В которой главный герой попадает в одна тысяча восемьсот девяностый год, прямо к Дому с химерами, решает раз и навсегда покончить с проклятым щитком в момент его монтажа — и получает от бронзовой жабы окорот в духе уборщицы из заводской столовки.

Молодая женщина в шляпке с лентой завизжала так пронзительно, что от соседнего дома, с того конца переулка, оторвался серый длинный взъерошенный пёс и рванул бежать прочь, заскользив лапами по мокрому булыжнику. Дядя Жора, стоя посреди мостовой в первобытных шкурах, с копьём в одной руке и с черепом саблезубого тигра под другой мышкой, попытался изобразить рукой жест успокоения.

Жест не помог. Жест, по правде, не очень-то и мог помочь, поскольку рука у Дяди Жоры была в шкурной перчатке-рукавице (мерийной костюмерши, ещё канарской), и снизу у этой рукавицы свисал длинный шнурок с привязанной к нему медвежьей костью.

—Святые угодники, — выдавила женщина наконец, прижав одну руку в перчатке к шляпке, а второй продолжая держать смешной маленький складной зонтик. — Святые угодники! Юная барышня визжать перестала и теперь крестилась.

—Барышня, — сипло сказал Дядя Жора, и сам услышал, как нелепо звучит у него этот старорежимный обращенье, — барышня, не пугайтесь вы так. Я — мирный. Я не дикарь. Я просто... из театра.

Слово «театр» Дядя Жора сказал с особенной серьёзностью, потому что только что, краем подсознания, его осенило. Раз уж его за актёра приняли в одна тысяча девятьсот шестьдесят шестом, то и в восемьсот девяностом возьмут — кто их разберёт, эти времена, везде есть искусство.

—Из театра? — переспросила барышня, слабея.

—Из театра. С представления. Гримом, видите, не успел смыться. Спешил. Простите Бога ради. Не пугайтесь.

Барышня, ещё дрожа, попыталась поправить шляпку. Шляпка от пережитого визга косо съехала на ухо. Барышня посмотрела на копьё. Посмотрела на череп. Посмотрела ещё раз на Дядю Жору.

—А копьё, — сказала она осторожно, — копьё-то у вас зачем?

—Реквизит, — твёрдо ответил Дядя Жора. — Несу в реквизиторскую. И череп. И всё. Покажу — и сдам. Сейчас вот направо за угол и сдам. Простите, что напугал.

—А-а-а, — успокоенно протянула барышня, и в её больших серых глазах постепенно стало проступать вместо ужаса нормальное любопытство образованной девушки конца девятнадцатого века. — А что за пьеса, позвольте узнать? Я как раз театры... я обожаю. Я в этом году видела на Думской «Грозу»...

—«Грозу», — сосредоточенно подтвердил Дядя Жора, у которого школьная программа из глубин памяти ещё помнила слово «Островский». — «Грозу» я тоже... видел. А у нас сейчас, простите, экспериментальное. Из жизни первобытного человека. Про охоту, всё такое. Современный извод.

—Современный?

—Современнейший. Авангард. Вы, барышня, ещё услышите.

Барышня кивнула, как умные барышни кивают на непонятное. Дядя Жора, тем временем, успел оглядеться. Он стоял на коротком, узком, по-старорежимному уложенном булыжнике переулке. По одну сторону — фасад дома с лепниной, с медной табличкой «Меблированные комнаты Г.А. Феодорова», под которой ниже мелкими буквами: «Дешево и удобно. Имеется самовар». По другую сторону — стена из тёмного кирпича, с обшарпанными афишами в нижней части; на одной из афиш Дядя Жора, не поверив глазам, прочёл — «Театральная антреприза Г.Л. Соловцева. Драма А.П. Чехова „Дядя Ваня“. Премьера». На углу — тумба с круглыми наклеенными бумажками-объявлениями. В перспективе переулка — изгиб мостовой, ещё фасад, ещё фасад, и где-то совсем недалеко — Дядя Жора по привычке узнал по углу крыши — Дядя Жора готов был поклясться, что узнаёт.

«Это, — медленно сообразил он, — это ж в двух шагах от Банковой. Я ж тут рядом. Я ж тут — около Дома с химерами».

И в эту секунду в голове у него очень ясно, очень чётко, очень мужицки выстроилась мысль.

* * *

Мысль была такая.

Раз он в одна тысяча восемьсот девяностом году — а на табличке снизу афиши действительно стояла дата, «1890», — а Дом с химерами как раз в одна тысяча восемьсот девяностом году отстраивается Владиславом Городецким (об этом и Жека ему в пещере как-то поминал, что и в моей Земле его прапрадед в этот год электричество в первый дом провёл), — то значит, что в этот самый момент, может быть, в эту самую неделю, Владислав Городецкий своими прозрачными, а тогда ещё абсолютно крепкими руками, ставит у себя в квартире тот самый артефактный щиток. Тот самый. Из-за которого вся эта мутота с проклятиями и началась.

И значит, если успеть — Дядя Жора похолодел от ясности своей собственной мысли, — если успеть, можно этот щиток испортить ровно в момент его монтажа. Когда щиток ещё не подключён, когда он ещё ничего не делает, когда он не сросся с Домом, не пропитался ста годами электричества, не стал реликвией. Можно его — отверткой. По контактам. По проводам. Можно лягушку в верхнем углу — Дядя Жора прикинул, можно её, если что, и отковырять. Можно фарфоровую пробку треснуть. Можно перерезать ту медную проволочку, на которой держится главное.

Если щитка не будет — не будет и проклятий. Не будет того узла, через который они на Жору в его веке привязаны. Не будет — Жора решительно подвёл итог в голове — этой бесконечной болтанки между эпохами. И, может быть, само собой, отвалится и то, что сейчас на нём висит. Может быть, он не будет больше ждать звонков с невозможных номеров. Может быть, его вернёт домой ровно в тот вечер, который он не доехал до Лизки.

«Иду, — подумал Дядя Жора. — Иду на Банковую. Сейчас. Пока я здесь и пока он строится. Это, — сказал он сам себе твёрдо, — мой единственный шанс».

И, поправив на голове свою кепку, повернулся к барышне.

—Прощайте, — сказал он. — Дайте Бог здоровья. Простите, что напугал. И, простите, как короче на Банковую отсюда пройти?

—Прямо до угла, потом направо, потом вверх, и через два квартала вы там, — заученно ответила барышня. И, помолчав: — А вы там кому, простите?

—Так, — туманно сказал Дядя Жора. — По театральному делу. Очень спешу.

И, поклонившись ей, поковылял в чунях по мокрому булыжнику в указанную сторону.

Барышня смотрела ему вслед, всё ещё сжимая в одной руке зонтик, а другой — поправляя шляпку. Когда Жора скрылся за углом, она, по канону всякой барышни конца девятнадцатого века, побежала рассказать об этой чудной встрече тёте Сонечке, а тётя Сонечка через два дня рассказала об этом по всему городу, и в киевском историческом архиве впоследствии (если кто-то стал бы рыться) можно было бы найти краткое упоминание: «Лето 1890. В районе Лютеранской улицы наблюдалось появление неопрятного субъекта в звериных шкурах, который выдавал себя за актёра современного театра и удалился в направлении Банковой улицы». Но никто не рылся.

* * *

До Банковой Дядя Жора дошёл за десять минут.

По дороге его, надо признать, обошли вниманием не все. Один господин в цилиндре, увидев Жору, замер на месте и долго смотрел вслед, забыв даже пыхнуть трубкой. Какая-то нянька с ребёнком ткнула пальцем и тут же шёпотом начала объяснять, что это «балаганщик с Подола, не пугайся». Две хорошенькие гимназисточки, поравнявшись с Жорой, сначала вздрогнули, потом захихикали, потом, переглядываясь, обогнули его широким кругом. Один пожилой швейцар на крыльце, заметив череп смилодона у Жоры в руке, перекрестился и пробормотал что-то про «нечистого».

Дядя Жора, опытный за два дня, на все эти реакции отвечал ровной кепкой и спокойным шагом. К чужому удивлению он уже привык.

Дом с химерами — Дядя Жора готов был сразу узнать его издалека, ещё за два квартала, — Дом с химерами в одна тысяча восемьсот девяностом году выглядел совсем не как тот, к которому Дядя Жора был привычен. Во-первых, он был ещё не достроен. Часть фасада до второго этажа была закрыта строительными лесами — деревянными, грубыми, с трапиками и подвесными люльками, на которых что-то поднимали и опускали мужики в холщовых рубахах. Во-вторых, фасад был ещё свежий — кирпич не потемнел, штукатурка не обветрилась, и каменные звери на карнизах, хотя уже стояли все, ещё блестели свежеотмытой влагой ваятельского ремесла. Они были — Дядя Жора, проходя под ними, поднял глаза — те же. Те самые. Те самые жабы, те самые драконы, те самые львы с лошадиными хвостами. Только без столетней пыли. Молодые.

Но самое главное было — у парадного входа.

У парадного входа стояли два мужика в чёрных передниках, а за ними, в большом деревянном ящике, аккуратно сложены были — Дядя Жора, узнав их издалека, ускорил шаг — большие катушки чёрного медного провода в шёлковой оплётке, фарфоровые ролики-изоляторы, набор пробок, целая стопка длинных деревянных коробов под прокладку проводки, и три новых, гладких, не успевших ещё пожить, бронзовых щитка. Один из щитков сверху отличался от других. У него по углам шли четыре маленьких бронзовых фигурки. В верхнем правом углу — Дядя Жора заметил с расстояния пяти шагов и у него ёкнуло сердце — сидела маленькая бронзовая лягушка.

Та самая.

* * *

—Эй, любезный, — окликнул Жору один из мужиков, бородатый, в чёрном переднике, с расчёской в руке (видно, мастер). — Куда лезешь? Сюды нельзя. Тут работы ведутся.

Дядя Жора, прошедший за два предыдущих дня (а если считать от первобытной пещеры — за три) школу международного общения с самыми разными режимами и национальностями, не растерялся. Он остановился. Принял солидное выражение. И, демонстративно вытащив из своей потёртой сумки большую отвёртку с шестигранной ручкой, поднял её над собой так, как поднимают удостоверение.

—Я по электрической части, — серьёзно сказал он. — Из мастеров. К Владиславу Владиславовичу. По щитку.

Бородатый мастер задумался. Расчёску он на всякий случай опустил.

—Ты мастер?

—Мастер. Из мастеров. По проводке. Звали меня.

—А чего в шкурах? — недоверчиво спросил мастер. Сзади него, любопытствуя, выглянул второй мужик — помладше, явно из крестьян, в более простой холщовой рубахе и в лаптях, с потёртой картузом на затылке. У этого второго в глазах был чистый, доверчивый, восторженный интерес ко всему происходящему — обычный для крестьянина, впервые попавшего на электрические работы в столицу.

—А, — Жора махнул отвёрткой. — Это форма. Профессиональная. У нас, у мастеров по электрической части... — он на секунду затруднился и быстро закончил, — заграничных, у нас, у заграничных мастеров, такая форма принята. С шестнадцатого века.

—Заграничных? — поднял брови мастер. — А ты сам откуда будешь?

—Из Стокгольма, — нашёлся Дядя Жора. — То есть нет. Из Австралии. Точнее, я в Австралии родился, а в Стокгольме обучался. Швеция тоже была. Я везде работал. По всему миру. Где надо электричество — там я.

Бородатый мастер обернулся к младшему. На крестьянском лице у того уже стояло выражение полного восторженного доверия. Что Австралия, что Стокгольм, что Швеция — для крестьянина это было всё в одном ряду, в ряду заграничных мест, откуда привозят непонятные удивительные вещи и где живут необыкновенные удивительные люди. И если этот человек в шкурах говорит, что он оттуда, — значит, действительно оттуда. У них там, видно, так и есть.

Мастер вздохнул, как вздыхают взрослые перед ребёнком.

—Из Австралии он, — медленно сказал мастер, обращаясь к младшему. — Слышь, Митяй. Из Австралии. Понимаешь?

—Из Австралии, — благоговейно повторил Митяй.

—У них там, видишь, все так ходют. В шкурах. Это у них рабочая форма у электриков. С шестнадцатого века. И копья у них.

—И копья, — кивнул Митяй.

—А копья им зачем? — мастер вопросительно поднял брови на Жору. — Для виду? Или работают они ими?

—Для защиты от бродячих собак, — твёрдо ответил Дядя Жора. — У нас в Австралии собаки бродячие — страшные. Динго называются. Кусаются. Так что у нас, у электриков, всегда копьё при себе. Положено.

—Понимаешь, Митяй, — обратился мастер опять к младшему. — В Австралии собаки страшные. Динги. Кусаются. У них там электрик без копья на работу не выйдет. Положено.

—Положено, — благоговейно подтвердил Митяй и чуть отступил, давая Жоре дорогу.

—А череп? — мастер всё же был мастер и просто так посетителей не пускал. — Череп зачем?

—Череп — это от собаки, — спокойно объяснил Дядя Жора. — Самой страшной. Которую я в Австралии лично вот этой отвёрткой убил. Знак квалификации. У нас, в Австралии у электриков-мастеров — каждый свой череп положено иметь. Кто без черепа — тот не мастер.

—А лицензия есть? — на всякий случай спросил мастер.

Дядя Жора, понимая, что лицензию из австралийского профсоюза электриков он сейчас, в одна тысяча восемьсот девяностом году, без подготовки не предъявит, — достал из сумки то, что у него было наиболее похожего на документ. А именно — индикатор. Тонкую отвёртку с прозрачной рукоятью, в которой сидела маленькая неоновая лампочка.

—Вот, — сказал он, подняв индикатор к небу. — Это австралийский цеховой знак. Видите, лампочка внутри?

Мастер с Митяем благоговейно посмотрели на лампочку. Лампочка внутри индикатора, понятное дело, не горела — для её свечения нужна была работающая электрическая сеть, а сетки в этом доме, ну, ещё не было, и лампочка в индикаторе была просто стеклянной колбочкой с тремя проволочками внутри. Но мастер и Митяй стеклянной колбочки в металлической отвёртке в одна тысяча восемьсот девяностом году не видели в принципе. Они оба замерли, как замирают перед чудом.

—Стеклянное колечко, — пробормотал Митяй. — С нитями внутри. Это что же... это что же она такое?

—Это, — внушительно объяснил Дядя Жора, — наша австралийская электрическая лампочка нового образца. У вас здесь скоро такие повсюду будут. Учитесь, ребята, у нас, заграничных. Можно пройти?

—Дикари они и есть дикари, — наконец вынес вердикт бородатый мастер, обращаясь Митяю. — Хоть и в электричестве знаются. Что ты с них, заграничных, возьмёшь. Хорошо хоть, на работу пришёл. Проходи, мастер, к Владиславу Владиславовичу. Они на третьем этаже, в кабинете. Только сапоги вытри. То есть нет, чуни вытри. По чистому идём — там полы крашеные.

—Спасибо, добрые люди, — серьёзно сказал Дядя Жора и ступил на крыльцо.

* * *

В подъезде Дома с химерами всё пахло свежим деревом, мелом, известью и, отдельной нотой, тем самым лаком, которым в киевских квартирах конца девятнадцатого века покрывали паркеты. По стенам, на свежеположенной штукатурке, лесенкой шли тонкие линии — Дядя Жора, специалист, сразу узнал — это шла прокладка электропровода. Деревянные короба, в которых должен будет лежать провод, ещё не были закрыты, и из них торчали хвостики голой меди. Это значило одно: проводка ещё не подключена. Сети нет. Щитки не работают.

Это значило — у Дяди Жоры в груди застучало — что у него есть шанс.

Маленький, очень узкий, но шанс. Если он успеет сейчас, пока работники ещё внизу и пока в квартире Владислава Владиславовича никого, кроме самого Владислава Владиславовича, не оказалось, испортить тот щиток до того, как его подключат, — он, возможно, выйдет отсюда чистым. Без проклятия. Без звонков с невозможных номеров. Без всего.

Он поднялся на третий этаж — медленно, стараясь, чтобы чуни не очень шлёпали по чистому паркету. Дверь нужной квартиры он, что характерно, узнал сразу — она была та же самая, дубовая, тяжёлая, только без бронзовой таблички (та табличка появится позже). Дверь была приоткрыта. Из квартиры доносился ровный, спокойный, размеренный мужской голос, что-то с кем-то обсуждавший.

Дядя Жора, прижавшись к косяку, осторожно глянул в щель.

В коридоре, по которому Жора в своём собственном веке столько раз ходил, стоял он. Тот самый. Только живой.

Владислав Городецкий.

Был он, как и положено, в сюртуке. Только сюртук был не прозрачный, не зыбкий, не подрагивающий по краям. Сюртук был хорошего тёмно-серого сукна, по фигуре, с цепочкой от часов поперёк жилета — той самой цепочкой. Бородка у Владислава Городецкого была — та самая клинышком, седоватая. Только не седая по-стариковски, а так — чуть тронутая, не больше. Лицо — то самое узкое, гонористое, насмешливое. Только живое. С румянцем. С блеском в глазах.

Перед Владиславом Городецким стоял ещё один мужик, в кожаном фартуке, с какими-то чертежами в руках. Они вместе что-то рассматривали — водили пальцами по схеме, что-то обсуждали. Дядя Жора, у которого в груди стучало уже совсем плохо, понял: щиток ещё не поставили на стену. Они только обсуждают, куда его ставить.

Это значит — Дядя Жора похолодел — щиток сейчас лежит где-то рядом. Не на стене. На полу. В коробе. На столе. Где угодно. Может, его и вовсе ещё не принесли в эту квартиру; может, он внизу, в ящике у бородатого мастера.

—Голубчик, — обратился неожиданно к Жоре Владислав Городецкий из коридора, не оборачиваясь, по голосу определив, что в щели за дверью стоит кто-то новый. — Голубчик, что вы там в дверях. Заходите, раз пришли. Чем могу быть полезен?

Давеча перечитал первую книгу цикла «Право на Вселенную» — «Отстойник».

https://author.today/work/145330

К собственному удивлению обнаружил, что всё не так уж плохо. Более того — вполне себе интересно. Хотя, возможно, я и несколько предвзят.

Тем не менее рискну рекомендовать.

Следующая — третья книга цикла «Фронтир» — уже в работе.