На свой первый эфир я все-таки опоздал, мы тогда еще жили с мамой Катей на Ореховом бульваре, и я просто не рассчитал время. Жеребкова ждала меня возле бюро пропусков, явно нервничая.

– Вы Ригин?

– Он самый.

– Ай-ай-ай!

Критически осмотрев мой рабочий костюм, в котором я читал лекции студентам, Галя потащила меня по коридорам, на ходу инструктируя: работать на вторую камеру, смело вступать в дискуссию, говорить по возможности кратко, избегая непарламентских выражений. В студии на фоне задника – полок с книгами – у же сидели три гостя, среди них я узнал хмурого Андрея Туркова и оживленного Станислава Лесневского, а вот третьего, директора музея Спивака, я видел впервые, но он мне сразу не понравился. Жеребкова толкнула меня на свободный стул, патлатый паренек, подскочив, прицепил к лацкану петличку, а гримерша молниеносно попудрила мое лицо, объяснив:

– Чтобы вы не блестели.

– Он будет у нас блистать! – скаламбурил веселый Лесневский.

– Мотор! – раздался повелительный женский голос. – Работаем!

И началось. Спивак, кучерявый человечек с лицом потомственного провизора, долго и нудно проклинал большевиков, безжалостно терзавших, травивших и моривших голодом несчастного автора «Скифов». Менжинский, сволочь, дал разрешение на выезд в Финляндию для лечения лишь в день смерти поэта. Издевательство!

– Спиваков дедушка у Менжинского как раз служил, – подмигнув, шепнул мне на ухо Лесневский.

– А пролеткультовец Струве на вечере поэзии в Доме печати назвал Блока мертвецом, – мрачно добавил Турков.

– Но ведь поэт согласился с ним… – в ставил я. – «Как трудно мертвецу среди живых…» Помните?

– Он умер от «воспаления сердца», не мог видеть того, что происходит с Россией, которую любил все душой! – задохнулся от пафоса внук чекиста.

– Вы о какой России? – спросил я.

– О коренной!

– Тогда почему же Блок всех призывал слушать музыку революции?

– Это другое.

– А почему он работал в комиссии по расследованию преступлений царского режима? Кстати, там был неплохой паек.

– При чем тут паек? Он умер от голода! Заморили, мерзавцы!

– Ну-ну, не преувеличивайте, коллега! – блеснул лысиной Лесневский.

– Давайте ближе к фактам! – глянул на меня из-под лохматых бровей Турков.

Сообща вспомнили, что, в отличие от других литераторов, в самом деле недоедавших, поэт состоял на советской службе, а следовательно, получал продукты по разнарядке. К тому же супруга его Любовь Дмитриевна была дамой хваткой, с большими связями, да и Нолле-Коган регулярно отправляла из Москвы Блокам в Петроград продовольственные посылки. Я осмелел и напомнил о том, что Александр Александрович неоднократно обращался к видному питерскому венерологу Пекелису, значит, причина рокового недуга и ранней кончины все-таки не голод, а вино и страсть, смолоду терзавшие жизнь великого мистика, не чуждого общения с ночными феями. Не зря же он с таким знанием дела в поэме «Двенадцать» описал их профессиональные проблемы:

…И у нас было собрание…

Вот в этом здании…

…Обсудили – Постановили:

На время – десять, на ночь – двадцать пять…

…И меньше – ни с кого – не брать…

…Пойдем спать…

Услышав такое, Спивак позеленел и снова принялся клясть совдепию, глядя на меня так, будто именно я убедил чекистов не пускать Блока за рубеж на лечение. Турков мрачно кивал, и только Лесневский, подмигнув, шепнул мне в ухо:

– Далеко пойдете!

Уверенный, что оскандалился и страшно подвел Галю, пригласившую меня на передачу, я хотел после эфира незаметно исчезнуть из студии, даже не стерев пудры, однако в дверях меня перехватила миниатюрная стриженая брюнетка с темным пушком над верхней губой. Это была Роз-Мари, Роза Михайловна Марьюшина, режиссер программы.

– Господи, наконец-то! – воскликнула она, прижав руки к груди.

– Что-о?!

– Наконец-то у меня в эфире появился настоящий русский интеллигент со свежим мнением, умеющий спорить и отстаивать свою точку зрения! Вы нам очень понравились, Всеволод Иванович!

– Я рад.

– Вы хорошо говорили. По делу. Не то что эти рыдальцы. И у вас есть волосы. Как же мне надоели лысые зануды! Я смущенно улыбнулся, не зная, как реагировать.

– А не хотите ли, Всеволод Иванович, попробоваться у нас в качестве ведущего? – неожиданно предложила Роз-Мари.

– Ну что вы! У меня нет опыта. Я же не артист…

– Бросьте! А кто артист? Познер? Флярковский?! Дибров? Фигляры! Лекции студентам читаете?

– Читаю.

– Ну вот! Любой преподаватель – артист по определению. Попробуемся?

– Почему бы и нет…

– Жеребкова вам позвонит! Вам понравилась наша Галя? – Она подозрительно посмотрела мне в глаза.

– Вы все здесь очень симпатичные.

– Ответ правильный.

Когда я вернулся домой и рассказал Инь, что мне предложили стать ведущим на «АРТ-канале», она долго смеялась над этой шуткой, потом, все-таки поняв, что ее не разыгрывают, покачала головой:

– В таком случае тебе нужна другая стрижка.

Я-то по наивности думал, что меня будут долго готовить, школить перед первым эфиром, возможно, даже пошлют на какие-нибудь ускоренные курсы. Святая простота! Ничего подобного. Сначала про меня просто забыли на несколько месяцев, жена даже перестала подтрунивать над моим доверчивым ожиданием. И вдруг как-то вечером позвонила Жеребкова:

– Всеволод Иванович, послезавтра в 15:30 эфир.

Сможете?

– Да… А какая тема?

– Особняк Щапова на Бауманской улице.

– А что с ним не так?

– Сносят. Исторический памятник!

– Может, в другой раз? Я плохо знаю архитектуру.

– Не берите в голову! Я вам все напишу. Приезжайте пораньше, часа в два. Тракт прогоним.

– Что?

– Объясню на месте. Только не надевайте ничего в мелкую полоску. Ждем!

Как не волноваться? Интернет в ту пору я только осваивал, Википедия едва народилась, а о Шехтеле в моей библиотеке ничего не нашлось. Я позвонил Шуринову, он на нашем курсе лучше всех разбирался в архитектуре и мог водить экскурсии по Москве, чем, кстати, и взял Ленку Ершову. Он звал ее на свидание, однокурсница нехотя соглашалась, они бродили по столице, и Петя рассказывал ей про тот или иной дом: кто построил, кто владел, кто там жил… Она слушала, постепенно привыкала к нему и в конце концов вышла замуж.

– Дом Щапова на Немецкой улице? – воскликнул Шурин. – Ну как же! Это самая первая работа Шехтеля, она даже подписана не им, а Комаровским. Особняк известен прежде всего тем, что возле него пристукнули Баумана.

Погоди, перейду в другую комнату… Слышишь?

– Да.

– Как ни странно, Бауман был не евреем, а немцем, что его, конечно, не оправдывает. Рабочий щаповской фабрики Михалин увидел, как тот срывает с конторского крыльца царский флаг, схватил чугунную трубу и съездил гаду по башке. Я бы сделал то же самое! Потом там доску повесили: мол, пал от рук черносотенца, агента царской охранки. Везде этим чубайсам черносотенцы мерещатся!

– А что с домом-то теперь?

– Понятия не имею. Год назад еще стоял.

Я решил копнуть и на следующий день с утра помчался в Историчку, монографий о Шехтеле тогда было еще раз-два и обчелся, но в периодике нашлось много интересного, в том числе и про дом Щапова. Потом я съездил на Бауманскую. Надо же, сколько лет крутился в этих местах, постоянно ходил мимо особняка с затейливыми башенками и мемориальной доской, понятия не имея, что это первое творение великого Шехтеля. Теперь дом стоял облупившийся, пустой, с выбитыми стеклами и худой крышей, да еще был обнесен забором из металлического профиля, а это верный признак: со строением собираются сделать что-то очень нехорошее.

Утром Инь отутюжила мои выходные брюки, отпарила на пиджаке пятно, которое я посадил еще на банкете по поводу моей защиты, потом мы долго выбирали из пяти моих галстуков подходящий к голубой сорочке и сошлись на темно-синем в белую полосочку. В Большой Харитоньевский переулок жена повезла меня на машине, чтобы я не запачкал ботинки и не помял кепкой прическу.

Была вторая половина ноября, но с утра повалили такие хлопья, будто природа решила за несколько часов выполнить план по снегу за всю зиму, еще не начавшуюся. Деревья вскоре превратились в белые шары, напоминающие огромные одуванчики. Головы и плечи пешеходов были так запорошены, что казалось, все москвичи, женщины, дети, мужчины, как по команде, повязали белые пуховые шали. Москва намертво встала в пробках. Дворники на лобовом стекле еле успевали выскабливать глубокие амбразуры, сквозь них была видна улица, забитая мигающими и сигналящими сугробами разной величины и конфигурации – в зависимости от марки засыпанного автомобиля.

– Это конец! – простонал я, глядя на часы. – Второго опоздания мне не простят.

– Нет, это только начало! – возразила жена и въехала на тротуар, пугая пешеходов, похожих на пингвинов-альбиносов.