Я вышел из электрички на платформу, бросил в урну использованную маску и с наслаждением, полной грудью вдохнул неизъяснимый воздух осеннего вечера. К ночи немного похолодало. На черном небе мерцали звезды, похожие на рассыпанную алмазную крошку, но попадались и каратники. Примятая сбоку Луна желтела над Лысой горой. Я вспомнил, как в детстве меня учили определять фазу. Если месяц развернут влево, вроде первой закорючки прописной буквы «Ж», это означает «Жизнь» и Луна растет. Когда же серп смотрит вправо, как буква «С», – это «Смерть», следовательно, мы имеем фазу убывания. Сегодня вмятина слева. Да здравствует жизнь!

В округе пахло сожженной листвой. Почему-то смолоду осенняя гарь настраивает меня на романтическую грусть. Из черных приусадебных зарослей поднимались ломаные крыши домов. Сквозь ветки, еще сохранившие остатки листвы, пробивался оранжевый свет зашторенных окон. Из-за заборов тявкали собаки, выслуживаясь перед хозяевами: ведь четверолапые подхалимы по запаху и звуку шагов прекрасно знают, кто идет от станции по дороге – чужак или свой, местный, топающий этим маршрутом туда-обратно каждый божий день с перерывом на ковидные карантины.

Пройдя почти всю улицу Розы Люксембург до перекрестка и шуганув кошку, пытавшуюся перебежать мне дорогу, я внезапно, быстро, всем туловищем обернулся, да так стремительно, что хрустнула шея, и, кажется, мне впервые удалось захватить взглядом что-то клубящееся, белесое, непонятное, но в тот же миг неведомое. Оно сплотилось, материализовалось и прикинулось платформой Лысенковская, мигающей трассерами скорого поезда.

Что-то мне это напомнило… Ну, конечно, конечно же! Так женщина, раздеваясь, просит тебя не подсматривать, что всегда меня озадачивало, если учесть предстоящую постельную вседозволенность. Ты, понятное дело, коварно обещаешь, даже зажмуриваешься, но не выдерживаешь, и дама, видя твое вероломство, тут же накидывает на себя халатик или простынь, едва мелькнув долгожданной наготой. «Ах, ты… Сейчас же выключи свет и задерни шторы!» Странные они все-таки: стыдливо отдаться в полной темноте – это как предать родину, прижимая к груди Конституцию РФ.

Ну вот… Опять! Что же за наваждение сегодня! Нет ничего унизительнее, чем сексуально озабоченный полупенс. Мысль о том, чтобы в этой обидной ситуации обратиться за помощью непосредственно к законной жене, сначала показавшаяся мне противоестественной, стала крепнуть, обретая логическую стройность и даже известную закономерность. Наверное, так вчерашние белые офицеры свыкались со своей новой профессией – водитель парижского такси, гарсон в ресторане, портье в отеле… А к кому же еще мне обратиться, имея соответствующий штамп в паспорте? И какое счастье, что с определенного возраста женщина не может отказать тебе во взаимности, сославшись на циклическое недомогание.

Они любят в молодости, сообщив тебе о временной постельной нетрудоспособности, наблюдать за тем, как твое лицо искажается отчаяньем ребенка, которому вместо шоколадной конфетки всучили пустой фантик. Но Инь, давно перешагнувшая репродуктивный период, может отвергнуть меня совсем по другой причине: она давно и прочно на меня обижена. Как писал граф Хвостов: «И хладен взор, и сомкнуты уста, и замкнуты бесстыдные ложесны…» Надо, чтобы она меня простила. Но как это заслужить – честно, быстро, немедленно? Сегодня день сплошных неудач. Должна у меня быть хоть одна радость?

…Дистанцию от первых поцелуев до страстного петтинга (это словечко тогда только появилось благодаря статьям о половом воспитании в журнале «Здоровье») мы с Инной промчались, словно олимпийские спринтеры, и вскоре я знал Стригунью, точно слепой музыкант свой инструмент. Или, как выразился закомплексованный эротоман Пастернак, «от гребенки до ног». Мой потенциал, накопленный за те два года, что я ограничивался армейским сухпайком, был на грани детонирующего взрыва. В тот июньский вечер мы сидели на лавочке в маленьком темном скверике под цветущими сиренями. Этого райского уголка давно нет в помине, он исчез, когда строили новое здание Верховного суда. Мы пили из горла «Алиготе», передавая друг другу бутылку, и курили одну на двоих сигарету, как сейчас помню, душистый «Винстон» – дар ее очередного щедрого клиента. Ох эти клиенты, они уже тогда мне не нравились…

– И что мы будем делать дальше? – вздохнула Абросимова, нежно, однако решительно убирая мою взыскующую пятерню из-под своего воздушного подола.

Минуту назад она сделала то же самое с другой моей рукой, пробравшейся тихой сапой за вырез платья. Я страдал, а восставшая плоть напоминала городской шампиньон, способный, вырастая, проломить асфальт. В нашем случае прорвать джинсы Можайской фабрики.

– Не слышу предложений! – О круглив губы, Стригунья выпустила дым кольцами, похожими на знаки вопроса.

– Ты про загс, что ли? – догадался я, ожидая от нее смущенного восторга, ведь для любой женщины, как я тогда думал, смысл жизни – в замужестве.

– Загс? – О на снисходительно улыбнулась. – С ев, ты не обижайся, но какой из тебя муж?

– В смысле? – нахмурился я.

– Ну, не в этом, конечно… – Инна кивнула на шампиньон, тестировавший отечественную ткань на прочность. – Это же не главное…

– А что главное?

– Не догадываешься?

– Я тебя люблю…

– Наконец-то, напросилась! И давно?

– Как только увидел.

– Врешь, но слушать приятно.

– Я просто не понимал… Я был как слепой…

– Похоже на правду. Бросить институт, загреметь в армию из-за какой-то… Ну ты меня понял! – Абросимова затянулась глубже, чем обычно, и в лице ее появилась давняя угрюмая обида.

– Я восстановлюсь, я уже написал заявление, я буду работать…

– А куда ты денешься? У нас тунеядцев сажают. Но манекен, Севочка, не профессия, да и стричь-то пока нечего. – Она потрепала меня по волосам, все еще коротким.

– Учителем пойду! У меня незаконченное высшее, мне можно. А педагоги теперь, если полная нагрузка, очень прилично получают, до трехсот рэ в месяц! – Я выпалил то, о чем сам недавно узнал от Шурина, по протекции тестя распределенного в спецшколу возле Сивцева Вражка.

– Ну, если ты готов обеспечить семью, тогда другое дело! – засмеялась Инна. – Триста рэ – совсем другой разговор. Знаешь, сколько стоит блок «Винстона»?

– Сколько?

– Тридцатку. Ладно, не бери в голову, поехали!

– Куда? В загс? – растерялся я.

– Какой загс? Ночь уже. Ко мне поехали, дурачок! Родители на даче. Неужели ты думаешь, я воспользуюсь твоей дембельской невменяемостью? Тебе надо для начала успокоиться, остыть… Такие решения принимают на холодную голову.

Надеюсь, ты человек порядочный. У тебя в роду дворяне были?

– Нет.

– А у меня были. Знаешь, что полагалось за совращение благородной девицы?

– Знаю. Может, тогда потом, после…

– О, бедненький! Ты беспокоишься о моей невинности? Не переживай! Что ты на меня так смотришь? Даже не собираюсь оправдываться! И слово-то какое подлое – « невинность». Перед кем я виновата? Перед тобой? Почему это? Моя девственность, как хочу, так и утрачиваю. Или ты думал, я буду смотреть на твои страсти-мордасти, ждать, когда ты меня заметишь, и беречь себя, как мой папа свой партбилет? Нет уж! Я, кажется, совсем пьяная… Ну, едем? Или я передумаю…

В те времена целомудрие девушки, выходящей замуж, почти обязательное еще в поколении моих родителей, стало уже чем-то вроде выигрыша по лотерейному билету, всученному кассиршей на сдачу. Пацаном я слышал, как взрослые, понизив голос, обсуждали жуткий позор какой-нибудь порченой невесты, не сохранившей себя до первой брачной ночи и с позором изгнанной с супружеского ложа. Я сам видел, как гордо новоиспеченная теща, наша соседка, через пару дней после свадьбы вешала на бельевую веревку во дворе простынь с алым пятном, намеренно до конца не отстиранным, мол, даже не сомневайтесь. А молодой муж шел в общественный туалет задрав нос. И понять его можно: первая шайба в ворота незабываема!

…Страстный поцелуй, начавшийся уже в лифте, продолжился в прихожей и длился, не прерываясь, до тех пор, пока мы наконец-то не стали единой плотью. Как при этом Инна сумела открыть дверь ключом, разложить и застелить тахту, раздеться самой, стянуть брюки с меня – даже не знаю… «Есть женщины в русских селеньях!» Двухлетнее армейское воздержание – штука страшная! Меня от темени до пяток пронзил смертельно-сладостный разряд тока высокого напряжения, и на несколько мгновений я вырубился не хуже Славы.

Как убежденному стороннику креационизма мне интересно: силу, качество и своеобразие сладострастия для существ, размножающихся половым путем, Творец пробовал на Себе, выбирая такой вариант оргазма, чтобы тяга к продолжению рода стала неодолимой? Или же Он доверил это дело Адаму с Евой, для чего их создал, а потом, когда они слишком увлеклись сексом, попер из Рая? Надо бы поспросить у Свинока при встрече…

Но вернемся в ту июньскую ночь 1985-го. Первое вторжение в неведомую, а главное, желанную женщину напоминает штыковую атаку под кинжальным огнем пулеметов противника и чаще всего заканчивается сразу, тут же, на бруствере. Мы лежали с Инной рядом, тяжело дыша, и курили одну сигарету на двоих, потом она ушла в ванную, включив в коридоре свет, и я наконец огляделся: квартира большая, обставленная современной мебелью, но было и кое-что необычное: ломберный столик, латунная лампа под старинным зеленым абажуром, на стенах висели пожелтевшие дореволюционные снимки в деревянных рамках, в книжном шкафу теснились золотые корешки Брокгауза и Ефрона. Может, и вправду Инна из бывших, подумал я и обнял вернувшуюся из-под душа дворяночку. Она не отвергла мужицкие объятья, даже наоборот…

…Когда мы курили вторую сигарету, я, уже немного успокоившись, захотел из скребущего любопытства поинтересоваться, сколько же было у меня предшественников, но не стал этого делать, вспомнив вещее четверостишье ясновидца Котомкина:

Встречаясь с девушкой примерной,

Иллюзий розовых не строй,

Что у нее ты самый первый,

Ты – многочисленный второй…

Я только спросил:

– Можно я буду теперь звать тебя Инь?

– Не возражаю. А можно я не буду звать тебя Янь?

– Не настаиваю.

– А ведь ты, Севочка, совсем другое собирался спросить, но струсил…

– Ты ошибаешься, Инь. Это твои предки? – Я показал на фотографии, развешанные по стенам.

– Да, дедушка по маминой линии был личным дворянином. И я думаю, они сейчас меня очень осуждают. Ну и пусть! Кстати, бабушка сбежала к нему из-под венца, бросив фату в лицо богатому жениху. Наверное, я в нее…

…Когда курили третью сигарету, я все-таки не выдержал:

– Ты его любила?

– Кого? – удивилась она кукольным голосом.

– Своего первого…

– Брось! Я же знаю, что на самом деле тебя интересует, сколько мужчин у меня было, так ведь? Могу ответить. Только сейчас. Потом не скажу никогда. Хочешь? Хорошенько подумай!

– Нет, не хочу.

– Не бойся, Сева! Их количество не выходит за ряд однозначных натуральных чисел. По математике в школе у меня была пятерка.

– Не хочу.

– Ну, как знаешь. Закрыли тему.

– А почему ты не спрашиваешь, сколько у меня было женщин?

– Что я, дура, что ли, с этим потом всю жизнь маяться! Мне достаточно того, что я про твою Парфенонову знаю…

…Когда курили четвертую сигарету, я спросил, любила ли она кого-нибудь до меня.

– Ну, хитер! Не мытьем, так катаньем. Нет, конечно! Только тебя, Севочка!

– А «Нилова»?

– Я за него замуж собиралась.

– Почему не вышла?

– Много будешь знать – скоро состаришься. Надо нам было с тобой после «Светлых далей» ко мне поехать. Помнишь? Родители тоже, между прочим, на даче тогда были. Да что теперь говорить… Иди ко мне!

И лучшей в мире дорогой

До первой утренней птицы

Меня этой ночью мчала

Атласная кобылица… (Лорка)

До пятой сигареты дело не дошло, мы уснули обнявшись.