Смерив меня холодным взглядом, Роз-Мари процедила:

– У нас, Всеволод Иванович, опаздывать нельзя. Эфир не женщина и ждать не будет! Ясно?

– Все замело. Пробки. Еле добрались.

– Если хотите работать на телевидении, даже землетрясение не может вам помешать вовремя явиться на тракт! – отчеканила она и строго осмотрела на меня. – Прическа неплохая, подойдет. Где стрижетесь?

– Дома.

– На дом, что ли, вызываете?

– Нет, жена – парикмахер.

– Оригинально, – с родственным интересом глянула на меня Роз-Мари.

Она в молодости, как потом мне рассказала Галя, выскочила замуж за красивого парня, студента Института физкультуры, перспективного пловца, но тот покинул большой спорт из-за непереносимой аллергии на хлорку. С таким диагнозом мотаться в бассейне из конца в конец – это как рассекать брассом серную кислоту. Бросив тренировки, Марьюшин запил, да так, что со временем пришлось завести домашнего нарколога-реаниматора. В итоге Роз-Мари на себе тащила по жизни безработного и беспробудного мужа, а также непутевую дочь Соню, та вбила себе в голову, что она, наделенная женскими кондициями по остаточному принципу, встретит своего принца в тренажерном зале, и не в каком-нибудь, а в самом престижном и дорогом, оборудованном в подвале «Ленкома», туда фантазерка моталась почти каждый божий день, платя за энергетический коктейль, как за бутылку «Амаретто».

– Костюмчик этот мы уже видели, но так и быть, пусть остается, – п окачала головой Роз-Мари, – а вот галстучек придется снять – будет стробить.

– Будет – что? – не понял я.

– Неважно. Да и лучше вам без галстука. Вы же не клерк!

– На тракт времени не остается! – подскочив, весело сообщила клинически жизнерадостная Жеребкова и вручила мне скрепленные степлером странички. – Здесь все что нужно. Просмотрите наискосок! Остальное гость расскажет. Вы только кивайте!

– С кем мне предстоит работать в кадре? – с глупой важностью спросил я, и дамы смешливо переглянулись.

– Работать в кадре вы будете с Киршей Малкиным, – улыбнулась Роз-Мари.

– Кирша? Странное имя. После Кирши Данилова второй раз слышу.

– Вообще-то он Кирилл. Так к нему и обращайтесь. А Киршей его прозвали, потому что он за порушенную церквушку в клочки порвет, – доложила Галя.

– Даже так?

– Он из «Архдозора»! – объяснила она. – Скандалист! Помните растяжку на Новом Арбате: «Лужков, руки прочь от Военторга!»?

– Еще бы!

– Его работа. Ну, пошли, что ли!

– Уже?

– На тракт вы опоздали. Так что сразу в бой!

– Куда я опоздал?

– На тракт, на репетицию, значит.

Это была та же самая студия, где мы вспоминали покойного Блока, но теперь я сел в кресло ведущего. Роз-Мари критически осмотрела меня, поправила воротник, манжеты рубашки и пробормотала, заметив посекшийся край:

– Надо будет вас прибарахлить, Всеволод Иванович.

Мне стало обидно: по институтским меркам я одевался вполне прилично и на фоне профессора Богохульского, совсем обнищавшего после женитьбы, выглядел щеголем.

– Не хмурьтесь! – Галя положила передо мной страничку с вопросами. – Сегодня без телесуфлера. Сломался, собака. Можете подглядывать – ничего страшного.

– Угу.

– Всеволод Иванович, если будете обращаться к зрителям, смотрите на третью камеру.

– А где она?

– Перед вами. Видите красный огонек! – у казала РозМари. – Запомните, я буду стоять рядом с Сансарычем.

– С кем?

– С оператором. – Странное имя.

– Он буддист. – Жеребкова показала на двухметрового бритоголового мужика возле камеры, напоминающей гиперболоид из фильма про инженера Гарина. Детина приветливо помахал мне рукой. Он был с ног до головы одет в джинсу.

– Когда останется до конца эфира три минуты, я покажу вам три пальца. – инструктировала Роз-Мари, пока меня пудрили, причесывали, пристегивали к лацкану петличку, а на пояс вешали коробочку с проводом. – Две минуты – два пальца. Один палец – финиш-конец, срочно начинайте «прощалку». Ясно?

– «Прощалку» я вам написала. – Галя нашла последнюю страничку и ткнула в абзац, который я тут же пробежал глазами.

– Постарайтесь повторить подводку и прощалку близко к тексту. Как же телесуфлер некстати сломался! – п окачала головой Роз-Мари. – Ай-ай-ай…

Привели Киршу, милого юношу с ранней лысиной, покрытой цыплячьим пушком. На парне был серый свитер грубой вязки с кожаными налокотниками. В ухе маленькая серьга.

Ему тоже прицепили петличку.

– Скажите что-нибудь! – потребовал голос сверху.

– Раз, два, три, четыре, пять, вышел зайчик погулять… – громко протараторил я.

– Теперь гость!

– Губителей русской старины под суд! – левитановским басом пророкотал субтильный Малкин и махнул рукой, словно командуя расстрелом.

Я заметил на рукаве свитера медную плашку с гравировкой Brunelli. «Ого, полштуки баксов как минимум свитерок потянет! Кучеряво они там в своем “Архдозоре” живут».

– Минута до эфира! – гаркнуло сверху. – Все вон из кадра!

– Кирша! – взмолилась Роз-Мари. – Прошу – не трогай Лужкова! Не поминай всуе! Нас уволят, а мне надо мужа и дочь кормить…

– Всеволод Иванович, посмотрите еще раз первый вопрос! – попросила Жеребкова.

– А подводка?

– Не нужна. Успели сюжет смонтировать.

– Десять секунд!

Галя и Роз-Мари метнулись вон из круга света.

– В эфире! – грянуло свыше.

Пока шел маленький фильм про дом Щапова и его печальную судьбу, я прочел вопросы, прямо скажем, незатейливые. Первый был и вовсе глупый: «Кирилл Яковлевич, как вы оцениваете возможный снос особняка Шехтеля и насколько велика такая потеря для нашей культуры?» Когда сюжет закончился, я поздоровался со зрителями, представился сам и отрекомендовал гостя. Именно в тот момент я впервые испытал это удивительное чувство, когда кажется, будто тебя, словно пылесосом, втягивает в объектив камеры и уносит, распыляя на атомы, в пространство. От странности ощущения я на мгновенье замолчал. Повисла пауза. На лице маленькой Роз-Мари, стоявшей рядом с двухметровым Сансарычем, проявился ужас.

– Вопрос!!! – одними губами произнесла она.

А Жеребкова несколько раз рубанула воздух листками бумаги, скрученными в трубку, точно била меня по голове, как черносотенец Михалин бедного немца Баумана.

– Кирилл, – вальяжно начал я, очнувшись, – у мудрых китайцев вообще нет понятия «памятник культуры». Они не различают «историческое здание» и «новодел». Главное: на том же месте и примерно в том же виде. Суть не в аутентичности, а в тех исторических ассоциациях, которые объект вызывает. Взять ту же Великую стену или Домик Конфуция.

Может, и нам так же не заморачиваться? Жить проще…

Галя схватилась за голову от моей отсебятины, а РозМари, наоборот, показала мне большой палец.

– Вот именно – проще! – вскипел Кирша. – А простота хуже воровства!

Малкин разразился гневным монологом, перечисляя утраты, понесенные Москвой и при царях, и при коммунистах, и при демократах. Он рассказывал о рукотворных пожарах, липовых экспертизах, подлых подлогах, о продажных чиновниках, за взятки дающих добро на снос памятников архитектуры. Кирша ни разу не назвал фамилию Лужкова, но мрачная тень градоначальника, именуемого то «недалеким руководителем», то «чиновным невеждой», а то человеком, «которому любовь к головным уборам заменяет голову», неизменно витала в эфире. Я с интересом слушал, кивал, как учили, задавал уточняющие вопросы, не заглядывая в бумажку, спорил с азартным ревнителем старины, увлекся, а когда вспомнил про время и глянул на Роз-Мари, обомлел: она трясла над головой указательным пальцем так, словно сильно обожглась. Малкин же страстно вещал о жуткой угрозе, нависшей над шедевром позднего советского конструктивизма гостиницей «Россия», и вновь по вине все того же неутомимого «кепконосца». Прервать словоизвержение, казалось, невозможно…

– Стойте! – воскликнул я. – Остановитесь немедленно! Стоп!

– В чем дело? – о столбенел гость и замолк.

– Только что мне сообщили: на улицу Баумана, к особняку Щапова привезли экскаватор!

– Что-о?! Немедленно туда! Пикет! Живое кольцо! – Кирилл вскочил, срывая петличку.

– Дорогие зрители, мы прерываем нашу передачу, чтобы пресечь вандалов. До новых встреч! С вами был Всеволод Ригин.

Свет погас. Сансарыч снял наушники и выматерился совсем даже не по-буддистски.

– Всем спасибо! – раздался голос сверху. – Ж ивенько!

– Неплохо, – произнесла Роз-Мари, с интересом меня разглядывая. – Для первого раза без суфлера очень даже недурственно! А вы еще, оказывается, и выдумщик. КВНом в молодости не баловались?

– Было дело.

– У меня чуть сердце не выскочило, как во время первого секса! – созналась Галя. – Разве можно такую отсебятину пороть!

– Так это шутка?! – догадался Кирша, вытирая вспотевшую лысину мохнатым рукавом.

– А как еще можно было вас остановить? – развел я руками.

– Гениально! – ахнула Жеребкова. – Ох, и влетит же нам от Мананы.

Потом, когда пили чай в столовой под сводами, я заметил с уважением:

– Смелый парень – этот Кирша. Все же поняли, что речь о Лужкове. Как он не боится?

– А чего ему бояться, его пальцем не тронут, он же на Администрацию президента работает, а там решили, что Юрия Михайловича надо немного ввести в берега, – усмехнулась Роз-Мари. – Слишком большие амбиции.

Тут к нам спустился Борька Донишевский собственной персоной. Мы давно не пересекались и на глазах удивленных дам обнялись по-братски.

– Ты-то здесь откуда? – у дивился я.

– Я-то здесь главный редактор, а вот каким ветром тебя занесло?

– Мы нашли! – радостно доложила Галя.

– Спасибо, девушки, порадовали! – благосклонно кивнул Дон. – Ну, добро пожаловать, Сева, в наш дурдом! Пойдем ко мне, отметим встречу! Сколько же мы не виделись?

– Всеволод Иванович! – крикнула Галя, врываясь в «зимний сад». – Еще пятнадцать минут!

– А тракт?

– Не успеваем. Муловой пришлось мыть голову и косички переплетать.

– Зачем?

– Понимаете… – Редакторша оглянулась по сторонам и понизила голос: – Роз-Мари опаздывает. Сергей Васильевич снова начал чертей гонять, ждала, пока врач приедет и капельницу поставит. Позвонила – уже мчится.

– Ясно. Подождем. Что с Манукяном?

– Приехал, загримировали, Митя его лично отвел в третью студию и передал стажеру, тот якобы запишет комментарии. А что, правда Куликовская битва была в центре Москвы?

– Конечно, а Бородинская там, где сейчас панорама на Кутузовском проспекте.

– Да вы что?! Не знала… А-а-а… Смешно пошутили.

– Вову-то куда пристроила?

– Сансарыч учит его с камерой работать.

– Дело!

– Вы сегодня поаккуратнее!

– А что такое?

– Манана в студию придет. Зря вы с ней все-таки связались…

– Что было, то было. Отобьемся.

– Так-то оно так, но, говорят, Донишевский уходит.

– Десять лет говорят.

– Ну, не знаю… Побежала! – И она умчалась, цокая лабутенами.

Я еще раз набрал номер Славы, но линия была снова занята. Да что ж такое-то? Исчезла, пропала, ушла в подполье, а я уже чувствую, как в теле «бродят, заросли ломая, желаний темных табуны…» (Вяч. Иванов.)