Мы едва успели купить программку с красным квадратом в углу (привет от Малевича, как я теперь понимаю) и на свои места в партере пробирались, тревожа расфуфыренную публику. Мне показалось, в креслах сидят те же самые торгаши, что и на концерте Окуджавы. Одного лысого толстяка в велюровой куртке я точно узнал, только теперь к нему жалась брюнетка в отличие от прежней блондинки.

На сцене без занавеса и кулис была нагорожена какая-то мебель, антикварная вперемежку с тонконогими полированными ничтожествами 1960-х, а в глубоком кресле сидел задумчивый актер Вилькин и многозначительно молчал. Зрители начали поощрительно хлопать, мол, давай, пора уже, начинай! Исполнитель еле заметно покачал головой, мол, что за быдло сюда ходит – не дают артисту в образ войти.

– Посмотри назад, – шепнула мне Инна. – Видишь, мужик в том ряду? Это Любимов. Сейчас он мигнет фонариком, и начнется.

– Ты что, часто здесь бываешь? – ревниво спросил я.

– Да, раньше часто.

– И с кем же?

– Какая теперь разница.

– Никакой… – буркнул я в ответ: самому мне прежде на Таганке бывать не доводилось.

Но вот Любимов, седой грузный человек с обвисшими щеками, моргнул фонариком, и Вилькин занудил:

– «…В июле Ксения Федоровна тяжело заболела, и ее отвезли в Боткинскую, где она пролежала двенадцать дней с подозрением на самое худшее. В сентябре сделали операцию, худшее подтвердилось, но Ксения Федоровна, считавшая, что у нее язвенная болезнь, почувствовала улучшение, стала вскоре ходить, и в октябре ее отправили домой, пополневшую и твердо уверенную в том, что дело идет на поправку…»

Измученные конфликтом между бескорыстием отцов и жилищно-бытовым мещанством детей, мы шли вниз к Яузским воротам, потом сели покурить в садике перед Домом научного атеизма, особнячком с шестью колоннами, и заспорили о спектакле.

– Знаешь, я не поняла, – созналась Инна. – Если они все такие честные и скромные, то почему живут в огромных квартирах, которые только идиот не разменяет?

– За преданность делу коммунизма, наверное, дали… – беззлобно пошутил я.

– У нас в дамский зал ходит Ида Марковна – очень старая большевичка. Так вот, у нее в каждом ухе по три карата и на пальце – пять. Это тоже за верность партии выдавали?

– Ну не знаю… – Я достал пачку «Шипки» и закурил.

От крепчайших армейских сигарет я отвыкал постепенно: сначала «Прима», теперь вот «Шипка», дальше я планировал, если начну зарабатывать, перейти на тридцатикопеечную «Яву» с фильтром в мягкой пачке.

– Дай затянуться! – Стригунья отобрала у меня сигарету и поднесла было к губам.

– Нет, не надо! – Я выхватил у нее чинарик и отшвырнул на газон.

– Ты чего? – опешила она.

– «Шипка». Без фильтра. И потом – целоваться с курящей женщиной то же самое, что лизать пепельницу, – ответил я фразой, в ту пору очень популярной.

– Ага, от тебя дождешься! – фыркнула Абросимова и встала. – Знаешь, Ригин, – с казала она, – если тебе неприятно курить со мной одну сигарету – шел бы ты к черту! С меня хватит. Дальше сам. И верни эти дурацкие тряпки Котомкину, побирушка! – О на удалилась с гордо поднятой головой, стройная, красивая, вся в обтяжку.

Стригунья, смело выйдя на проезжую часть, привычным жестом остановила частника, спускающегося к Котельнической набережной, и, не торгуясь, села в машину. Видно, доходы в «Чародейке» позволяли. А я потащился вверх. Красный куб, венчающий вертикальную угловую надпись «Театр на Таганке», не горел, здание стояло темное, погасшее, мертвое. Не верилось, что три часа назад тут было не протолкаться и люди гибли за лишний билетик.

Таганка, все ночи полные огня.

Таганка, зачем сгубила ты меня?

Таганка, я твой навеки арестант.

Погибли юность и талант в твоих стенах…

Ссора с Инной меня страшно расстроила, сначала я старался о ней не думать, но мыслями постоянно возвращался к нашей размолвке и сильно переживал. Я надеялся, через день-два чувство вины пройдет, но как раз наоборот: постоянно вспоминал Абросимову, неотразимую в своей прекрасной обиде и фисташковом платье. Скверно получилось: девушка писала мне в армию, встретила на вокзале, старалась развлечь, доставала билеты, наряжалась, даже целоваться предлагала, а я… Нет, так больше продолжаться не может! Надо объясниться. Но разве можно сознаться ей, почему я веду себя как кастрированный Пьеро!

– Зачем пришел? – нахмурился доктор Абовян, снова увидав меня на пороге кабинета. – У тебя без последствий. А вот дружку твоему два курса пришлось вколоть. Инфекция попалась леченая-перелеченая.

– Вы сказали, через месяц можно сдать на… реакцию Вассермана.

– Да нет у тебя ничего, Ригин! Ишь какой мнительный попался! Успокойся, живи и радуйся, только про резиновые изделия не забывай!

– Я настаиваю!

– Марфа Петровна, он настаивает… Может, ему к психиатру направление выписать?

– И правильно настаивает! Береженого Бог бережет. Жениться, видать, парень задумал. Хорошее дело! Нечего шляться, один раз проскочил – в о второй не минует. Свои яйца в одном гнезде надо держать!

– Марфа Петровна!

– Молчу, молчу!

– Нет, не жениться… Я просто хочу знать наверняка, что здоров.

– Ладно, Ригин, приходи завтра к восьми натощак. Направление на анализ я тебе выпишу. Не опаздывай!

– Провокация нужна?

– Обойдемся. Сдашь и через неделю получишь результат. Только зря ты все это… – А почему так долго?

– Трепонема, понимаешь, очень бледная, трудно в микроскоп разглядеть, – мстительно ухмыльнулся врач. – И кроликов не хватает.

– Каких еще кроликов?

– Иди-иди, парень, не задерживай, так положено. Все будет хорошо, – вытолкала меня из кабинета медсестра.

Чтобы отвлечься от дурных предчувствий, глодавших меня вопреки оптимистическим прогнозам медиков, я сделал то, что давно уже планировал: отправился прямо из диспансера пешком на факультет, чтобы разузнать, как восстановиться в институте. В коридорах ни души. Лето. Сессия. Приемная тоже пустовала, видимо, секретарша отлучилась на обед. В кабинете я, к своему удивлению, застал Богохульского: оказалось, он теперь исполняет обязанности декана.

– О, возвращение блудного сына! – вскричал профессор и даже вышел из-за стола, чтобы обнять меня. – Зачем пришел, Ригин, неужели все-таки надумал диплом получить? – Да, надумал.

– Прекрасно! Видишь, как полезно в армии послужить – выбили дурь-то! Много у тебя хвостов?

– Не помню… А можно без потери года?

– Все от тебя зависит. Пиши заявление! Разберемся.

В этот момент в кабинет заглянула бледная беременная студентка, видимо, пришла оформлять академический отпуск по семейным обстоятельствам.

– Гош, ты скоро? – капризно спросила она и заметила меня. – О й… Георгий Васильевич, мы в консультацию опоздаем…

– Сейчас-сейчас, милая! У нас, Анечка, радость, Сева Ригин вернулся. Будет восстанавливаться. Ах, ты же еще не знаешь. – Он повернул ко мне счастливое лицо. – Вот сочетались законным браком…

Только тут я заметил, что на волосатом безымянном пальце профессора сияет новенькое обручальное кольцо, такое же, как и на руке его юной жены.

– Поздравляю! – я сердечно улыбнулся бывшей Ассоль. – Значит, вы теперь тоже Богохульская?

– Ну вот еще. – Ее личико по-мышиному насупилось. – Я была и останусь Кутеповой!

…Через неделю, замирая сердцем, я примчался в диспансер за результатами и, объяснив хмурой очереди, что мне только спросить, заглянул в кабинет.

– Отрицательная, отрицательная, успокойся же ты, наконец! – замахал руками Абовян. – Иди и впредь не греши!

Я на радостях занял денег у отца и позвал Стригунью в кино на «Любовь и голуби», они шли только в занюханном «Вымпеле». Инна холодно выслушала мое предложение и поначалу отказалась, мол, уже видела этот фильм еще зимой в «Художественном», когда народ ломился на него как ненормальный, но у нее стрижется директор кинотеатра, поэтому они пошли на премьеру чуть ли не всей «Чародейкой» и обхохотались. Потом, все-таки смягчившись, она снизошла: ладно, схожу еще раз только ради тебя, но если будешь ко мне приставать… Я поклялся: ни-ни!

Целоваться мы начали, едва погас свет. На экран я все-таки поглядывал вполглаза: понравился дураковатый Михайлов, особенно как он, отпускник с чемоданом, открыл дверь, чтобы выйти на крыльцо, и вывалился в лазурное море, набитое визгливыми голыми курортниками. Глянулась и заполошная селянка Нина Дорошина, когда она с криком «кошка крашеная!» таскает за прическу городскую фифу – писклявую жеманницу Гурченко, которую я смолоду терпеть не могу. Ничего, кроме удивления, не вызвал Юрский, неумело канавший под престарелого деревенского пьянчугу. Он бы еще Деда Щукаря сыграл…

– Следующая станция – Лысенковская, – прохрипело вагонное радио.

Я напоследок кликнул «Новости последнего часа» и обомлел: с экранчика на меня смотрел грустный Гильдин. Ого, объявлен в международный розыск! В кратком комментарии сообщалось, что прокуратура возбудила уголовное дело по фактам грандиозных махинаций в сети «Продмагия», и прежде всего массовой торговли неучтенными товарами. Но, как водится у нас в Отечестве, подозреваемый накануне задержания успел покинуть пределы Российской Федерации. На личном самолете.

«Доигрался, Семен Захарович! – здорадно подумал я. – Интересно, Инь уже знает? Такая утрата!»