Дойдя до «зимнего сада», я сел в кресло, чтобы сосредоточиться и обдумать ситуацию. В голове царили смятение и неразбериха. Ну и дела, ну и денек! Постепенно усилием воли мне удалось то, что Сенсей сделал с Россией, а именно: превратить внутренний бардак в строго управляемый хаос. Теперь можно подумать и о будущем.

Мимо в сопровождении новенькой помрежки проковылял писатель Павел Водолейкин, похожий на унылого тучного доцента, которому никогда не стать доктором наук. Полжизни он носил портфель за академиком Толкачевым, крупнейшим в мире специалистом по искусственным парковым руинам, а потом вдруг опубликовал роман «Эвкалипт». Книгу, по-моему, до конца так никто и не дочитал, даже авторы восторженных рецензий, но восхищаться этим шедевром – такой же верный признак интеллигентности, как лежащий на прикроватной тумбочке том Шпенглера, годами заложенный в одном и том же месте. Слава богу, беседовать с этим занудой буду не я, а ведущий рубрики «Литобоз» Юлик Шарков, немолодой юноша, изнуренный ежеминутной неискренностью, как галерный раб пудовым веслом.

Следом прошаркал в туалет Митя Кувандыкин. Он как-то странно глянул на меня, спросив между делом:

– Облом?

– А что, так заметно?

– Еще бы! Лицо – зеркало не только души, но и тела, особенно причинно-следственных органов.

– Тебе показалось, – улыбнулся я, подумав: «Вот ведь человек! Столько пьет, а мозги работают как часы!»

– Возможно, что и так… – ухмыльнулся он, продолжив путь к облегчению.

Я сидел в оранжерее, обуреваемый странными ощущениями. С одной стороны, мне было искренне жаль бедную Славу, с другой, плоть, взбодренная «Елды-батыром» и настроенная на праздник соития, обидчиво затомилась, обманутая в своих ожиданиях. Я мысленно корил себя за душевную черствость, гендерный эгоизм, постыдную похоть, но либидо – это вольная птица, ей тесно в клетке традиционной морали, оно иной раз способно на такое, от чего нравственный закон внутри нас содрогается, будто советская стиральная машина «Обь» при отжиме. «Твою круглую терпкую грудь заберу я одним поцелуем!» (Юрий Кузнецов).

Тем временем снова появился Митя, на ходу проверяя молнию на брюках. В последнее время он начал страдать бытовой забывчивостью, я сам не раз тихонько советовал ему «поправить галстук», хотя он их сроду не носил. Как это сочетается с остротой мышления и хищной наблюдательностью? Загадка…

– Ты зря это сделал, – пробормотал старший редактор, остановившись возле меня.

– Почему?

– У Муловой большие связи. – Как у Золушкиной мачехи? – Круче!

– И что?

– Ничего. Думай! Тебе годков-то сколько? Выпрут – куда пойдешь? На Донишевского больше не рассчитывай.

Он хромая утка, а может, уже и подстреленная. Время есть?

– Теперь торопиться некуда.

– Выпить хочешь?

– Не откажусь.

– Пошли, еретик!

– Зайду через десять минут – Дон просил к нему заглянуть после эфира.

– Попробуй, хотя не советую…

Митя поплелся в свой кабинет, а я направился в приемную к Боре, на ходу придумывая изящный зачин к просьбе одолжить для начала десять тысяч евро на бедность. Не рассказывать же ему, что эту сумму моя непутевая внучка проиграла в покер венским башибузукам. Говорил же вещий Сенсей среднему классу: «Учите детей в России, не отправляйте за границу, пыль потом в судах замучаетесь глотать!» Не послушались, вот и результат…

Войдя в высокие резные двери, я понял: случилось самое страшное. Лика стояла у подоконника и, отвернувшись к окну, курила, чего раньше себе никогда в приемной не позволяла, так как Дон смолоду не выносит табака. Девушка была в черном офисном костюме с коротким жакетом, открывавшим вид на шедевральные ягодицы, бескомпромиссно обтянутые эластичными брюками. Она чем-то напомнила мне юную Марину Резникову, защищавшую от меня когда-то свою невинность из последних сил, как советский десант Малую землю. Юная любовница, подумал я, похожая на постаревшую любимую жену, – это ли не пример счастливого и прочного брака!

– Зайду? – на всякий случай спросил я, хотя принадлежал к числу немногих сотрудников, имевших негласное право тревожить шефа без предварительной записи.

Не дождавшись ответа, я просунул голову в кабинет:

– Можно, Борис Леонидович?

Дон даже не обратил на меня внимания. Он сидел за своим обширным столом, уставившись на маленький кнопочный мобильник сверхважной связи, защищенной от прослушивания и любого проникновения в базу. Для общения с простыми смертными предназначался «кореец» – навороченный смартфон со складным экраном. Тихо, на цыпочках я зашел и встал на ковре, ожидая, когда однокашник меня заметит.

Кабинет Донишевского был полон нечистой силы, главный редактор много лет коллекционировал чертей, они стояли в застекленных шкафах и на стеллажах вдоль стен. Бесы были разных размеров, от крошечных до внушительных, имелись даже напольные экземпляры, вроде Мефистофеля, играющего на мандолине. Сделаны они были из металла, дерева, камня, стекла, фарфора, янтаря, папье-маше, пластмассы и других, порой экзотических материалов: марципана, крокодиловой кожи… В запирающейся витрине хранились черти из золота, серебра и полудрагоценных камней. На стенах висели обрамленные иллюстрации к «Фаусту», «Мелкому бесу», «Мастеру и Маргарите». Сувенирную нечисть везли Борьке со всего мира, я нашел на полке свои подарки: чешского чертенка, изготовленного из каменной соли, а также мельхиорового бесенка, приобретенного по случаю на блошином рынке в Париже. Когда Сенсей на встрече с «Нашими» сказал, что православие – становой хребет российской цивилизации, среди чиновников началась эпидемия воцерковления. Чуткий к веяньям властных сквозняков, БЛД тут же поместил в красном углу кабинета образ Богоматери в роскошном жемчужном окладе, а также псковскую икону XVI века с живописной панорамой Страшного суда, но дареных чертей оставил всех как есть. Уважаю: мужик с принципами!

– Тебе чего? – Дон поднял на меня больные глаза.

– Просто так зашел… – соврал я. – Узнать, как дела…

– Дела как сажа бела.

– Так худо?

– Еще хуже.

– А Хромов? – с просил я, назвав фамилию главного покровителя Донишевского в верхах: они дружили с восьмидесятых, с горкома. На знаменитом снимке Ельцина, вещающего с танка, Хромой стоит чуть правее Борьки.

– Он мне и позвонил, – вздохнул БЛД, – сказал – сделал все возможное и невозможное. Ничего не помогло. Решение принято на самом верху…

– А за что?

– Ни за что. Пора. Просто слишком долго сижу тут… – Что-нибудь взамен предложили?

– За заслуги третьей степени. Четвертая у меня уже есть.

– И всё?

– И всё.

– Могли бы и послом куда-нибудь… – посетовал я.

– Могли бы… Сейчас главное не психовать. Смирение дает шанс. Ладно, Сев, иди уж! Без тебя тошно… Стой! Извини – помочь не смогу. Если бы не это, – он постучал ногтем по кнопочном телефону, – дал бы… А теперь не получится. Кто знает, как дальше пойдет… А я на днях Лике квартиру купил, дорогую, на Мясницкой.

– Круто!

– Ну, чтобы недалеко, сам понимаешь… Не обижайся!

– Понимаю. Не бери в голову, держись! – Я попятился, как восточный сатрап, чья аудиенция окончена, и покинул «чертог чарующих чертей» (Ф. Сологуб).

– Как он? – спросила секретарша, когда я вышел в приемную.

– Плохо. Вы бы его как-нибудь отвлекли, утешили! – Предлагала. Ничего не хочет…

– Тогда звоните жене! Пусть забирает.

– Позвонила. Скоро приедет. Мне показалось, Марина

Семеновна даже рада…

– Возможно, что и так… – в здохнул я и вышел из приемной.

Когда-то за кружкой доброго пива с прицепом мы разговорились с Борькой о мужских шалостях и внебрачных подружках. Я рассказал, что купил к дню рождения альтистке Даниловой (Дон знал о нашем романе) очень стильное колечко: у меня в передаче «Прикладное чудо» был в гостях известный ювелир Стрепетов. Уходя, он в благодарность за интересную беседу дал мне свою визитку и пообещал, что в любом из его магазинов, предъявив эту карточку, можно приобрести глянувшееся изделие с 75-процентной скидкой. Вот я и воспользовался, чтобы порадовать отзывчивую скрипачку. Мой однокурсник задумчиво ответил:

– А я, понимаешь, не могу делать девушкам дорогих подарков. Максимум – духи. Нет, не из жадности, ты меня знаешь… Просто мне кажется, что я таким образом предаю

Марину…

– Извини, Борь, а когда ты эту самую девушку отсинхрониваешь по полной программе, ты Марину не предаешь?

– Это другое… – вздохнул мой друг.

И вот нате вам, квартира на Мясницкой, перевязанная розовой ленточкой! Неужели всерьез втюрился? Ну, если этот дуремар разведется с Маринкой, я ему первый руки не подам!