяцы, когда еженощно открываешь в женском естестве, нежно тебе доверившемся, все новые, новые и новые сокровенные секреты, невероятные, невыразимые… И не важно, что под халатиком с двумя веселыми драконами теперь скрыта уже не девичья молочная спелость, не тугая грудь с набухающими, как весенние почки, сосками, не чуткое велюровое лоно, влажнеющее от нетерпения, а то, во что жестокая природа превращает самое прекрасное тело, имеющее срок годности, как и все на свете, – даже солнце. Но это ерунда, ведь в глазах преданного мужчины ветшающая плоть верной подруги подобна лицу египетской мумии, облагороженной золотой маской вечно памятной юности.

Инь по натуре всегда была снисходительна и терпелива, но если уж обижалась, то сердилась долго и самозабвенно, становясь безответно-холодной, как заливная треска, и вернуть ее в состояние взаимности было не так-то просто. Со временем я открыл два надежных способа. Первый – надо решить какую-нибудь сложную, застарелую семейную проблему, казавшуюся неодолимой. В прежние годы, скажем, сделать ремонт в ванной. А сейчас, например, добежать, войти и громко объявить:

– Инь, я нашел деньги и заплатил за эту чертову землю. Она теперь наша. Забудь!

– А Зинкин долг? – спросит она, оттаивая, как замороженная куриная ножка в микроволновке.

И в то мгновение, когда ее нахмуренные брови взлетят от изумления к челке, а в глазах вспыхнет радостное уважение к добытчику, ты получаешь прощение и, следовательно, доступ к телу. Но такого джокера у меня в рукаве сегодня нет… Есть и второй способ, не такой затратный, но требующий творческой выдумки: обиженную Инь надо любым способом рассмешить. Как бы ни велика была моя вина, как бы жена ни злилась, если мне удавалось вызвать хотя бы тень улыбки на ее лице, посуровевшем, казалось, навсегда, скорое прощение в чувственных формах – дело техники. Но как ее рассмешить сегодня – это вопрос!

…На следующий день после грехопадения я встретил Инь возле служебных дверей «Чародейки», выходивших на зады Нового Арбата в путаницу старинных переулков. На ней, как сейчас помню, был темный брючный костюм, волосы она гладко причесала, собрав в пучок, и всем своим видом давала понять, что не имеет никакого отношения к той женщине, с которой мы вчера… Возможно, передо мной стояла ее целомудренная близняшка, не позволяющая себе, в отличие от сестры, никаких вольностей с мужчинами. Как это там у Евтушенко: «В твоих глазах – насмешливость, и в них приказ – не смешивать тебя с той самой, бывшею, любимой и любившею…» Большой талант, доставшийся пижону.

– А, это ты… – Инна словно не сразу меня узнала. – Привет! И что ты здесь делаешь? Мы вроде не договаривались…

– Здрасте, забор покрасьте! Мы же хотели подать заявление… – Я похлопал себя по боковому карману, мол, у меня теперь есть паспорт. Я его получил как раз накануне.

– Разве? Уже поздно…

– Тогда поехали к тебе… – жалобно попросил я.

– Вот еще! Хорошенького понемножку. Даже не мечтай! – Она увернулась от попытки ее обнять. – Сначала ты сдашь хвосты, восстановишься, устроишься на работу… А там видно будет.

– Это жестоко!

– Согласна. Но другого пути нет. Интенсивная половая жизнь ослабляет мозг, я где-то читала… А потом Екатерина Ильинична будет говорить, что из-за одной стервы ты вылетел из института, а из-за другой не смог доучиться. Я хочу оставить хорошую память в твоей семье. За работу, товарищ!

– Я предлагаю более гуманную схему.

– Готова обсуждать.

– После каждого сданного хвоста мы с тобой встречаемся и…

– Сколько у тебя хвостов?

– Семь, кажется.

– Многовато, но ничего не поделаешь. Согласна.

– А сегодня?

– А сегодня, друг мой Сева, мы в любом случае гуляем по Москве и дышим воздухом, любуемся красотами. Можно зайти в кафе, меня клиенты забросали чаевыми.

– Наверное, ты им нравишься?

– Разумеется.

На следующий день я засел за учебники и конспекты, позаимствованные у Шурина, и дело пошло. Видно, за два года в моей голове произошла заметная утруска и усушка знаний, образовавшиеся пустоты легко заполнялись новой информацией. Кроме того, в армии я прочитал немало книг из программы. А возможно, причиной усваивания материала была сублимация полового влечения, способная творить чудеса. Иногда я отрывался от страницы и видел перед собой Инь, раскинувшуюся на белой простыне во всей своей призывной наготе, и был только один способ сделать это видение осязаемым – с дать очередной хвост. Свалив самую трудную и застарелую задолженность – историческую грамматику, я появился у служебного входа с цветами и показал Стригунье зачетку с оценкой «хор».

– Тебе повезло. Родители опять на даче. Но по пути заедем в аптеку – у меня опасные дни.

– А как ты определяешь? – уточнил я, припоминая, что и Парфенонова тоже все время что-то высчитывала, заглядывая в календарик.

– Про это вам, мальчикам, знать не обязательно…

Абросимова скромно осталась снаружи, а я по-хозяйски зашел в аптеку, отыскал в самом углу длинной витрины квадратные пакетики с розовой надпечаткой: «Презерватив резиновый, тип А, № 2, Баковский завод резиновых изделий», заплатил 8 копеек, взяв с запасом четыре штуки. Юная продавщица, тщательно заворачивая стыдный товар в бумагу, напустила на лицо лукавое отчуждение.

– А новых разве не было? – разочарованно спросила Инь, когда я по секрету показал ей покупку.

– Каких еще новых?

– Ну да, они же появились, когда ты был в армии. Комплект – десять штук. Проверены ультразвуком. Прочные. Но их поэтому быстро разбирают. Надо было у девчонок импортные взаймы попросить. Ладно, рискну здоровьем!

– Других не было, только эти… – ответил я, задетый осведомленностью моей подруги в вопросах предохранения, но виду не подал.

Разницу между обычным и защищенным сексом я сразу ощутил, оценив точность поговорки, ходившей в народе: заниматься любовью с резинкой – то же самое, что нюхать розу в противогазе. И вдруг, когда мы с Инь в бурном единодушии сотрясали хлипкую тахту, ко мне вдруг вернулась острота сокровенного осязания, но смог я проверить страшную догадку, лишь исчерпав положенные содрогания. Так и есть: «изделие № 2» было на месте, но превратилось в лохмотья. Как тут не вспомнить златописца Котомкина:

Ненасытны и неукротимы,

Мы подруг не умели беречь:

Сперма хлипкие презервативы

Разрывала, как будто картечь!

– Что там еще такое? – из партера тревожно спросила Инь.

– Порвался, гад!

– Что-о-о! Я тебя кастрирую-ю-ю! – Она млечной молнией метнулась в душ, долго шумела водой, потом звонила подруге, консультируясь, искала по полкам спринцовку и лимонную кислоту, затем снова закрывалась в ванной.

– Может, обойдется? – виновато спросил я, когда она сердито одевалась.

– Будем надеяться.

Но Стригунья, несмотря на тот прискорбный случай, держала свое слово: после ликвидации очередного хвоста мы встречались и ныряли в постель, как в экваториальные глубины, населенные диковинными существами, в которые, сплетаясь, превращаются мужчина и женщина, охваченные страстью. Моя подруга теперь приносила импортные изделия в ярких, конфетных упаковках. Они были такие прочные и эластичные, что их, наверное, можно было использовать для упражнений вместо эспандера. Сначала мы делали это у Инь, потом, проводив моих предков в Кисловодск, на квартире у меня, однажды выручил Котомкин, отправив родителей в театр.

В итоге, когда в листве московских берез забрезжила желтизна, я предъявил Стригунье справку о зачислении на вечернее отделение и новенькую трудовую книжку с первой записью о том, что я принят на работу в ШРМ № 27 в качестве учителя русского языка и литературы: однокурсница профессора Богохульского была директором школы рабочей молодежи, и ей срочно понадобился словесник взамен преподавательницы, ушедшей в декрет.

Инь в свою очередь показала мне направление на искусственное прерывание беременности «по анатомическим показателям» в роддом имени Грауэрмана, что в пяти минутах ходьбы от «Чародейки», где стригся тамошний главный врач.

– Ты ненормальная? – с просил я.

– Да, там тоже сказали, что первую беременность лучше не прерывать.

– Ну так и не прерывай! – воскликнул я, предчувствуя себя отцом. – Идем в загс!

– Ну, если ты, Сева, настаиваешь… – усмехнулась она.