По коридору, пошатываясь, прошел Митя Кувандыкин, пьяница и фаталист, он считает ковид заговором мафии фармацевтов, а водку самым лучшим антисептиком, родимая убивает любую заразу, передающуюся воздушно-капельным путем. Маску даже в самый лютый карантин он не носил принципиально, в крайнем случае при появлении патруля прикрывал нос шарфиком. Митя остановился напротив меня, постоял, многозначительно улыбаясь, произнес, дохнув перегаром, загадочные слова: «Грядут перемены!» – и пошел дальше. – Какие? – словно не понимая, вдогонку спросил я.

– Заходи потом – поговорим! – Он обернулся, хитро глянув на меня.

Одно слово – смотрящий!

Кувандыкин – наша реликвия. Чем он занимается, никто толком не знает. По-моему, ничем. Должность у него теперь невыдающаяся – «старший редактор главной редакции», но кабинет большой, окнами в сирень. Кажется, Митя сидел там всегда. Когда я появился на канале, он был старожилом. Родом этот странный человек из районного центра Кувандык, что в Оренбургской области, – отсюда и псевдоним, перекочевавший с газетной полосы в паспорт. Какую фамилию он носил прежде – неведомо, да и сам он, наверное, позабыл: алкоголь память не укрепляет.

На малой родине Митя подвизался сначала юнкором в районной газетке, писал для оренбургской молодежки, потом, после армии, благодаря рабфаку поступил в МГУ, с горем пополам осилил журфак (группу радио и телевидения), получив распределение в «Останкино», в общественно-политическую редакцию, а конкретно – в передачу «Сельский час». Помните, был такой? Там Кувандыкин писал подводки и прощалки ведущим: «Не знают угомону в центральной усадьбе колхоза имени Чапаева. Еще не убраны в закрома родины золотые хлеба, а гармонь звонко разливается окрест, созывая девчат-ударниц и парней-передовиков в клуб на вечёрку!» «Главнюк» швырял ему в морду машинописные листки и орал, что так теперь не пишут даже в многотиражке «Красный чум».

Когда началась перестройка и подули ветры обновления, телевизионные начальники решили хоть немного разбавить свежими лицами надоевших всем теледикторов, строгих, как почетный караул у гроба генсека. А где взять новых? Не с улицы же, в самом деле. Тогда решили бросить в эфир бойцов невидимого закадрового фронта: редакторов, помрежей, операторов, даже осветителей. Так появились в ящике Листьев, Эрнст, Политковский, Любимов, Познер, Молчанов, Пиманов…

Митю задумали опробовать в новой программе «На меже», посвященной массовому преображению колхозников в просвещенных фермеров. Но тут выяснилось, что, глядя в объектив, Кувандыкин мертвеет, как девственница перед вооруженным насильником, и к тому же явно пришепетывает, а святой завет отцов-основателей выпивать перед эфиром рюмку коньяку для куража всегда перевыполняет раз в десять и потом на камеру лыка не вяжет. Осознав Митину профнепригодность, его решили перекинуть на другую работу – в заводскую многотиражку или на радиоузел какой-нибудь фабрики. Дали понять, мол, хорошо бы по собственному желанию. Он не внял. А попросту уволить никак нельзя: Кувандыкин ухитрился, когда в армии служил, вступить в КПСС, а коммуниста с работы можно выгнать лишь в одном случае: если он пропил партбилет. Но до такой степени Митя все-таки не нажирался…

В этот исторический момент как раз Горбачев с Ельциным вошли в клинч, отчего тряхануло весь СССР, да так, что он развалился. Началось с пустяка: Раиса Максимовна позвонила первому секретарю МГК КПСС Борису Николаевичу, чтобы дать ему ряд дружественных советов, как управлять непростым столичным хозяйством. Ельцин внимательно выслушал и вежливо, по-товарищески, ответил, мол, разберемся как-нибудь сами без дамских соплей. Вечером того же дня первая советская леди, умытая и надушенная, ложась в супружескую постель, мягко заметила, что Борька совершенно обнаглел и надо бы гнать его с Москвы в шею. Просьбы, с которыми женщины обращаются к своим мужчинам перед соитием, обладают магической безотказностью. И закрутилось: Ельцина шуганули из Политбюро, сняли с МГК КПСС и бросили на Стройкомитет, подло намекая на его прорабское прошлое. Раиса Максимовна, впрочем, настаивала, чтобы партийного скандалиста отправили послом в Уганду, но, похоже, совет не был подкреплен качественным супружеским перепихоном, Горбачев ослушался, что плохо кончилось и для него самого, и для страны в целом.

О том, как и почему пьющий партийный самодур смог стать лидером либеральной оппозиции, гадать не стану, это дело историков. Но проведу одну аналогию: на инфаке вместе с Мариной Резниковой училась внучка академика и дочка дипломата Лиза Вергасова, родившаяся в Бонне, где на переднем крае холодной войны трудились ее родители. Так вот: если от парня, положившего на нее глаз, не воняло реликтовым перегаром, сигаретами «Памир» и дешевым одеколоном, если на руках не было синих тюремных наколок, а под ногтями грязи, он не имел никаких шансов вызвать у прекрасной гордячки ответные чувства, чудесным образом размыкающие врозь девичьи лядвии. Нечто подобное случается иногда с нацией, выбирающей себе вождя.

Видя, как опальный Ельцин входит в силу, становясь любимцем масс, Горби по настоянию жены приказал его морально уничтожить в глазах общественности, все еще советской. А что такое общественность? Это люди, которые читают одни и те же газеты, слушают одно и то же радио, смотрят одно и то же телевидение. Прикинули и решили взять у первого заместителя председателя Стройкомитета СССР такое коварное интервью, чтобы все сразу поняли, от какого гнусного бузотера избавилась партия, и тогда его ни за какие коврижки не выберут делегатом на Первый съезд народных депутатов. Мишка, дурья башка, в ту пору решил упрочить свою власть с помощью демократии, а это как укреп лять здоровье посредством усердного ежедневного пьянства, заядлого курения и бессистемного разврата.

Указание спустили в «Останкино», Кравченко принял к исполнению и дал задание профильной редакции. Однако народ в целом и журналисты в особенности к тому времени настолько разболтались, что все известные репортеры, работающие в кадре, от задания уклонились. Мало ли что! Во-первых, если наверху интервью не понравится, покажется недостаточно разоблачительным, можно крупно пострадать, например вылететь из очереди на улучшение жилищных условий. Во-вторых, вдруг завтра свердловский скандалист в дамки выйдет – тогда что? О его мстительности по Москве бродили мрачные слухи: несколько ответственных горкомовских работников, попавших к нему в немилость, наложили на себя руки.

И тут кто-то умный посоветовал запаниковавшему начальству послать к Ельцину Кувандыкина, мол, парня все равно надо убирать с телевидения за профнепригодность, на него в случае чего все и свалим. Сказано – сделано. И вот Митя, тяпнув для храбрости бутылочку коньяка, которую всегда держал в ящике письменного стола, несмотря на всенародную борьбу с пьянством, отправился со съемочной группой на Лесную улицу в цековский дом из бежевого кирпича, населенный исключительно номенклатурой, будто кибуца евреями. Там-то и коротал, ожидая реабилитации, свои дни Ельцин. Хозяин тоже с утра не квасом заправлялся и встретил гостя сурово:

– Как звать-то?

– Дмитрий.

– Фамилия?

– Кувандыкин.

– Сложно, но запомню. Ну что, Митяй, позорить меня прибыл?

– Позорить, – вздохнул посланец темных сил.

– Ну, опозоришь, получишь свои тридцать сребреников или что там тебе обещали, а дальше что? Кто ж с привилегиями бороться будет?

– Даже не знаю, Борис Николаевич… – А ну дыхни!

Митя понял, что его карьера сейчас оборвется, как жизнь таракана под каблуком, что надо бежать куда глаза глядят, но какая-то властная сила заставила его подойти вплотную к опальному начальнику и старательно дыхнуть.

– Коньяк? – поморщившись, уточнил Ельцин.

– Да.

– Армянский, три звездочки?

– Пять, – деликатно поправил Кувандыкин. – Семгой закусывал?

– Икоркой… красной…

– Жируете в эпоху тотального дефицита? – усмехнулся Ельцин.

– Жируем.

– Ну что ж, тогда коньячком и продолжим! – как-то по-детски улыбнулся Борис Николаевич и достал из бараторшера пузырь «Хеннесси».

А тут и Наина Иосифовна со сковородкой скворчащих котлеток подоспела. Часа через два заждавшаяся съемочная группа вынесла бесчувственного Митю из квартиры будущего первого президента России. На лестничной площадке они столкнулись с Зюгановым, обитавшим в том же доме.

– Кого несете? – бодро спросил Геннадий Андреевич.

– Свободу слова, – пошутили телевизионщики.

– Не уроните! – весело предостерег будущий лидер КПРФ.

Выслушав отчет о провале задания, в «Останкине» вздохнули с облегчением и доложили наверх, что интервью было сорвано в результате неадекватного поведения Ельцина и безответственности пошедшего у него на поводу корреспондента ЦТ Кувандыкина Д. В., немедленно уволенного за вопиющий непрофессионализм. Так Митя оказался сотрудником радиоузла «почтового ящика», затерянного где-то на границе зоны рискованного земледелия и вечной мерзлоты. Ниже падать некуда, хуже только стенгазета жилищно-эксплуатационной конторы в Воркуте. Но жизнь – великая сказочница, придумывающая такие повороты судьбы, что Андерсен и братья Гримм на том свете рыдают от зависти.